О ревности и рефлексиях

      Саша нервно тарабанил пальцами по столу. Чертов Ваня не брал трубку целую вечность. Полчаса, на самом деле, но кто бы считал. Лично для него, минуты тянулись омерзительно долго, и нервное напряжение давало о себе знать почти забытой тягой к сигаретам (бросил ведь, и начинать не стоит) и вторым наполненным стаканом благородного высокоградусного напитка.       Алкоголь обжигал горло и ни капельки не помогал придти в себя. Он не знал, что ему делать. Имел ли он право предъявлять что-то. Требовать отчётов. Волноваться. И так уже напортачил. Чуть не испортил всё своей ненужной ревностью. Но, блять, как можно было оставаться спокойным? Как можно было легко отпустить человека, который за столь короткое время стал самым дорогим и родным до безумия? Он не святой. Не идеальный, черт бы всех побрал. За плечами столько дерьма, сколько другим и не снилось. Он сам прошёл через всё то, что сейчас переживает Ванька. Только он был мелким и слабым, и рядом не было никого, на чьё плечо можно было бы опереться. У него никого не было. Ни верных друзей, ни места в жизни, ни ебучего смысла проживать вообще эту чертову жизнь. Но он справился. Научился быть собой. Через боль, слёзы, кровь (сначала свою, а потом и чужую — всё приходит с опытом). Через «не могу».       И броню смог отрастить почти на зависть. И вот, один человек, и всё снова летит к чертям. И лезет наружу давно забытое и запретное собственническое «моё». Моё и никому не отдам. Только это неправильно. Понимает, но ведь сердцу не объяснишь, что получать всё желаемое можно только в сказках.       Просто… Он ведь может побыть эгоистом ещё немного?       Когда стрелки часов остановились на половине второго, Саша резко выдохнул, опрокинул в себя остатки виски и потянулся к телефону. Пусть он идиот и кретин. Пусть. Но если Ваня не с ним. Если с Ваней, и правда, что-то случилось. Он никогда себе не простит своё бездействие.       Чёрт, как же не вовремя Порчанский свалил из Питера…       Мирон не брал трубку раздражающе долго, но, только услышав хриплое «Да», Якс моментально понял — Евстигнеев не там. Блять.       — Не разбудил? — На другом конце трубки явно замешкались. Саша уловил короткий смешок узнавания и тоже нервно ухмыльнулся — безумие какое-то.       — А что? Хотел поболтать о погоде на завтра, а не с кем?       — Боюсь, мы недостаточно близки для таких личных тем, Мирон Янович.       — Охуеть, как официально. Слушай, прости, не помню твоего отчества. Переживёшь?       — Пару ударов по роже пережил и с этим справлюсь. — Идиотизм. Нужно было переходить к теме, но слова никак не находились.       — Я извинился. Повторять не буду.       — Я помню. Это не мне было нужно, так что… Похуй, сам знаешь.       — Знаю, что не тебе. — Фёдоров замолчал, будто бы перебирая в голове что-то очевидное только ему, и устало спросил: — Так зачем звонишь?       — Ваня ведь не у тебя, так?       — Нет.       — Можешь прозвонить его друзей? Я мало кого знаю.       — Блять. Саш, какого хуя произошло?       — Произошло то, что после встречи с тобой он сказал мне, что едет домой, и пропал. Телефон не брал, сейчас уже отключен. Что у вас случилось, Мирон?       — Блять. — Якс слабо поморщился. Не всё так просто, да, Мирон Янович? Так вы просто друзья или… — Как давно он пропал?       — Мы созванивались в районе восьми. Практически в полдевятого, если точнее. Я пришёл домой в начале первого, и его всё ещё не было.       — Погоди, ладно? Я позвоню Храмову и парням из нашей команды. Потом тебя наберу.       — Окей. Я жду.       Как могло время тянуться ещё медленнее? Чёрт возьми, ему и правда показалось, будто стрелки застряли, как приклеенные, проскочила даже тупая мысль, что часы сломались, но десять минут спустя телефон, наконец, зазвонил.       — Саш. Его никто не видел.       Чужая тихая паника отзеркалила его собственную. Руки мелко задрожали. Блять, а что если… В голову лезли отвратительные, страшные картинки. То, чего не должно было случиться. Никогда. Саша не позволит ему… Глубокий вдох на гране истерики. Нельзя. Даже думать об этом нельзя.       — Что ты сделал? Что ты ему сказал?       — Блять, Якс… Он не стал бы… Сука. Нет, он…       — Чёрт, заткнись!       — Я сейчас приеду к тебе, окей? Сразу же звони, если он объявится.       — Ты здесь нахуй никому не упёрся, ясно?!       — Ты сам мне позвонил! Так что засунь в пизду свою хуёву ревность, окей?!       — Блять…       Короткие гудки и быстрые удары сердца. Саша вскочил на ноги и заходил по кухне, слепо натыкаясь на предметы мебели и не обращая на это никакого внимания. Прав. Он прав. Но почему так хотелось врезать по этой наглой скрытной роже?!       Нужно было заняться чем-то продуктивным, и Якс засел за телефон, обзванивая знакомых барменов. Он ведь мог просто пойти и напиться с горя, не так ли?       Но, сука, в Питере тысячи баров… Какой?       Длинный звонок в дверь практически подарил ему надежду, но вместо Евстигнеева на пороге стоял Фёдоров. Какой-то бледный и, кажется, даже посеревший. Саша молча посторонился, пропуская его внутрь, и только когда Янович переступил порог, не выдержал и схватил его за грудки, вдавливая в стену:       — Что. Между. Вами. Случилось?       — Отпусти меня, блять.       — Я тебя не отпущу, пока не получу ответ на свой вопрос. Мне повторить? Или ты всё же расслышал?       — Тебя это не касается.       — Это касается Вани, а значит и меня, понятно?!       — Неужели так в себе не уверен, а?       — Сука!       Саша резко отпустил чужую толстовку и развернулся на 180 градусов, пытаясь унять накатившую агрессию. Блять, что же он творит-то…       — На кухню пустишь или тут посидим? — Он бы ответил на это коротким ударом будь это действительно подъёбка, но в голосе Мирона ни капли сарказма. Только волнение и усталость. То же самое, что сейчас у него внутри. И Якс только глубже задышал и, не говоря ни слова, сгорбившись, прошёл вглубь квартиры. Янович скинул обувь и куртку и последовал за ним.       — У тебя сигареты есть? — Саша вытащил пепельницу из дальнего ящика, неаккуратно поставил на стол, едва не сбив свой стакан, и вопросительно посмотрел на гостя. Фёдоров достал запечатанную пачку и ещё одну, опустошенную наполовину и, достав себе одну, плюхнул их на стол.       Они оба молча закурили, стараясь не смотреть друг на друга. Напряжение в воздухе было настолько густым, что в нём бы затерялся пресловутый Ёжик. «Ёжик в напряжении». Сука.       — Я обзвонил парней, Лёша сейчас пробивает их общих знакомых. Анька мониторит, но к ней он тоже не приезжал. Дарио с Илюхой сейчас в отпуске — я не стал им звонить. Тусовка Backstage также без понятия, где он.       — У меня меньше контактов. Пошёл по знакомым чувакам из ближайших баров — его нет. Но их целая прорва, сам понимаешь. Не знаю, мог бы он тупо свалить бухать, никого не предупредив?       — Я… Да. Нет. Не знаю, блять. Ничего не знаю. Какая-то пустота в башке. — Мирон нервно провёл рукой по бритому затылку и, в очередной раз, затянулся. Блядская откровенность…       — Будешь? — Саша качнул головой в сторону початой бутылки и Фёдоров слабо кивнул. К имеющемуся на столе прибавился ещё один стакан. Они выпили, почти синхронно морщась и «закусывая» сигаретным дымом, и, наконец, посмотрели друг другу в глаза. Слишком много боли для друга, Мир…       — Ударить хотел? — Фёдоров криво ухмыльнулся, затушил окурок в пепельнице и встал из-за стола, разминая шею. — Так, может, ударишь? Может, нам обоим легче станет.       — Пожалуй, я совсем не хочу, чтобы тебе полегчало. Садись.       — Я его поцеловал.       Тело среагировало быстрее, чем мозг. Среагировало удушливой злобой и глухим отчаянием. Среагировало споткнувшимся пульсом и резким ударом в челюсть, от которого Мирон отлетел назад, ударяясь поясницей о столешницу, и сполз вниз, тупо уставившись в пол с дурацкой улыбкой.       Саша застыл, отгоняя красную пелену, вставшую перед глазами, и, внезапно для самого себя, тихо и истерично рассмеялся.       — Значит, ты его…       — Значит. Значит я его. Только… Я не знаю, правда. Я сам себя не понимаю, и это уже не важно. — Мирон поднял голову, слизнул кровь с разбитой губы и протянул руку. — Он с тобой, так ведь?       Якс помедлил немного и, крепко сжав предложенную ладонь, рывком поставил Фёдорова на ноги.       — Ты такой дебил, Мирон. Просто нереальный дебил. Ты его не достоин, блять. Хотя нет - вы блять похожи. Два рефлексирующих долбаёба, господи, и за что мне это?!       — Что?       Мирон непонимающе уставился на него, приподняв бровь, и этот жест развеселил Якса ещё больше. И похуй, что это не смех, а гребаная истерика.       — Вы сегодня поговорите. Мы найдём этого идиота и вы нормально поговорите, потому что я так больше не могу. Я не смогу сказать тебе это сам. Я не святоша, понял?       — Блять, Саш, какого хуя?       — Мирон, кто для тебя та девушка?       — Что? Ты что, долбанулся совсем? Какая девушка?       — Настя, да? Или как там её?       — Настя? Причём тут… Блять, она моя старая подруга. Очень хорошая подруга. Причём тут… Я не понимаю нихуя.       — Не важно. Просто - не сейчас. Чёрт.       Саша схватился за бутылку и, сделав большой глоток, закашлялся до слёз, выступивших в уголках глаз.       Фёдоров сузил глаза, отобрал у него бутылку и молча сел и разлил жидкость по стаканам:       — Я обзваниваю больницы, окей? Пробей его по ментовкам пока.       — Хорошо. Да, хорошо.       Секунды, минуты, часы и бесконечные вопросы в телефонные трубки. Время вязкое, как кисель, облепившее их сгорбленные тела. Одно волнение на двоих. И общая безысходность по венам.       Душный дым. Вторая откупоренная бутылка. Нервные коты, явно ощущающие состояние хозяина.       Мрачная тишина, когда больше некуда звонить.       — Тебе бы поспать. Выглядишь отвратительно.       На часах семь утра и Мирон, и правда, больше похож на зомби, чем на человека.       — Ты себя-то видел? — Фёдоров криво усмехнулся и сделал очередной глоток. — Ты даже для трупа чересчур жалок.       — Тебе просто мешки под глазами обзор закрыли, мудила.       — Ебать, ты юморист. Может, из барменов пойдёшь в стэндаперы?       — В хуяперы, блять. Схожу в душ… Не сдохни до моего возвращения.       — Ну, уж я постараюсь.       Горячие струи, и, вместе с каплями пота и пылью, с тела смылась привычная маска. Лицо исказилось. Саша вцепился зубами в собственную ладонь, чтобы не расклеиться, как девчонка. Взрослый мужик, блять. Не привыкать ведь отпускать. Но перед глазами теплая улыбка, длинные забитые пальцы и закушенная губа. Горячее тело, непривычная открытость и долгие поцелуи… Слишком много воспоминаний для пары недель. Слишком. Всё это слишком. И надежда крыла внутри проклятиями, жалобно вопя что-то бессмысленно обнадёживающее. Ваня ушёл, так? Ушёл… Значит… Ничего не значит. Ничего. Какого хуя так больно…       Якс вышел из ванной, ощущая себя каким-то пустым и обнаженным. Словно броня слетела, и стало очевидно, что под ней зияет дыра. Сумасшедшая ночь. Пусть всё уже просто закончится. Как угодно, только перестанет кидать и мучить. Он устал от этой мелодрамы.       Они так и молчали. Каждый думал о своём, только тоскливое ожидание сквозило через обоих насквозь. И мрачные мысли делились напополам.       А потом раздался звонок в дверь.       От Ваниного вида сжимало сердце, и слова тупые и ненужные вырывались сами. Хотелось заткнуть себе рот, зашить и припечатать сургучом, чтобы вернуть себе блядскую тишину. Он усилием воли успокоился и повторил то, что сказал с самого начала:       — Иди на кухню, нужно поговорить.       Увидеть, как они смотрят друг на друга, и больше ничего не нужно. Боль… Она топит, цепляйся за остатки разбитого корабля или нет — не поможет — всё равно уйдёшь ко дну, корчась от нехватки кислорода.       Саша выдохнул, притворно спокойно прошел, уселся за стол, разлил им с Мироном остатки очередной бутылки (следя, чтобы руки не тряслись особенно заметно) и насмешливо чокнулся. Будто эстафету передал.       Это не его сказка. У него здесь не будет счастливого конца и вечной любви. Он второстепенный персонаж. Будто гребаный катализатор, без которого один никогда бы не понял, а другой не решился. Вот и вся его роль. Вся его блядская история. И всем плевать, что с ним будет потом, так ведь?       Чёрт. Тупые метафоры. Он никогда не был хуевым поэтом. Научился красиво говорить, наслушавшись чужих историй, стоя за барной стойкой. И это всё, будто одна из них.       Одна из историй, в которых он никогда не будет главным героем.       Нужно только решиться уйти и больше не оборачиваться назад.       Нужно только решиться.       «Провожающих просьба покинуть вагон»       «Провожающих…»