Piece of SOUL for you

Ториель была настойчива. Она всегда делала то, что считала нужным и правильным для всех, иногда даже не прислушиваясь к просьбам и здравому смыслу. Ториель была добродушной. Если у тебя были какие-то проблемы, хотелось выговориться или просто получить капельку тепла, стоило лишь взглянуть на неё блестящими от подступающих слез глазами, чтобы монстр начала хлопотать вокруг тебя, пытаться угостить свежим пирогом, а потом усадила на колени и начала гладить по спине или ерошить волосы, рассказывая какую-нибудь веселую историю, после которой у тебя проступали слезы от смеха. Ториель всегда прощала. Если ты разбивал вазу, сбивал полку или возвращался домой позже семи, она сначала строго смотрела на тебя, а потом улыбалась и трепала по голове, приговаривая: «Ничего страшного.» Но у всего есть пределы, даже у, казалось бы, безграничной любви и умению прощать Тори. Который резко оборвался на Азгоре, словно натянутая резинка, лопнувшая в один не совсем прекрасный момент. Потому что она видела. До сих пор видит во снах. Видела, как Азгор убивал. Убивал маленьких, невинных детей, чтобы потом унести их тела, покрытые ожогами, и закрыть в гробу вместе с воспоминаниями, а души запечатать в склянки. А потом ждать. Ждать, трусливо поджав хвост, не решаясь выбраться на поверность даже для блага всего Подземелья. Поэтому Ториель изменилась. Бывшая Хранительница Руин все ещё была настойчивой и добродушной, но ей стало сложно прощать. Она все дольше хмурилась, непонимающе мотала головой, все чаще уходила в свою комнату. Она всё ещё была настойчивой и добродушной, но уже не была настоящей Тори. И это было неправильно. Без настоящей Тори не было той искренней, доброй атмосферы. Без настоящей Тори не было настоящего Подземелья. А всё неправильное надо исправлять. Поэтому в самой дальней комнате шептали веселые голоса, решая, какая скатерть подойдет лучше — белая или красная. Поэтому комната постепенно заполнялась бутербродами, свечами и бордовыми розами. Поэтому, когда всё было готово, Кара уверенно отправилась за родителями. Каждый хотел вернуть семью без раздраженного фырканья и косых взглядов. Поэтому первый человек потянула за подол туники куда-то направлявшуюся Ториель. — Мам? — Обычно, когда тебя зовут так осторожно и умоляюще, это значит, что, скорее всего, что-то случилось. А Тори, как образцовой матери, не нравилось, когда у её детей что-то случалось. Поэтому она мгновенно обернулась и склонилась над девочкой, обеспокоенно заглядывая в её горящие нетерпением алые глаза: — Что случилось, дитя? — Я должна тебе кое-что показать! — С этими словами Кара ухватила козомаму за руку и потянула за собой. Они бежали по чуть путаным коридорам замка, — одна обеспокоенно хмурясь, вторая весело ухмыляясь — виляя на поворотах, до самого его конца, пока не добрались до маленькой едва заметной комнатки, которую до этого никто и не замечал. Из которой доносился чуть обеспокоенный бас Азгора. Едва появившееся чувство свободы мгновенно исчезло, уступая место стальным кольцам, стягивающим лёгкие. Ториель захотелось сжаться в маленький незаметный комок и убежать, уползти, исчезнуть любым способом. Только бы не видеть этого труса-убийцу. Поэтому бывшая королева начала медленно, маленькими шажками отходить от двери. — Зачем ты привела меня сюда? — Тори даже не могла узнать свой голос, так он изменился от волнения. Сел, стал хриплым, надрывным. А она сама стала такой же трусихой. Трусихой, убегающей от проблем. Трусихой, которой перегородили путь к отступлению. — Так надо. — Кара действительно была решительна до мозга костей. Всегда, какой бы абсурдной, ненужной или рисковой не была идея, девчонка с гордо вздернутым носом топала ногой и утверждала: сделаем, пройдем, сможем. Но сейчас это острое резкое чувство было лишним. Нужна была мягкость, легкость и нежность. Все, о чем мечтала Ториель все эти годы. Но привычки, дурные привычки-принципы настойчиво давали о себе знать. Дриимур было противно смотреть на своего бывшего мужа, поэтому она умело вывернулась из хватки детских рук, на выдохе выдавая: — Не хочу. Не могу. Она не могла ни показать, ни рассказать, ни объяснить. Лишь исподлобья, как-то глупо и по-детски смотреть, как Азриель вот-вот привычно разрыдается, как Кара недовольно хмурит брови, как Азгор отворачивается, лишь бы не видеть этого презрения, которое холодком растекается от бывшей королевы. Бездумно, странно и безмозгло. Но Тори никак не может изменить саму себя. Лишь настойчиво, все ещё настойчиво пытается изменить других. Сквозняк мимолетом задул свечи, портя и без того не очень романтичную атмосферу. Но за гробовой, душащей тишиной никто и не обратил на это внимания. Лишь передернули плечами от едва заметного холода. С каждой пролетевшей секундой эта накаленная обстановка становилась все привычнее, но не менее раздраженной, наполненной искрами непонимания и ностальгии. Но неожиданно Ториель почувствовала, как кто-то грубо толкнул её в спину, буквально заталкивая в каморку, а дети прошмыгнули прямо под носом и самодовольно захлопнули дверь. Ну, конечно, как можно было не догадаться. Целый продуманный план, который не сработает. Ведь Дриимур и не собиралась изменять своим привычкам. Лишь выпрямилась, безразлично оглядела комнату и неожиданно строго крикнула: — Дети, это не время для шуток. В ответ — молчание, прерываемое лишь странным смехом-хрюканьем. — Дети! Выпустите меня! Нас. — Ториель как можно громче и размереннее забарабанила кулаком по запертой двери, но ответ оставался тем же. Сглотнула ком в горле, пытаясь хоть как-то успокоиться. Не выходило. Ведь Тори впервые чувствовала себя жертвой — запуганной, зажатой, незначительной. А Азгор молчал. Был незаметным призраком, стоявшим прямо за спиной, но молчавшим. Дриимурр хотелось бы, чтобы он надоедал, кричал, раздражал, но хоть как-то отвлекал её от мыслей о собственной беспомощности, давал повод укорить его за все произошедшее. Но он не издавал ни звука. Поэтому бывшая королева устало прильнула к дверному косяку, надеясь, что фантазии и глупости детей придет конец, и она наконец уйдет от этого убийцы. Но нет, игры в «мир», продолжались, а самой парочкой наверняка следили сквозь пыльные стекла камер. Да, с такими возможностями и влиянием наследников было глупо надеяться на «милосердие». И Тори повиновалась. Тяжело дышала, пряча усталое лицо в пушистых ладонях, но подчинялась бесполезным правилам. — Ториель… Ты не хочешь поговорить? — Сильная рука легла на её плечо, на что Тори лишь вздрогнула, отодвигая Азгора как можно дальше от себя. — Нет и вряд ли захочу. — Кратко, ясно и чётко. Что ещё надо этому дурню, чтобы он наконец понял все? Но тот покачивал головой и грузно вздыхал, словно до сих пор надеясь на прошлое. Надеясь, что они будут как в молодости вальсировать под луной, перечитывать «72 факта об улитках» и печь пироги — вместе. Как наивно. Как мило? Как больно. Ведь тогда им было по-настоящему весело. Она искренне смеялась, он искренне улыбалась, они были искренне счастливы вместе. Почему все пошло наперекосяк? Ториель с тихим вздохом сползла по стене, прикрыв глаза для некоего успокоения. Но, кажется, больше ничего не могло закрыть в и без того расшатанных нервах рвавшиеся наружу эмоции. Потому что горячие слезы, путаясь в белой шерсти, покатились по щекам, закапали на темно-фиолетовую тунику, стали с неслышным звоном разбиваться о каменный пол. Но кто-то осторожно вытер их одним простым и лёгким движением. — Тори?.. Почему ты не можешь поверить мне? Ведь даже самые ужасные вещи я делал трусливо, но для Подземелья, для нас, ради нас и наших трудов! — Ториель едва разглядела сквозь слезы улыбку Азгора — такую же теплую, как и десятки, сотни, тысячи лет назад. Его лицо хоть и покрылось тонкими морщинами, но оставалось довольно милым. Так почему все кончено? — Потому что ты до сих пор не заслужил доверия. Тори демонстративно отвернулась. Ведь ей все ещё не нужна его помощь. Всё ещё. Пусть она глупо всхлипывала, а руки мелко дрожали. — Тори… — Не называй меня так! — В каком бы положении она не была, Ториель Дриимурр оставалась королевой — чуть властной и гордой, не позволяющей унижать себя. Поэтому даже тихо плачущая, глупо всхлипывающая и зажатая она смотрела бывшему королю прямо в глаза. А он отводил взгляд, точно маленький монстр, и тихо шептал оправдания и бессмысленные речи: — Т-ториель Дриимурр, вы все ещё любите золотые цветы?.. — Все ещё. А ты все ещё любишь кексы? Они уже успели забыть, как любили друг друга. Что было между ними, почему они были вместе, почему разошлись. Разочарование, боль, ностальгия смешались в один крепкий клубок, свалившийся на них, опутывающий их. Но они сами были клубком — королем и королевой, мужем и женой, двумя дополняющими друг друга половинами. Они сцепились в объятиях, мокрых от слез и пропитанных горьковато-сладкими словами. Потому что наконец-то вспомнили. А за дверью возбужденно перешептывались наследники, решая, как они поделят проигранный пессемистично-реалистичной Фриск торт.