Линии ливнепередач

Звонок застаёт её в самый неподходящий момент — она примеряет старые штаны, чтобы решить, как раз ли они ей — поэтому телефон она держит щекой у плеча, а сама смешно прыгает и елозит, натягивая штанины. — Как ты? — участливо спрашивает Адриан. — Я… уф… неплохо, — пыхтит она от усердия и сдувает прядки с лица. — Ты как? — Ну, по крайней мере, меня ещё держат ноги. — Сильно затаскали? — Да нет, не очень, — неуверенно смеётся он. — Просто ненавижу сопровождать отца, когда он куда-нибудь едет на совещания или что-нибудь подобное. Да и фехтование сегодня было, ты же знаешь. О да, она-то знает. Наверно, разбуди её кто-нибудь посреди ночи и спроси, что делает Адриан в такое-то время в такой-то день недели, она ответит с непоколебимой уверенностью. Ей не нравится такая занятость Адриана, но она им гордится. Гордится и хвалит за все достижения, показывая, что она за него переживает. И он благодарен ей за это. — А у тебя как день прошёл? — он слышит пыхтение и ему страшно интересно, что бы это могло быть. — Ох, да я ничем не занималась практически. Сейчас вещи перебираю. Ну, маленькие надо кому-нибудь отдать, чтобы зря не лежали. Вот и всё. Загадки почти нет. — А почему пыхтишь? Она наконец-то застёгивает на себе штаны и рассматривает их в зеркало. Сойдёт — по крайней мере, пока что они сидят очень даже хорошо. — Штаны надевала. Не очень удобно, знаешь ли, одеваться, когда под ухом телефон. — Я тебе мешаю? — Нет-нет, всё нормально. Ты сделал химию? Слышится отдалённый шорох — видимо, он проверяет тетрадь. — Ага. — Ой, можешь объяснить? — Как я тебе объясню? — вздыхает он. — С твоими талантами к химии нужно сесть рядом и показывать, а этого я сделать не могу. — Нууу, — разочарованно протягивает она, но уже понимает, что он прав. Устно ей принцип смещения равновесия точно никто объяснить не сможет. — Давай-давай, не нукай. Учи. — Не буду, — ворчит она себе под нос и получает предупреждающий взгляд от Тикки, но сейчас ей всё равно. — Ладно, не учи, тебе же хуже. — Ну спасибо за разрешение. Адриан, у меня альбом закончился! — И что ты предлагаешь мне сделать? Подарить новый? — Нет! Она терпеть не может принимать подарки просто так. Их нужно заслужить — ну, или получать по праздникам. Подарки на пустом месте, да ещё и действительно нужные, она воспринимает как подачки. Она не собирается ставить Адриана в положение благодетеля. Никогда и ни за что. — Тогда у меня остаётся только один вариант. Сходи и купи. — Не хочу одна. — Позови Алью. — Хочу с тобой, — жалобно говорит она. На несколько секунд воцаряется молчание. — Ты же понимаешь, что у меня нет времени. Сходим вместе, но это будет далеко не скоро. — Ладно, — покладисто отвечает Маринетт. Данное ей обещание моментально возвращает её в хорошее расположение духа. — Адриан, а ты случайно не получаешь от отца одежду из его коллекций? — Тебе что-то приглянулось? — Выпроси себе то, в чём ты был. Тебе идёт. Просить что-то у отца — самая худшая идея из всех, что могут прийти ему в голову, и он молчит, не желая давать девушке ложную надежду. Но и совсем лишать этой надежды её нельзя, поэтому он судорожно придумывает, что бы сказать. — Я попробую попросить у отца, — невнятно выдавливает Адриан из себя, — но он вряд ли согласится, так что особо не рассчитывай. — Хорошо, — просто отвечает она, и он с облегчением выдыхает. У него иногда появляется желание расцеловать её за то, что её так легко уговорить. Ещё бы распространялось это на всё. Как только на сцену выходит её обострённое чувство справедливости, все уговоры и увещевания становятся ей нипочём. Она превращается в человеческую версию Тикки и делает только то, что считает нужным. — Да, я думаю, дежурство снова придётся отложить. Прости, пожалуйста. — Я могу подежурить одна, — предлагает она и представляет, как он качает головой. — Нет, не можешь. Её раздражают жёсткие нотки в его голосе. — Ты мне запрещаешь? — Ну как я могу тебе что-то запретить? Просто не дежурь одна, пожалуйста. Мне так будет спокойнее. Раздумья занимают каких-то несколько секунд. В самоотречении есть любовь, но есть и пресмыкание, и она старается найти в себе крохи малодушия, но не может. — В этот раз не буду. Но так ведь не может продолжаться постоянно, Парижу нужны его защитники. — Ты сама-то в это веришь? Хищная Моль поутих, словно утратил запал. Злодеи появляются очень, очень редко — и не всегда новые. Нет, она не верит. Но это ничего не значит. Они оба молчат, и Адриан размышляет о том, почему он не хочет, чтобы Ледибаг дежурила в одиночестве. Он за неё волнуется, конечно, куда без этого? Но есть и кое-что ещё, кое-что, в чём он не торопится себе признаться. Он ревнует. Он не может забыть то злополучное интервью, закончившееся по его воле. Слова незадачливого поклонника глубоко въелись в его память, заставляя видеть чуть ли не в каждом мужчине возможного противника. Он знает, что Маринетт и не посмотрит в другую сторону, но это вовсе не мешает зевакам глядеть на неё во все глаза. Ему неприятна даже сама мысль об этом. Иногда ему хочется запереть Маринетт, чтобы никто её не видел. Его поражают эти собственнические замашки. Они появились каким-то поразительным образом, появились неожиданно для него самого, и он подозревает, что это всё влияние его кошачьей личности. Пауза явно становится чересчур длинной. Он хмыкает. — Наверно, я тебя отвлёк. До завтра? — Я тебя люблю. — И я тебя. Её голос сменяется бесстрастными гудками. Маринетт не нуждается в словесном подтверждении того, что она испытывает к Адриану, но слышать эти слова необычайно приятно, поэтому изредка она позволяет себе разбрасываться громкими словами. Ничего страшного от этого не произойдёт. Она ещё раз придирчиво смотрит на себя в зеркало и в который раз задаётся вопросом: а что он вообще в ней нашёл? Вопрос, как и всегда, остаётся без ответа, и она разворачивается к стопке футболок на своей кровати.

***

Когда Адриан говорит, что ему нужно переодеться, она выходит из комнаты, стыдливо потупив глаза. В коридоре ей делать совершенно нечего, и она спускается на первый этаж. Вернее, собирается спуститься, потому что на лестнице её настигает прохладный ландышевый аромат — неизменные духи Натали. — Маринетт, пройди к мсье Агресту. Его личная и настоятельная просьба. Официальный тон, которым сказаны эти слова, исключает саму возможность спора. Габриэль на полном серьёзе хочет её видеть. Или у Натали просто скверное настроение. Маринетт становится страшно. Она на негнущихся ногах проходит в кабинет дизайнера, ожидая выволочки. Единственная, по её мнению, причина, по которой он хочет её видеть — её поведение на предпоказе. Ничего другого здесь нет и быть не может. Она мысленно перечисляет всё, что успела натворить: пререкания с помощником портного, излишняя воля любопытству, уход с мероприятия вместе с Адрианом — правда, по его инициативе, но кого это волнует? А вот отговорки, даже самые хилые и неубедительные, на ум ей не приходят. Дверь за ней закрывается, преграждая обратный путь. Она может идти только вперёд, а впереди — массивный стол, за которым сидит Габриэль. — Вы хотели меня видеть, мсье Агрест? — робко спрашивает она и вся как-то сжимается в ожидании ответа. — А, мадемуазель Дюпен-Чен, — поднимает он глаза и откладывает в сторону бумаги. — Присаживайтесь. Она стоит на месте, опасаясь шевельнуться, и он вопросительно приподнимает брови. Поражаясь его выдержке, она проходит к столу и садится напротив, в кресло, но на самый краешек. Габриэль предпочитает делать вид, будто ничего не заметил. — Мадам Буланже успела на вас нажаловаться. — Простите, кто? — Женщина солидного возраста, сидела около вас на показе. Маринетт краснеет. — Ничего не хотите сказать? — Я… прошу прощения, но я не совсем понимаю, чем могла вызвать её неудовольствие. Он пристально вглядывается в лицо девушки, но она говорит совершенно искренне, и почему-то это его успокаивает. — Ей не понравилось ваше чрезмерное внимание к моему сыну. Она даже сочинила небольшой памфлет, которым планировала бросить тень и на вас в том числе, но мой хороший знакомый это пресёк на корню. Ей невыносимо стыдно, и она бы с радостью ушла прочь, если бы не робела перед Габриэлем настолько сильно, что у неё не находится сил даже пошевелиться. — Простите, — выдавливает она из себя. — Ничего страшного, — вполне добродушно отвечает он, махнув рукой — мол, пустое. — Мадам Буланже любит громкие скандалы, и невозможно вспомнить, сколько раз она пыталась подпортить мою репутацию. Для неё это своего рода игра. Девушка смотрит на него из-под опущенных ресниц. Он совсем не кажется сердитым, даже наоборот. Это кажется ей хорошим знаком. — Натали сказала, вы успели поругаться с мсье Таварне? — О, мсье Агрест, я просто хотела немного помочь — он так долго старался привести в должный вид образец из вашей коллекции, что я не удержалась. — Да-да, я знаю. Вы, кажется, посоветовали ему то же самое, что и я, когда увидел его потуги? Она кивает, будучи не в силах совладать с охватившим её волнением. — Вы понимаете, что нужно обладать хорошим чутьём на такие вещи, чтобы знать, как выгоднее представить товар? — Н-не уверена, что это чутьё. Просто умение представить полную картину. — Можете называть это так, — наклоняет он голову и внезапно переводит тему. — Вы когда-нибудь отлучались от своей семьи надолго? Она приходит в замешательство. — Смотря что вы подразумеваете под словом «долго». — Несколько месяцев и больше. — Это имеет какое-то значение? — Мадемуазель Дюпен-Чен, вы встречаетесь с моим сыном. Думаю, я могу несколько удовлетворить любопытство. Наверно, он прав. Ну, или она столь слабохарактерная. — Нет, не отлучалась. — А могли бы? — Ну, если бы потребовали обстоятельства… У вас есть что-то на примете? — решается она на небольшую дерзость. Некоторое время он молчит, прищурившись, а потом медленно кивает, видимо, что-то обдумав. — Какой иностранный язык вы изучаете? Она определённо не понимает сути допроса. — Английский. — Замечательный выбор. Как успехи? — Посредственно, — нехотя признаётся Маринетт. — Он мне не нравится. — Ну и зря. Не хотите подтянуть и знать его на приличном уровне? Она решительно качает головой, поджав губы. — Вы знаете, где в Европе лучше всего обучают на дизайнера? — Ммм… в Лондоне? — Правильно. Вам никогда туда не хотелось? — вкрадчиво спрашивает Габриэль. — Хотелось, но кто меня туда возьмёт? — Вы неправильно ставите вопрос. Не «кто возьмёт», а «кто протолкнёт». Сердце колотится быстро-быстро, бросаясь куда-то вверх из грудной клетки. Руки охватывает лёгкая дрожь. Она ждёт, когда он подтвердит ту безумную надежду, которая загорелась ярким пламенем. Он видит, что с ней происходит, не может не видеть, но нарочно тянет время. Тянет до тех пор, пока не убеждается в том, что ещё немного — и волнение прорвётся наружу, захлестнёт её с головой. — Мадемуазель Дюпен-Чен, у вас необычайный талант в дизайнерской области. Мне бы хотелось видеть вас подле себя через несколько лет. Я вижу в вас огромный потенциал и готов вкладывать в это средства и силы, если получу результаты. Насколько я знаю, от поступающих там требуют только хорошее знание языка и рекомендательное письмо. Предлагаю вам найти репетитора и взяться за ум, а я при положительных результатах обеспечу вам место в колледже искусств и дизайна имени святого Мартина. Слова не делают это более реальным, но, напротив, отдаляют в область недосягаемых грёз. Она смотрит на него почти испуганно, загнанно, и он хмурится, приводя её в ещё больший ужас. — Разве вы не об этом мечтали ещё с месяц назад? — Мсье Агрест, но нельзя же решать такие серьёзные вопросы вот так сразу. Нужно тщательно всё обдумать, взвесить все «за» и «против», обсудить с родителями, в конце концов… — Ах да, — перебивает он её, — с родителями вы это обязательно обсудите, да и я с ними поговорю, но больше ни одна живая душа не должна знать о теме нашего разговора. Ни одна. Храните это всё в секрете по крайней мере… ммм… до конца апреля. Там уже будет поздно вас переубеждать. — Нельзя говорить совсем-совсем никому? — Совершенно. Надеюсь, вы умеете держать язык за зубами? Она слабо кивает. — Значит, мы с вами договорились. А о репетиторе подумайте. Английским языком в совершенстве владеет Натали, я могу попросить её с вами заниматься. — Нет, не надо! — торопливо восклицает Маринетт и поднимается на ноги. — То есть, у неё и без того много работы, я как-нибудь сама. Он еле уловимо пожимает плечами. — Моё дело — предложить. Вы можете идти. Она еле-еле добирается до двери, опасаясь, что может рухнуть наземь при каждом шаге. Сердце бешено колотится, перед глазами в бешеном хороводе мелькают какие-то обрывочные образы, а мысли находятся в такой неразберихе, что нет смысла и пытаться как-то их упорядочить. Уж лучше бы ей досталось за то, что она вела себя не так, как её просили. Она всегда относилась к мысли об обучении в Лондоне как к неудачной шутке. Было предельно ясно, что учиться она будет в Париже. Но, как ни крути, ей отчаянно хотелось в туманную столицу, за гранитные стены колледжа. А сейчас, когда сам Габриэль Агрест уверяет, что может ей обеспечить качественное образование, она отчётливо понимает, что обдумывать это предложение нужно тщательно. Уехать учиться в Лондон — значит на несколько лет оставить семью и друзей. Оставить Адриана и Кота. Оставить Париж без защитницы. Что Кот Нуар способен сделать без неё? Ничего. И отдать ему своё йо-йо, чтобы он исцелял акум, она тоже не может. И что — вот так вот всему и суждено закончиться? Она просто соберёт чемоданы и улетит, оставив Нуара одного? Но ведь на ней лежит ответственность и за Тикки. Маринетт не имеет права разлучать её с Плаггом. Кем она потом будет выглядеть в своих собственных глазах? Она знает, что скажет Тикки. Она притворится радостной-радостной, заявит, что Маринетт не должна глупить, и отправит её вперёд — на борт самолёта. А нужно ли ей это вообще? Ну да, Габриэль Агрест устроит её к себе, она получит лучшее образование, обеспечит себе счастливое будущее, но какой ценой? А цена непомерно высока, и ей вовсе не хочется платить по счетам. Адриан дожидается её у дверей, помогает надеть плащ и идёт с ней до машины. Вид у девушки настолько взвинченный и в то же время подавленный, что не заметить это попросту невозможно. Юноша уже знает, что Габриэль сам вызвал её для разговора, и всё, что его сейчас волнует — её душевное состояние, которого, по сути, и нет, поскольку всё, что она испытывает, можно подогнать под одно определение — сумятица. Он открывает перед ней дверь машины, садится следом и встревоженно сжимает её ладонь в своей. Ладонь дрожит. — Маринетт, он тебя расстроил? Она нервно дёргает плечом, что можно расценивать и как согласие, и как отрицание, и юноша ненадолго умолкает, озадаченно нахмурившись. — Ему что-то не понравилось на показе? Она молчит, и Адриан чувствует себя необычайно беспомощным — впрочем, так оно и есть. — Маринетт, о чём вы разговаривали? — Да помолчи же ты, пожалуйста! — раздражённо отрезает она и отдёргивает руку. Она почти ненавидит себя за данное Агресту-старшему обещание.