Линии ливнепередач

Габриэль не обманул — он и в самом деле позвонил, чтобы поговорить с её родителями. Маринетт сидит в своей комнате, на кровати, совершенно разбитая, когда к ней тихонько поднимается Сабин. Поднимается и садится рядом, приобняв за плечи. — Милая, звонил мсье Агрест. Он сказал, что у него есть глобальные планы на твоё обучение и трудоустройство. — Я знаю, мам, — тусклым голосом отвечает она. — Мы это уже обсудили. — Он просил тебя поторопиться с решением. Время идёт, за изучение языка нужно браться заранее. — Мам, я… я не уверена, что это хорошая затея. Сабин поглаживает дочь по спине, стараясь её утешить, и у той в горле встаёт ком, а веки подозрительно часто смыкаются, предвосхищая обильные слёзы. — Ты спала и видела, как попасть в Лондон, Маринетт. — Да, пока это было на уровне мечты. — А теперь? Всхлипы сдавливают горло изнутри, грозя вырваться наружу. — Я не хочу от вас уезжать. Она видит, как мама понимающе кивает, и почему-то этот жест будит воспоминания о тех временах, когда от всех опасностей большого и неизведанного мира можно было спрятаться в её заботливых руках. О тех временах, когда казалось, что с поступлением никогда не может возникнуть проблем, ведь стоит закончить лицей — и любая дверь приветливо распахнётся для каждого ученика. Она была такой наивной, такой счастливой в своей неосведомлённости, всё казалось таким безоблачным, что ей снова хочется ощутить себя маленькой девочкой, забраться на колени к маме и твёрдо знать только одно: что она, мама, рядом и любит её. Наверно, каждая мама обладает особым чутьём, потому что Сабин догадывается, что происходит в душе у дочери, и уже через мгновение они обнимают друг друга. Сабин снова гладит Маринетт по спине, та утыкается щекой в плечо и позволяет себе расплакаться. — Не плачь, маленькая, — раздаётся тихий шёпот, отчётливо различимый в комнате. — Я не хочу оставлять Алью. — Вы же не расстанетесь навсегда. Ты сможешь приезжать на каникулах, Алья никуда не денется. — Но Адриан тоже останется в Париже. — И тоже тебя дождётся. Насколько я могу судить, он всецело за то, чтобы ты исполнила свою заветную мечту. Не волнуйся, вы же всё равно сможете общаться эти несколько лет. Она судорожно всхлипывает, а голос её почти превращается в скулёж. — А вы? — А мы с папой будем тебя ждать. Не можем же мы просить тебя остаться, если есть возможность отучиться в Лондоне, правильно? Нет. Она мотает головой, и Сабин тихонько смеётся. — Маринетт, мы все тебя любим — и Алья, и Адриан, и я, и папа. Не бойся уезжать. Тебе есть, куда возвращаться. Сабин умеет сказать правильные слова в нужный момент, и девушка испытывает к ней жгучую и бескрайнюю благодарность. Слёзы постепенно заканчиваются, дыхание выравнивается, и Маринетт крепко-крепко обнимает маму, а потом отсаживается немного подальше, словно стесняясь своего порыва. — Ты правда думаешь, что мне стоит попытаться? — спрашивает она обречённым тоном, и Сабин кивает. — Ты можешь обеспечить себе будущее, и для этого нужно только подучить английский. Я бы на твоём месте не сомневалась. Впереди ещё много времени, ты ещё можешь передумать, но хотя бы не отказывайся от репетитора, хорошо? Маринетт кивает и вытирает слёзы с лица. Сабин спускается вниз. — Я выясню, где можно найти хорошего репетитора, — доносится её голос с лестницы, и девушка падает на кровать лицом в подушку. Может, Сабин и права. Попытаться стоит, время ещё есть.

***

Габриэль барабанит пальцами по окну. Он привык рассчитывать всё до мелочей, и план вырисовывается в его голове столь чётко и ясно, что он начинает бояться, как бы кто его не разрушил. — Натали, ты знаешь хороших преподавателей английского языка? — Нескольких, — отзывается она от дверей, около которых стоит в абсолютном молчании, пока к ней не обратятся. — Предложи Маринетт ненароком к ним обратиться. Только постарайся сделать так, чтобы это не выглядело исходящим от меня приказом. — Хорошо, мсье Агрест. Он недолго молчит. — Следи за тем, чтобы никто из журналистов не бросал на неё ни малейшей тени. Она успела привлечь к себе внимание. — Хорошо, мсье Агрест. — Мою идею с конкурсами для молодых талантов уже начал перенимать кое-кто из дизайнеров. Не знаю, как ты это сделаешь, но не давай Маринетт о них узнавать. Она пожелает участвовать, а я не собираюсь показывать её конкурентам, пока не устрою к себе. — Хорош… — Это всё, что ты можешь сказать? Он оборачивается и смотрит на Натали ничего не выражающим взглядом. Она опускает глаза в пол. Габриэль отворачивается, погружаясь в раздумья. Пожалуй, на данный момент он больше ничего не сможет сделать. — Можешь идти, Натали. И не давай Адриану повода о чём-либо догадаться. Сейчас у него ещё достаточно времени, чтобы всё испортить. Пусть он отвлекает себя чем-нибудь другим. Ассистентка уходит. Он несколько раз стучит пальцем по стеклу, чтобы разогнать наступившую тишину. Он привык продумывать всё до мелочей, и эта ситуация не становится исключением. Определённо, он сумеет провернуть всё в свою пользу, да ещё и с минимальными потерями для задействованных сторон. По крайней мере, ему так кажется. Он проходит от одной стены до другой, заложив руки за спину, и напряжённо думает. В сложившемся плане остаётся одна-единственная деталь, которая не даёт ему покоя. Озарение приходит неожиданно, но очень вовремя. С глухим хлопком он смыкает ладони и потирает их друг о друга. Он знает, что делать. Знает, когда вступить в игру в открытую. Знает, как разложить карты на столе, чтобы сорвать наибольший куш. Он всё знает. Так будет лучше.

***

Маринетт идёт по улице, кутаясь в плащ, безуспешно пытаясь согреться. Вечерняя темнота мягко обволакивает её с головы до ног, лужицы рассыпаются под ногами сотнями блестящих осколков. Берет на голове ни капельки не защищает от холода, служит скорее украшением, и ей кажется, что уши вот-вот отвалятся от переохлаждения. Ей страшно. Она очень боится темноты, боится как-то по-детски, безотчётно, но ничего не может с собой поделать. Страх темноты живёт в ней неистребимо. Она идёт домой, желая добраться до него как можно быстрее. Возвращается от репетитора, со своего первого занятия. Сабин через своих друзей вышла на приятного в обхождении пожилого мужчину, в совершенстве владеющего языком. Маринетт он понравился сразу. Да и выяснилось, что учить с ним английский действительно легче, чем в лицее. Может, у неё что-нибудь и получится. Но занятия у репетитора — это два дня в неделю, которые она теряет в возможном общении с Адрианом. И это тоже было достаточным поводом для того, чтобы изо всех сил не желать посещать дополнительные уроки. Сейчас она думает, что пытаться отказаться — это было очень глупо с её стороны. Репетитор живёт через несколько кварталов от неё, и она идёт от него пешком. Днём-то это ещё ничего, а вот вечером… Она невольно ускоряет шаг. В каждом тёмном силуэте ей чудится неведомая опасность, каждый поворот за угол грозит неприятной встречей, каждый промежуток между фонарями приводит её в состояние паники. Она с трудом удерживается от того, чтобы не побежать. А впереди — ещё несколько минут мучительного пути, и с ней, как назло, нет никого, кто помог бы разогнать неприятный липкий холодок в груди. Тикки дремлет, и ни за что на свете она не посмеет потревожить её сон. Она нащупывает в кармане телефон, но тут же вспоминает, что у Адриана сегодня очередная фотосессия — в костюмах из новой коллекции. Он наверняка ещё занят, в лицее он просидел все уроки, что говорит только о позднем времени мероприятия. И угораздило же её влюбиться именно в Адриана Агреста! Мимо проезжает машина, и Маринетт испуганно вздрагивает и отшатывается в сторону. До неё только что дошло, что на улочке почти нет прохожих, поэтому ворчание одинокого мотора кажется громовыми раскатами. Из-за того, что вокруг практически нет людей, ей становится ещё страшнее. Воображение услужливо рисует, как любой из силуэтов превращается в маньяка, который, разумеется, обратит внимание на маленькую испуганную девушку. Из-за угла доносятся выкрики и пьяный смех. Маринетт не успевает перебежать на другую сторону улицы — прямо перед ней из подворотни выходят четверо молодых людей неприглядной внешности. Они явно пьяны, и это пугает её больше, чем что-либо ещё. Она проскальзывает к стене, опустив голову и подняв воротник. Все её надежды направлены на то, что они не обратят на неё внимание. Сердце колотится с третьей космической скоростью. Ноги так и стремятся стать ватными, но она громадным усилием воли не даёт этому случиться. Стоит поддаться парализующему действию страха — и всё, конец. — Эй, ты! — раздаётся гнусавый выкрик, свист и громкий смех компании. — Прогуляться не хочешь? Всё кончено. Её заметили. Лучше бы, конечно, превратиться в Ледибаг и уйти отсюда, но она не может превратиться у них на глазах, поэтому остаётся надеяться на чудо. Прямо перед ней дверь цветочного магазина, но он уже закрыт, и переждать она тоже не может. Что-то подсказывает, что убежать у неё также не получится — так она только спровоцирует этих нализавшихся подонков. Она бросает на них гневный взгляд, стремительно соображая, как выбраться из ловушки, и это несказанно веселит гуляк. Они вновь гогочут, а у неё от этого смеха мурашки бегут по коже, да не просто так, а табунами. — Брось, куколка, не сердись. Может, представишься четверым обаятельным… ик… джентльменам? На этот раз смеются только трое, и Маринетт понимает, почему — заводила уже не может говорить без икоты. Она вдруг понимает, как сглупила. Ещё минуту назад она могла бы развернуться и, сделав небольшой крюк, уйти на безопасный участок дороги, обогнув неприятную компанию. А теперь она поворачивает голову в сторону, и один из молодых людей, вылитый амбал, угрожающе преграждает путь. Они не собираются её отпускать. Она вся холодеет, видя, что они её окружили. В переулке, как назло, больше никого нет. — Тебе язык отрезали? — интересуется тот самый «джентльмен», который предлагал представиться. В его голосе вдруг прорезается жестокость, и Маринетт прижимается к стене дома. Холодно ей было? Капелька пота стекает по спине, щекоча кожу. Девушка готова расплакаться от отчаяния. — Эй, Луи, — подаёт голос амбал, — хватит с ней церемониться, время идёт. — Заткнись, Клод, — грубо отвечает Луи и делает в его сторону жест, никак не уместный в приличном обществе. — Успеем. Он смотрит на неё таким взглядом, который в его собственном представлении наверняка считается обаятельным, но она видит в нём гнусное желание и сильнее вжимается в стену. Господи, почему это не просто карманники с большой дороги? Луи делает шаг в её сторону. Они находятся так близко друг от друга, что она различает кисловатый запах пива и немытого тела. Она боится, что её сейчас вырвет. — Ребята, вы же торопитесь, — раздаётся столь желанный голос как раз тогда, когда грязный неровный ноготь Луи касается пряжки пояса Маринетт. Она вскидывает голову. Так и есть, с крыши спускается Кот Нуар собственной персоной, но выглядит он так, что только нагоняет страху на и без того истерзанную девушку. Она впервые видит в его взгляде холодную, неукротимую ярость. Только сейчас она понимает, как опасно злить Нуара. — Кот! — вскрикивает она с явным облегчением, но он даже не смотрит в её сторону, зато не спускает глаз с компании. — Иди отсюда, — бросает он ей и хищно вглядывается в лица несостоявшихся насильников. Луи пятится. — Стоять! — рычит Кот, и Луи застывает, неотрывно глядя на него широко распахнутыми от ужаса глазами. Дорога свободна, но Маринетт не собирается бросать Кота одного. Она уже подумывает, не стоит ли зайти за угол и превратиться, но Кот обрывает её сомнения. — Иди домой. Не задерживайся по дороге. Я проверю, — напряжённо и в то же время отчётливо приказывает он, слегка повернув к ней голову, и она не смеет его ослушаться. Что-то в таком нём заставляет повиноваться. Маринетт быстрым шагом уходит в сторону дома, провожаемая косыми взглядами мужчин. Удача Ледибаг приводит к ней Нуара. Нуар спасает ей жизнь. Она переходит на бег. Кот убеждается в том, что Маринетт отходит на безопасное расстояние, и с ненавистью вглядывается в лица всех четверых пьянчуг. Они трясутся от страха — в том числе и громила — и им есть, почему. Вид разъярённого Кота кого угодно способен вогнать в смертельный ужас. Луи робко делает ещё один крохотный шаг назад, и в его кадык моментально упирается конец шеста. Он взвизгивает тонким голосом и нелепо размахивает руками, удерживая равновесие. — Я ясно сказал стоять, разве нет? — сверкает Кот глазами и немного нажимает шестом на выступ на шее, когда получает в ответ молчание. Луи нервно сглатывает. — Тебе язык отрезали? — Н-н-нет, — поднимает тот руки. — Пожалуйста, убери от меня эту штуку. Шест скользит обратно. Нуар оглядывает всех по очереди, убеждается в том, что они не двинутся с места, и подходит вплотную к заводиле, который настолько не желает вновь почувствовать прикосновение шеста, что умудряется стать тоньше при приближении супергероя. Кот чувствует столь явную ненависть, что ему стоит больших трудов хоть как-то удерживать себя от непоправимого. Он не может допустить, чтобы эти ублюдки, которые хотели изнасиловать Маринетт — его Маринетт! — продолжали ходить по улицам Парижа как ни в чём не бывало. Он почти готов наплевать на все законы и прикончить их одного за другим. Воображение услужливо показывает, как они обмякают, остаются валяться в лужицах собственной крови, как конечности изгибаются под невероятными углами, а шест влажно поблескивает багровым. Как он мстит за Маринетт, испытывая невероятную радость… Ей бы это не понравилось, но это не её дело. Всего-то и нужно — перестать себя сдерживать, а утром полицейские заведут дело о четверых зверски убитых молодых людях, начнут поиски изощрённого убийцы… В нём просыпается сострадательный Кот, но остаётся на задворках сознания. Он говорит, что эти люди всё равно невиновны, он не имеет права лишать их жизни. Однако возмездия жаждет даже сострадательный Кот. — Не смей распускать свои похотливые ручонки, если не хочешь, чтобы я их тебе переломал, — шипит он на Луи, наслаждаясь его страхом. — Только попробуй испортить вечер ещё хотя бы одной девушке — я вернусь, и рад ты не будешь. Он старательно кивает, как китайский болванчик, но слева раздаётся пренебрежительный голос. — Да ничего он не сделает, что ты перед ним пресмыкаешься? Кот поворачивается на звук. Двухметровый детина с широкими плечами смотрит на него с презрением. Это его злит. — Я ничего не сделаю? — вкрадчиво спрашивает он. — Ты. Мог бы, уже бы сделал. Яркий блеск привлекает внимание Нуара, и как раз вовремя. В руке амбала сверкает что-то длинное и узкое. Нож! Размышления занимают у него не более секунды. Он не собирается позволять всяким проходимцам покушаться на свою жизнь. Учитывая, что это дело перешло в разряд личных, он больше не стеснён в движениях. Точным ударом шеста он попадает Луи в пах, и тот сгибается пополам от боли. Соседний с ним мужчина даже не успевает сообразить в чём дело — обратным замахом Кот бьёт его по грудине. Что-то неприятно хрустит, раздаётся полный боли и отчаяния крик — наверно, треснуло ребро. Амбал бросается на него, и Кот направляет шест ему в подбородок. В какой-то жуткой тишине раздаётся смачный удар металла о кожу, тихий-тихий хруст — как ни крути, а подбородок — место хрупкое. Громила хрипит, лицо его наливается кровью, он медленно обрушивается на колени, а рука его разжимается, и шестом Кот отталкивает нож подальше. Четвёртый пытается убежать, но не успевает — шест настигает его по дороге, бьёт по ногам, и мужчина падает. Кот надеется, что не поломал ему ноги — это в его планы не входит. Поверженные противники не смеют поднять тревогу, с ужасом ожидая расплаты. Кот смотрит на них свысока, подходит к Клоду и презрительно пинает его по колену. — Если по-хорошему, так следовало бы вас прикончить, да руки марать неохота. Поднялись, да поживее! — командует он таким голосом, что они не отваживаются промедлить. Четвёртый подходит к ним поближе, и Кот втайне радуется — ноги не сломаны. — А теперь идите вперёд, да чтобы без фокусов. Идти будете туда, куда я скажу. Попробуете убежать или кому-нибудь пожаловаться — плюну на все принципы и души повытряхиваю. Всё ясно? Они кивают и идут туда, куда он показал. Он следует за ними, то и дело указывая, куда сворачивать. Он чувствует переполняющую его злость каждой клеточкой своего тела и может её контролировать. Его Леди будет им гордиться.

***

Она сидит на кровати, обнимая себя обеими руками. На неё только сейчас снизошло осознание того, какой страшной участи она чудом избежала. Её пробирает сильная дрожь, такая сильная, что она не может обхватить себя ладонями — они не сжимаются, поэтому объятия носят формальный характер. Как это называется? Юмор на лестнице, кажется? Только здесь не юмор, а страх. Она боится за себя, боится за Кота, причём второе всё больше. Прошло никак не меньше получаса, а его всё нет. Она боится, что те четверо сделали ему что-нибудь плохое. Кот проникает в её комнату через люк на крыше, и она смотрит на него жалобно и испуганно. В его глазах всё ещё плещется ярость, но она видит, как он пытается её обуздать. Он порывисто подходит к ней и крепко сжимает в объятиях. Дрожь утихает. — А где эти… эти? — шёпотом спрашивает она и ожидает очередной вспышки гнева, но её не следует. — В вытрезвителе. Там им самое место. — Ты им ничего не сделал? Поразительная девушка. Её едва не изнасиловали, а она волнуется за этих ублюдков. — Нет, — врёт он с лёгкой душой. Маринетт наверняка догадывается, что здесь что-то не сходится, но не расспрашивает, и он благодарен ей за это. Она цела и невредима, а остальное — его забота. Нуар ласково гладит её по голове. — Пообещай, что никогда не ввяжешься в такую заварушку, из которой я не смогу тебя вытащить, — шепчет он ей на ухо, и она медлит с ответом. Слишком много обещаний за последнее время. — Я… — Маринетт, пожалуйста, — напрягается он. — Я не могу всегда быть рядом. Мне нужно знать, что с тобой ничего не случится. Ещё чуть-чуть — и она просто не вынесет. Чёртовы Агресты! — Хорошо, — отвечает она наконец, и он облегчённо выдыхает. Она надеется, что он посидит с ней ещё немного, но он только целует её в лоб и уходит, не сказав больше ни слова.