Линии ливнепередач

Маринетт робко застывает на пороге. В прихожей никого нет, и она чувствует себя очень неуютно. — Мсье Сенье? — окликает она от дверей, не смея пройти дальше без разрешения. — А, Маринетт, вы уже пришли! — доносится его голос откуда-то из гостиной. — Проходите, проходите, зачем стоять в прихожей? Подбодрённая этими словами, она проходит на голос и застаёт низкого преподавателя на небольшой стремяночке около шкафа. Он что-то ищет в коробках, и девушка подходит к нему ближе. — Вам помочь? — Нет, — беззаботно машет он рукой. — Присаживайтесь, я сейчас, вот только найду… Она садится на диван, с интересом наблюдая за репетитором. Почему-то вспоминается Филин из диснеевского Винни-Пуха. Пожилой, кругленький, немного рассеянный, с торчащими во все стороны волосами, тронутыми сединой, репетитор и впрямь на него отдалённо похож. — Они здесь! — слышит она из соседней комнаты выкрик на чистейшем английском и испуганно вздрагивает. То, чего она так боялась, всё же случилось. Речь шла именно об её репетиторе. — Отлично, — бормочет себе под нос мсье Сенье и укладывает содержимое одной из коробок обратно. Дверь комнаты открывается, и в гостиную проходит мистер Хоггарт собственной персоной. Маринетт вжимается в диван, стремясь стать как можно меньше и незаметнее. Её немного радует то, что мистер Хоггарт, обращаясь к мсье Сенье, что-то стремительно говорит по-английски с тенью улыбки на лице, и ему не до того, чтобы глазеть по сторонам. Маринетт не успевает вникать в смысл речей, да и не стремится к этому. Она улавливает отдельные слова, и это так похоже на то, будто она подслушивает, что её щёки покрываются лёгким румянцем. Между тем англичанин, видимо, говорит всё, что хотел и собирается уйти обратно, но колючий взгляд падает на протеже Габриэля Агреста, сжавшуюся в уголочке дивана. Удивление быстро проходит, сменяясь быстрым потоком мыслей. Раз уж она здесь, почему бы не начать исполнять поручение мсье Агреста? — Прошу прощения, — переходит он на французский и коротко кивает в знак приветствия, но Маринетт не может даже пошевелиться от неприязни и остаточного страха. — Не ожидал вас здесь увидеть. — Так вы знакомы? — удивлённо спрашивает мсье Сенье. — Маринетт ходит ко мне учить английский. Хоггарт криво усмехается краешками губ. Его это забавляет. Забавляет то, что эта смешная девушка словно сама бежит в расставленный капкан. Знает, что ей грозит, но остановиться не может. Или не знает. Какая разница? Всё равно ведь идёт. Как та птица, которая бросается грудью в куст с острыми шипами. — Дядя, я могу присутствовать на вашем занятии? — поворачивается он под неодобрительным взглядом девушки. Она-то явно не нуждается в его присутствии. — Конечно, — следует ответ, и она чувствует себя преданной. Это короткое слово обрушивается на неё тяжёлым валуном, разбивая на крохотные кусочки еле теплившуюся надежду на избавление от неприятного собеседника. Но разве кому-нибудь здесь интересно её мнение? Репетитор закрывает дверцы шкафа, медленно спускается со стремянки, раскачиваясь из стороны в сторону, а затем, поглаживая больную поясницу, садится в синее кресло с высокой спинкой, оказываясь почти напротив Маринетт. Хоггарт предпочитает приютиться в дальнем конце комнаты, чему девушка несказанно радуется. До неё не сразу доходит, что он занял очень выгодную позицию для наблюдения за ними обоими — причём за ней даже в большей мере — а когда доходит, менять что-либо уже поздно. Мсье Сенье мягко кашляет, привлекая её внимание. — Начнём с проверки письменных упражнений. Я надеюсь, вы их выполнили? — Да, конечно, — торопливо достаёт она из сумки тетрадь и протягивает её учителю. Он натягивает очки, и она, сложив руки на коленях, терпеливо ждёт вердикта. Он делает несколько пометок, но их гораздо меньше, чем в прошлый раз, и его водянисто-зелёные глаза лучатся добротой, когда он отдаёт тетрадку обратно. — Вы делаете успехи, мадемуазель Дюпен-Чен. Готовы к устной работе? Она уверенно кивает. Мсье Сенье прокашливается, переплетает пальцы рук, опирающихся на подлокотники, и Маринетт вся обращается в слух. Голос у репетитора немного скрипучий, что говорит о возрасте, негромкий, ровный, и от него часто так и клонит в сон, но поддаваться нельзя. Она бы от стыда сгорела на месте, если бы позволила сонливости хоть раз увлечь её во время занятия. Их занятия строятся по образу беседы. Мсье Сенье доносит до её сведения какой-нибудь небольшой рассказ, убеждается в том, что она всё поняла, а после задаёт вопросы, на которые требует развёрнутые ответы. Темы рассказов всегда разные, предугадать их невозможно. Иногда вместо учебных рассказиков мсье Сенье берёт отрывки из каких-нибудь книг, и в такие моменты девушка готова на стенку взбираться от досады. Английская литература в оригинале кажется ей сухой и невыразительной, а та, которую он выбирает для занятий, ещё и безумно скучной. На этот раз он рассказывает о проблемах охраны природы, но тема эта совершенно не интересует Маринетт. Она подавляет желание зевнуть и изображает внимательного слушателя. Привычный ход занятия меняется, когда мистер Хоггарт перебивает рассказчика, опешившего от подобной дерзости. — Зачем рассказывать о таких отвлечённых понятиях? — Есть другие идеи? Он с готовностью кивает. Разумеется, у него есть идеи. — Позвольте? — вскидывает он брови и неотрывно смотрит на репетитора. Маринетт беззвучно просит его ничего не разрешать и вернуться к охране природы. — Попробуйте, — добродушно усмехается её единственный защитник, и она обречённо прикрывает глаза на какое-то мгновение. Разумеется, могло ли быть иначе? Видимо, ей придётся испить эту чашу до дна. Мистер Хоггарт пододвигает свой стул ближе к дивану. — Раз уж я приехал из Лондона, расскажу немного о колледже, в котором учусь. Колледж искусств и дизайна имени святого Мартина, наверняка наслышаны, — обращается он непосредственно к ней. — Колледж основан в тысяча восемьсот пятьдесят четвёртом году. Между прочим, первое заведение в Великобритании, где начали обучать на дизайнеров. Она кивает. — Вы представить себе не можете, какого уровня образование там дают. В прошлом году мы проходили практику у самого Джона Гальяно! Это известие заставляет Маринетт завистливо вздохнуть. У Гальяно, конечно, есть свои заскоки, но в общем и целом он создаёт прекрасные вещи. Где-то в глубине души она даже грезит личным знакомством с этим безумным гением дизайнерского мира. Насколько она знает, он — единственный человек, вдохновившийся Французской революцией для создания коллекции. Проходить практику у Джона Гальяно — да что, спрашивается, может быть лучше? Бен исподтишка наблюдает за тем, как она погружается в раздумья, и поздравляет сам себя. Наживка закинута, рыбка стремится к крючку. Мсье Агрест получит свою абитуриентку. Она не замечает взгляда, которым на неё смотрит Бен, и он считает, что оно и к лучшему. — Вы же знаете Кристофера Бейли? Он всячески поддерживает молодые таланты, разрабатывает целые программы для обнаружения и продвижения возможных будущих жемчужин. Под его опеку попал мой хороший знакомый. Она, кажется, начинает смутно понимать, что он её дразнит. Гальяно, Бейли… Да любой здравомыслящий человек, который только лелеет мечту стать известным дизайнером, уже бы вопил от восторга и на коленях умолял дать ему возможность отучиться в Лондоне! Да только ради встречи с этими двумя мужчинами она готова учить английский до посинения. — Вам и вашему знакомому очень повезло, — тем не менее, сухо отвечает она, помня о том, что мистер Хоггарт был у мсье Агреста, и ни тот, ни другой ей симпатии не внушают. Он позволяет себе улыбнуться. Она может сколько угодно изображать из себя неприветливую спесивую девицу, лицо её в моменты задумчивости всё равно всё выдаёт. — Точно так же, как и всем остальным, — скромно отвечает он и внезапно переводит стрелки. — Видели бы вы внутреннее убранство колледжа! Повсюду светлые тона, деревянные панели, огромные окна, фантастическое освещение… А про мастерские я вообще молчу — это нужно видеть своими глазами. Она видит, как его лицо несколько одухотворяется воспоминаниями и мысленными образами, и это — единственное, что может хоть как-то смягчить её отношение к нему. — Здание колледжа старинное? — спрашивает она его робко, и он вскидывает голову, смотрит на неё так холодно и пристально, что ей становится не по себе. — Да. Весь колледж — гармоничный синтез старины и современности. Она любит, когда талантливые руки объединяют нынешнюю и прошедшую эпохи, и ей хочется хотя бы пройтись по коридорам колледжа, чтобы увидеть всё въяве, но она не должна показывать мистеру Хоггарту, что он сумел её увлечь несколькими меткими фразами. Что-то ей подсказывает, что этому человеку нельзя давать никакую информацию, поскольку он может обратить её в своё благо. Кто владеет информацией — тот владеет миром. И мистер Хоггарт производит впечатление человека, активно пользующегося этой истиной. Он продолжает дразнить её обрывочными сведениями, но она слушает уже вполуха, отвлекаясь на собственные мысли. Может, она и слушала бы внимательнее, но мсье Сенье ушёл за разогревающей мазью для своей поясницы, оставив её на попечение надёжного носителя языка, и Маринетт сидит в обществе одного только мистера Хоггарта. Она как-то неосознанно отмечает, что его тускло-рыжие волосы снова прилизаны, и это кажется ей нелепым. Какой нормальный человек, спрашивается, будет так укладывать свои волосы? Время идёт неумолимо медленно, словно сговорившись с англичанином. Маринетт то и дело посматривает на часы, висящие на стене, но с каждым разом ей кажется, что секундная стрелка ползёт всё медленнее, а постепенно и вовсе начинает чудиться, что она двигается в обратном направлении. Девушка раздосадованно отводит от часов взгляд. Сколько она слушает Бена Хоггарта? Десять минут? Двадцать? Тридцать? По ощущениям — целую вечность. От скуки она воображает себя студенткой колледжа святого Мартина. Представляет, как изо дня в день проходит по его коридорам, занимается в его кабинетах, работает в его мастерских. Как за несколько лет привыкает к нему настолько, что может без запинки рассказать, что и где в нём находится и как до этого добраться. Настолько, что образы намертво въедаются в память. Она тихонько вздыхает, надеясь на то, что эта пытка скоро закончится. Ей не терпится подальше уйти отсюда, от мистера Хоггарта. Можно было бы притвориться, конечно, что ей стало нехорошо, но ведь мсье Сенье разволнуется, ещё, того и гляди, возьмётся за оказание помощи. Нет, этот вариант отпадает сразу. — Вы меня слышите? — доносится до неё внезапно голос студента, и она вздрагивает. До неё доходит, что он, наверно, задал ей вопрос, который она прослушала, и она испуганно поднимает на него глаза. — Эээ… да? — Я говорю, вы никогда не планировали остаться в Лондоне насовсем? Он специально растягивает слова, упиваясь её беспомощностью. Никогда ещё игра в кошки-мышки не казалась ему такой забавной. — Не думаю. Видите ли, если я туда и поеду, там меня будет держать только колледж, а здесь, — она разводит руками, — сами понимаете, здесь у меня семья, друзья… — Друзей найдёте и там, да и заводить семью в другой стране вам никто не мешает. Она гневно вспыхивает, и поначалу до Бена даже не доходит, в чём дело. Он отмечает блеск в чуть прищуренных глазах, подрагивающие уголки губ, руки, сами собой сжимающиеся в кулаки, и только потом это складывается в одну картину. Но он не до конца понимает, почему она вдруг разозлилась, но в нём просыпается любопытство. — Я не желаю это обсуждать, — говорит Маринетт голосом, достойным способностей Непогоды. — У меня достаточно планов на будущее здесь, в Париже, и отказываться от них из-за чужого каприза я не собираюсь. — Какие же планы способны отодвинуть на второй план жизнь за границей? Может, будь в нём чуть поменьше самоуверенности и бахвальства, умей он понимать окружающих, он бы видел, что Маринетт не относится к тем людям, которые жаждут много путешествовать, а тем более — жить под чужим небом. Но Бен почти не видит дальше своего носа, окружающие для него — не самостоятельные личности, а отражение того, что он хочет видеть, да и Маринетт, хоть и мешается под его невыразительными глазами, но упрямо отстаивает свою точку зрения. К такому он не привык. Она разжимает кулаки, видимо, только-только заметив, что держит их сжатыми. — Простите, мистер Хоггарт, но это моё дело. — Мы же договаривались, что вы будете называть меня Беном. — Вы, мистер Хоггарт, может, и договаривались. Я — нет, — цедит она, делая упор на обращении, и он усмехается. — Почему же так, если не секрет? — Мы с вами находимся не в тех отношениях. — А с кем же, позвольте поинтересоваться, вы находитесь в тех? С Агрестом-младшим? — делает он выпад почти наугад и догадывается о том, что попал в цель, по растерянному выражению лица собеседницы. Она несколько раз моргает, вдруг начинает дышать глубоко и ровно, но ему невдомёк, что она считает до десяти, чтобы спустить пар и не наговорить лишних грубостей. Молчание длится ровно столько, сколько она успокаивается, а потом её голос звучит уже безо всяких интонаций, как механический. — И это тоже вас не касается. Мне казалось, я пришла сюда учиться, а не рассказывать всем подряд о своей личной жизни. — Но я-то не все подряд. Я — представитель колледжа, в который вы ещё можете поступить. Хоггарт приглаживает волосы по обе стороны от пробора, и Маринетт испытывает невольное отвращение к этому жесту. Заботы о причёсках свойственны женщинам. Мужчинам быть женственными не пристало. Он закидывает ногу на ногу и в упор смотрит на девушку, которая тут же надеется, что отвращение не написано на её лице. Не хватало ей ещё оскорбить этого англичанина, знакомого Габриэля Агреста. Хватит с неё неприятностей, хватит. Она гордо смотрит в ответ. Время застывает, не имея никакого значения здесь, где отвести взгляд первым значило бы неминуемое поражение. Они оба понимают, что это уже не детские «гляделки», что на кону стоят честь, гордость и крохотное, но неоспоримое преимущество, которое переходит от одного к другому с того самого момента, как они друг друга увидели. Мсье Сенье возвращается в самом хорошем расположении духа, что немного разбавляет полувраждебную атмосферу. Негромко напевая что-то себе под нос, репетитор проходит в гостиную и недоумённо застывает, глядя на развернувшуюся перед ним сцену. Ни один из гостей его дома даже не поворачивает голову в его сторону, он не удостаивается и коротенького приветствия. Более того — Бен ничего не говорит по-английски, молча уставившись на Маринетт, и та отвечает ему таким же молчанием и тяжёлым взглядом. Он не понимает толком, что здесь происходит, но ему это не нравится. — Эээ… Молодые люди, прошу прощения, но что тут творится? — Здравствуйте, дядя, — бросает Хоггарт, не отрывая глаз от девушки. — Здравствуйте, — неловко бормочет та, заливаясь краской, когда представляет, как они выглядят со стороны. Как ни странно, это производит благоприятный эффект. Студент на краткий миг отводит взгляд. Девушка испытывает невероятное облегчение. Он сдался. Такая крохотная, негласная победа, но она немного возвышает её в собственных глазах. Главное — что она не уступила мистеру Хоггарту в этом нежданном соревновании. Остальное — потом. — Я смотрю, вы уже позанимались? — спрашивает мсье Сенье, усаживаясь в кресло и ощупывая жилетку, чтобы найти, в какой карман он положил купленную мазь. — Да, дядя, — напускает на себя дружелюбие Бен. — И как успехи? — Ну, Маринетт понимает, что ей говорят, но не всегда правильно строит предложения. Пожилой мужчина кивает, ничуть не удивлённый ответом. Об этом он и сам знает, да и как можно не знать, если такие проблемы встречаются почти у всех? Он смотрит на часы и обеспокоенно хлопает себя ладонью по колену. — Мадемуазель Дюпен-Чен, вам же уже пора идти! — Мы ждали вас, — с лёгкой улыбкой заявляет она, почти не перевирая факты. Время и в самом деле позднее, и она с облегчением поднимается на ноги. — Спасибо за занятие. — Всегда пожалуйста. Да, и вот ещё что… Домашнего задания сегодня не будет, не обессудьте. Не обессудьте? Можно подумать, она огорчается! — Я тогда пойду? — Да-да, идите. Не задерживайтесь на пороге, мы потом закроемся. Бен, будь добр, намажь мне поясницу, болит просто невыносимо. Девушка уже не слышит, что отвечает мистер Хоггарт. Она спускается по лестнице на улицу. Вечер вновь обволакивает город, но на этот раз Маринетт предусмотрительно не идёт домой сразу же. Кот Нуар прогуливается далеко не каждый день, а испытывать свою удачу она не склонна. Она заходит за угол дома, в котором живёт репетитор, и оказывается в небольшом тупичке. Редкие окна, выходящие сюда, вовсе не жаждут сиять тёплым светом. Маринетт опасливо оглядывается, прижавшись к стене, открывает сумочку и выпускает Тикки на волю. — Между прочим, вы обманули мсье Сенье, если ты не заметила, — недовольно заявляет квами, скрестив лапки на груди. — Тикки, я не хотела. Да и кто его просил оставлять меня с мистером Хоггартом? — Но ты всё равно его обманула, — Тикки треплет Маринетт по щеке, и та вымученно улыбается. — В следующий раз расскажи ему всю правду. — Хорошо, — поднимает девушка ладонь. — А теперь, Тикки, превращение! Она забирается на крышу с помощью йо-йо и бежит в сторону дома над Парижем, уже не опасаясь неприятных встреч. В конце концов, Ледибаг вполне может за себя постоять. В тёмной комнате Бен опускает занавеску на окне.