Линии ливнепередач

Бен не дурак. О, Бен далеко не дурак и не слепец. Таковы только те, кто считают его таким. Бен умеет замечать и умеет думать, умеет сопоставлять и — самое главное — умеет использовать то, что ему известно, в своих целях. Кто владеет информацией, тот владеет миром, как говорится. А ещё — хочешь жить, умей вертеться. Он бы никогда не смог поступить в колледж имени святого Мартина, если бы в своё время не набрал очень интересных материалов о ректоре. Тот, разумеется, не хотел, чтобы наружу вылезли некоторые подробности как его прошлого, так и того времени, когда он уже сидел в ректорском кресле. Бенджамин Хоггарт был зачислен без рекомендации. Зачислен за умение хорошо рисовать и способность вынюхивать самые нелицеприятные подробности. Информацию можно покупать и можно продавать, это он усвоил твёрдо. Ничто в современном мире не оценивается дороже. Он может сам менять курс. Поприще дизайнера видится ему огромным полем, засеянным интригами, подставами, изменами и тёмными делишками. Да, он планирует зарабатывать в этой области очень и очень много — но не только как дизайнер, как считают окружающие. Он уже пытался прощупать нити, идущие от Габриэля Агреста. Пытался и не смог. Или у него нет никаких скелетов в шкафу, или он осторожен как сам дьявол. В первое Бен не верит — не может верить, поскольку сам он насквозь испорченный. Второе же ему больше по душе и подогревает любопытство. Но он настолько влиятельный, что рисковать не стоит. Не получается сейчас — получится потом, ему не к спеху. Он не собирается работать на Габриэля. Боится, что тот раскусит его в два счёта и сам станет хозяином положения. Чувство власти подобно наркотику: один раз познав, уже сложно остановиться. Бен останавливаться не желает. Но он готов сотрудничать с Агрестом-старшим. Для этого ему необходима твёрдая опора под ногами и посредники, чтобы избежать лишних хлопот и опасностей. На эту роль очень даже хорошо подходит Маринетт. Он не сомневается в том, что ему легко удастся заставить её плясать под свою дудку. Бедная девочка и опомниться не успеет, как превратится в кусок глины в его руках, а уж он-то слепит из неё что надо. Он не видел толком, что произошло в тупичке, но и увиденное заставило его задуматься. Вспышки из ниоткуда не появляются, Маринетт не подавала никаких признаков того, что ей страшно, и он отчётливо видел пятно, смахивающее на человеческий силуэт, метнувшееся на крышу. Он ничего не знает про Ледибаг и Кота Нуара (смотреть французские новости — вот ещё!), да и далёк он от всего того, что на фоне минувших событий могло бы натолкнуть на мысли о супергероях, но одно он понимает совершенно точно. Что бы там ни произошло, это секрет Маринетт. Раз секрет, то никто его знать не должен. Раз он знает, то на этом можно что-нибудь выгадать. Над ним дамокловым мечом висит просьба Габриэля превратить Маринетт в абитуриентку колледжа искусств и дизайна. Ему так неохота этим заниматься, что он поглядывает в сторону соблазнительной идеи пригрозить ей имеющейся тайной, чтобы она отправилась поступать в Лондон. Немного поколебавшись, он отметает этот вариант. Игра не стоит свеч, девчонка и без того согласится поехать. На кон нужно поставить что-нибудь посерьёзнее. Что? Думай, Бен, думай. Какая выгода может быть от молоденькой парижанки, мечтающей стать дизайнером? — Бен, ты не опоздаешь к мсье Агресту? — доносится из кухни дядин голос. — Нет. Мсье Агрест. Конечно. Он машинально приглаживает волосы и начинает собираться на очередную встречу.

***

Когда Габриэль звонит ей и предлагает прийти и посмотреть, как продвигается работа над костюмами по её эскизам, она принимает приглашение с видимой неохотой и пробудившимся подозрением. Интуиция подсказывает ей, что мистер Хоггарт тоже будет там, но она не смеет отказать и лишь спрашивает, во сколько ей приходить. Что ей не нравится в этой затее больше всего — так это то, что Адриана в назначенное время не будет дома. Она видит в нём защитника и вовсе не собирается лишаться этого надёжного щита. Но что делать, если сейчас приходится выступать совершенно одной? Она крутится на стуле, раскачиваясь вперёд-назад, а на столе сидит Тикки, такая же недовольная и озадаченная, как и её хозяйка. — Ну и что мне делать? — спрашивает Маринетт при очередном развороте, когда на глаза ей попадается понурая квами. — Выбора у тебя особо нет, поэтому ты пойдёшь. Ты же и сама это знаешь. — Они издеваются, причём оба! Пытаются сделать из меня марионетку. Умница, сообразила. Хоть что-то. — А ты не позволяй им этого. Перестань идти у них на поводу. Воспринимай Габриэля как советчика. Советчика. У неё только один советчик — Тикки. Если бы не она, девушка бы не выдержала напряжения, в котором живёт с самого начала этого учебного года. И Тикки смотрит с высоты своего жизненного опыта, поэтому тему Габриэля они оставляют в покое. — А что ты скажешь про мистера Хоггарта? — подъезжает она к столу и подпирает голову руками. — Мне он не нравится. Довольно отталкивающий человек. И поведением, и внешностью. — Ага. А эта его манера приглаживать свои прилизанные волосы, — Маринетт корчит гримасу отвращения. — Что за привычка и откуда, интересно? — Спроси. — Я? Спросить? Ну уж нет, Тикки. Лучше остаться в неизвестности. — Твоё дело, — вздыхает квами. Её тоже распирает от любопытства, но она прячет его в самый дальний уголок сознания. Маринетт подходит к зеркалу и разглядывает себя со всех сторон. Она вообще не позволяет себе выйти из дома в хотя бы малость неподобающем виде, а в гости к Агрестам тем более. Правда, Адриан заверяет её, что это всё глупости, но она не изменяет своим принципам. У Агрестов она всегда должна выглядеть идеально. Волосы успели растрепаться за эти полдня, да и Адриан к тому же учился их заплетать, поэтому на голове у неё творится невесть что, и она тянется за расчёской. Тикки моментально подлетает к ней. — Можно я тебя заплету? — Ты умеешь? — удивлённо замирает девушка, поднеся расчёску к волосам. — По-твоему, я зря прожила все эти тысячи лет? В этих словах есть здравый смысл, и она садится обратно, протягивая квами пластмассовый гребешок, который та в состоянии удержать. Для Тикки расчёсывание волос — развлечение, потому что она вставляет гребешок в прядку, садится на него и едет вниз с довольным гиканьем. У Маринетт ёкает сердце. — Тикки, — осторожно начинает она, — ты же привязана к Плаггу? Гребешок замирает. — Я и к тебе привязана, если ты об этом. Ну конечно. Этого-то она и боялась. Против Лондона выступает тот аргумент, что она так или иначе причинит боль Тикки. Ей придётся или взять квами с собой — и разлучить её с Плаггом, или оставить её на попечение Адриана, но уехать самой. Что ни выбирай, исход один: страдать будут обе. — Маринетт, в чём дело? — встревоженно выпытывает квами. — Если бы… я всё-таки поехала в… Лондон, — запинаясь, тихо удовлетворяет она её любопытство, — с кем бы ты осталась? — Я не имею права тебя покидать. К чёрту права и обязанности. — Я спрашиваю, чего тебе хотелось бы. Тикки отворачивается и замолкает, тщательно обдумывая вопрос, и девушка терпеливо ждёт. Ей кажется, что тельце Тикки немного подрагивает, но ручаться за это она не может. Молчание становится слишком долгим. Она решается развернуть квами к себе и застывает, поражённая увиденным. Круглые глаза влажно поблёскивают, из их уголков выкатываются крохотные прозрачные шарики, которые падают с лица и испаряются в воздухе. Слезинки мягко, почти незаметно, светятся изнутри, и это зрелище настолько прекрасно, что до девушки не сразу доходит, что происходит. Она впервые видит, как квами плачет. У неё и у самой на глаза наворачиваются слёзы, и она бережно прижимает Тикки к себе, проглатывая пытающиеся вырваться наружу рыдания. Та обхватывает её своими крохотными лапками так, как только может, утыкается лицом в футболку, и тут Маринетт настигает ещё одно открытие: слёзы квами сухие. Когда Тикки успокаивается настолько, что уже может не проливать слёзы на пустом месте, она почти что нежно разжимает пальцы хозяйки и взлетает так, чтобы оказаться на уровне её глаз. Голос её звучит довольно подавленно. — Я хочу остаться с вами обоими. — Да, но если я… — У квами нет своих желаний. Я уеду с тобой. Беспощадная обречённость, звенящая в последних словах, ранит их гораздо больше, чем что бы то ни было. Маринетт не должна поступать с ней так жестоко. У неё ещё есть выбор, конечно, но что-то ей подсказывает, что в итоге она отправится в туманную столицу. И почему Тикки досталась именно ей? Нет, она не против, она очень любит и ценит эту красную малышку с пятном на лбу, но… разве честно заставлять её поступаться собственными интересами? Ах, если бы только Тикки была чуточку более эгоистичной! — Я не могу принимать от тебя такую жертву, — шепчет она пересохшими губами. — Я люблю вас обоих, но тебе я нужна больше. Что бы ты сделала на моём месте? Она представляет себя в роли квами. В самом деле, что бы она сделала? Для начала — закатила бы истерику. Нет, всё-таки хорошо, что она не квами. — Ты Ледибаг, — напоминает та, — и должна ей оставаться. Кроме тебя, больше некому. Это твой крест. Это точно. Это её крест, её груз, её боль, её печаль. Её обязанность. Её радость. Это — то, что её убьёт. Она кивает, чувствуя, как только что сожгла за собой ещё один из остававшихся мостов. — Я должна быть с Ледибаг, — тонким голосом бормочет Тикки, довольная тем, что Маринетт наконец-то прислушивается к голосу разума. — А раз моя Ледибаг уедет в Лондон, я отправлюсь с ней. Маринетт преисполняется сочувствием к преданной помощнице. Гребешок вновь скользит по волосам, но на этот раз в комнате царит тишина.

***

Бен приходит вовремя, помня свою роль. Он заходит в дом с несколько смущённым видом, притворяясь, будто это вовсе не входило в его планы. Он не знает, точно ли здесь находится Маринетт, но лучше играть с самого начала. Натали приветствует его сухой улыбкой. — Мсье Агрест сейчас немного занят. — Да, он говорил. Ммм… у него сейчас мадемуазель Дюпен-Чен, так? Она кивает. — Они проверяют, качественно ли воплощаются в жизнь её эскизы. Вам придётся подождать. Он уже готов спорить, но в этот момент Габриэль появляется на лестнице, а следом за ним опасливо следует Маринетт. — Мистер Хоггарт, — с ноткой удивления приветствует его хозяин дома, краем глаза косясь на девушку, — не ожидал вас увидеть так рано. Натали, всё в порядке. Ассистентка уходит, и Маринетт делает глубокий вдох. Она Ледибаг. Она справится. — Я сам не ожидал, что так рано приду, — взмахивает студент изящной тросточкой, заставляя тем самым девушку закатить глаза. Она ненавидит франтов, а он пришёл сюда в светло-сером костюме и с этой дурацкой тростью. Кто ещё так ходит, спрашивается? Может, у них в Лондоне это и принято, но здесь он выглядит белой вороной. Но Габриэль смотрит на него с доброжелательным снисхождением, и она только скрипит зубами от злости. — Вам понравится мой новый проект, Бен. Пройдёмте. Они поднимаются туда, где только что были Маринетт и Габриэль. Девушке ничего не остаётся, кроме так тащиться следом и проклинать всех Хоггартов до седьмого колена. Вот что он тут забыл? Дверь снова открывается и закрывается, и глазам Маринетт уже второй раз предстаёт оживший рисунок. Бен останавливается, буквально пожирая глазами заготовку будущего платья. На манекене красуется основа, которая в скором будущем получит долгожданную шнуровку — по крайней мере, так уверяет Габриэль. Тонкие лямки стремятся вверх витыми шнурами. А неподалёку от манекена сидят портной и его помощник и мастерят юбку, потрясающую воображение своей пышностью. Юбка со множеством подщипов, складочек, пышных рюшек — не юбка, а верхушка кекса, сделанная из взбитых сливок. Хоггарт собирается с мыслями, прежде чем обратиться к Габриэлю, и в глазах его горит огонёк зависти, которую он старательно пытается скрыть. — Вы делаете свадебные платья? — Не только платья, вообще костюмы. А вот это вместе с надлежащей ему мужской партией откроет мою следующую коллекцию. Как вам? — Потрясающе. Он не преувеличивает. Глаз утопает в обилии переливов белого цвета. — Знаете, когда наша преподавательница цветоведения выходила замуж, костюмы для молодожёнов и гостей она поручила студентам, — беззаботно врёт он, желая только одного: донести эти слова до слуха Маринетт. — Это была своего рода курсовая работа. Студенты сделали лицо свадьбы. Он уверен в том, что она услышала и приняла к сведению. Габриэль одобрительно кивает, и Бен чувствует себя невероятно ловким и удачливым. Он окончательно отказался от мысли о шантаже ради поступления. Это глупо. Самая главная ошибка начинающих шантажистов в том, что они торопятся воспользоваться тем, что у них есть. Нетерпение обычно губит всё на корню. Нужно знать, когда карты на столе принесут наибольшую выгоду. Он умеет ждать. Он даст ей улететь в Лондон и ничем не вызовет подозрений. Он разыграет для Габриэля Агреста человека, который выполнил свой долг и уехал домой, и пусть тот думает, что он, Бен, отлично справился с заданием — ведь Маринетт уже будет в Англии, в погоне за своим дипломом дизайнера, и никому не придёт в голову, что Бен не упускает её из виду. Он будет наблюдать, какие успехи она делает (и делает ли вообще), а потом… А потом он явится к ней и скажет, что знает кое-что, что ей не хотелось бы обнародовать. Он добьётся того, чтобы с её подачи сотрудничать с Габриэлем Агрестом. Он предлагал ему всего лишь работать на него, а это значит, что известный дизайнер смотрит на него сверху вниз. Но Бенджамин Хоггарт не будет мириться с таким положением вещей. Габриэль хочет видеть Маринетт в своих рядах, и это его погубит. С подачи Маринетт Хоггарт и Агрест станут работать на равных. Ему не придётся из кожи вон лезть, чтобы добиться расположения капризного парижского законодателя мод. Успеха добивается тот, кто умеет вовремя устроиться поудобнее и схватить удачу за хвост, а не тот, кто всеми силами стремится к желаемому. Габриэль первым выходит из мастерской, показывая гостям, что и им следует поступить точно так же. Двери закрываются, возводя непреодолимую преграду между праздными зрителями и процессом создания. Он специально не стал говорить Бену, что задумка платья принадлежит не ему, и на то у него есть целых две причины. Во-первых, он убедился в том, что скромности Маринетт не занимать. Это хорошо, даже больше, чем хорошо — это отлично. А во-вторых, он не настолько доверяет Хоггарту, чтобы рассказывать ему все нюансы. Обойдётся и без них, ничего с ним от недомолвок не сделается. Он видит Бена насквозь и знает, что он настолько ушлый, что может представлять опасность. Лучше не давать ему для этого повода. Маринетт замирает в холле, вскинув на него вопросительный взгляд, и он закладывает руки за спину. — Вы хотите что-то сказать? — Я… да… эээ… Можно мне домой? Вопрос, кажется, приводит его в небольшое замешательство. — Я никогда не препятствовал этому. Вы можете идти, если хотите. Она сдавленно прощается с ними обоими, кинув взгляд куда-то между ними, и меньше, чем через минуту оба мужчины смотрят ей вслед, видя перед собой только парадные двери. — Неплохо, — бросает Габриэль коротко. — Именно такого поведения я от вас и ждал. Вы виделись с ней между этими встречами в моём доме? — Да, один раз, — кивает Бен и приглаживает волосы. — Она ходит к дяде учить английский. — А, так это ваш дядя — её репетитор? — сверкают глаза за толстыми стёклами очков. — Что ж, всё складывается достаточно хорошо. Уверен, она уже заглотила наживку. — Почему бы вам не поговорить с ней самому? Агрест-старший хмурится. — Что вы имеете в виду под словом «поговорить»? — Почему уговариваю её поступить именно я, а не вы, если вы в этом заинтересованы? — В этой-то заинтересованности всё дело. Я не сумею её заинтересовать обучением так, чтобы она не видела в этом приказ. — Вы можете повлиять на неё иначе. — Неужели? — приподнимает он брови. — Что же вы мне предлагаете, мистер Хоггарт? Голос его становится ледяным на обращении. Агрест не привык к тому, что ему могут указывать. Бен безошибочно чует его настрой и любезно улыбается. — Я просто подумал, что можно поиграть на её привязанности к вашему сыну. Ничего нового. Он и сам собирался прибегнуть к этому, но уже в крайнем случае. — Боюсь, что вам тоже пора, — вежливо выпроваживает он сообщника, и тот, приподняв шляпу на прощание, отправляется восвояси. Габриэль уходит в кабинет, эхо от его шагов гулко разносится по помещению. Он всё рассчитал правильно. Сети стягиваются всё плотнее. Они все исполняют положенные роли.