Линии ливнепередач

Габриэль погружён в глубокие раздумья, но это для него столь привычно, что Натали даже не обращает на это внимания. Бен отправился в Лондон, посетив его перед отлётом. — Ну что, мистер Хоггарт, вы не передумали? — Нет, — уже с некоторым раздражением отвечает он. — Если нужно, повторю ещё раз, что работать на вас я не хочу. — Очень жаль. В самом деле жаль. Разумеется, Габриэль знает о склонности молодого человека к грязным делам, поэтому он именно его и позвал. Ему бы пригодился подобный шпион. Но теперь Бенджамин двигается по направлению к дому, и Габриэль ничего не может с этим поделать. Но он, по сути, ничего здесь не теряет — Хоггарт никогда на него не работал. Раздаётся стук в дверь, а потом она приоткрывается, и в кабинет заходит Адриан. — Ты хотел меня видеть? — Да. Сядь, пожалуйста, — поднимает Агрест-старший взгляд и дожидается, пока его просьба будет исполнена. — На кого ты собираешься учиться? Адриан растерянно треплет волосы на затылке. — Ещё не знаю. На инженера, может быть. Впрочем, ему не очень интересно, какую профессию выбирает его сын. Всё равно поначалу он не будет работать по специальности. — Я хотел сказать, что учиться ты будешь заочно. — Что?! — Адриан не верит своим ушам. — Ты серьёзно? Его взгляд говорит сам за себя. — Но я… — Ты будешь заниматься модельным делом, пока это позволяют возраст и внешность. Заметь, я не мешаю тебе получать желаемое образование. Ну конечно. Просто мешает жить, ага. Адриан ощущает бессильную ярость, волной наплывающую на голову, подёргивающую тонкой пеленой глаза. Ладно ещё если бы у этой ярости не было объекта, тогда своё бессилие ещё можно перенести. Но объект-то есть, вот он, сидит напротив, и это хуже всего. Что он может сделать отцу? Ничего. Тут отец решает, что к чему, а вовсе не он. Иногда Адриану кажется, что для отца он просто рекламный мальчик, которого держат дома исключительно за красивые глаза. Габриэль смотрит на него из-за своих толстых очков с равнодушием, которому позавидовали бы сами боги Олимпа. Адриан берёт себя в руки. Всё равно он ничего не сможет изменить, ни к чему накалять ситуацию. — Это всё, что ты хотел сказать? — Если только тебе не о чем со мной поговорить. Юноша порывисто уходит, хлопнув дверью, и дизайнер оборачивается на портрет жены. Он силится вспомнить, был ли он таким же в возрасте сына, но в памяти, как назло, пусто. Совершенно ничего нет. Если бы не здравый смысл и знание биологии, он бы сказал, что никогда и не был подростком. Сложно всё-таки быть отцом ребёнка, у которого вовсю пляшут гормоны. Габриэль, конечно, погряз в работе, но иногда ему хочется понимать Адриана. Скорее всего, он упустил тот момент, когда ещё можно было завоевать его доверие. Что поделать, сам виноват, думать надо было раньше. Сейчас остаётся только одно: похлопотать о том, чтобы он ни в чём не нуждался в будущем. Это единственное, что он ещё может сделать для юноши, которому не терпится покинуть родной дом. По сути, всю эту игру с поступлением он затеял исключительно ради Адриана. Если бы не он, Габриэль ограничился бы тем, что привлёк Маринетт к своей фирме, как только она закончит обучение здесь, в Париже. А с учётом того, что она — девушка Адриана, приходится изощряться изо всех сил, чтобы не допустить брака, способного разочаровать юношу. Габриэлю надо, чтобы будущая жена его сына любила в том человека, а не денежный мешок; чтобы она не стремилась сесть на шею; чтобы она умела вставать на ноги сама, не полагаясь всецело на мужа. Ну, и совсем идеально — если её присоединение к семье будет иметь хотя бы бледный оттенок чести и гордости. Он ничего не имеет против Маринетт, но та должна сначала доказать, что заслуживает его одобрения. Габриэлю и в голову не может прийти, что его сын хочет добиваться всего самостоятельно.

***

Адриан устало опускается на кровать, чувствуя себя выжатым до последней капли. Сказать, что он обескуражен и разозлён решением отца — ничего не сказать. Плагг крутится рядом, не понимая, в чём дело. — Эй, ты ж минут пять назад весёлым был! — тормошит он хозяина за плечо, и тот тяжело вздыхает. — Отец заявил, что я должен поступать на заочную форму обучения, чтобы работать моделью в полную силу. Как он вообще имеет право так распоряжаться моей жизнью? — Насколько я знаю, ты ещё мелкий. — Совершеннолетним до поступления стану, не волнуйся, — огрызается Адриан. Надо попробовать найти в сложившемся свои плюсы. Например, хорошо ещё, что отец вообще не запретил ему получать образование. Мда, плюсов нет. Плагг, надо отдать ему должное, пытается хоть как-то его утешить, но толку от этого никакого нет. Он мельтешит перед глазами, и юноша с трудом подавляет в себе желание отмахнуться от него как от назойливой мухи. Он понимает, что в нём говорит больше упрямство, нежели что-то ещё: нет ничего страшного в том, что ему придётся учиться заочно, многие так делают и ничего. Но он устал слепо повиноваться воле отца. Тот должен уже смириться с тем, что у Адриана есть своя голова на плечах. Но разве ему это объяснишь? У него и времени-то выслушать нет, что уж говорить о времени на размышления. Юноша вдруг понимает, что он поразительным образом держится на плаву только благодаря другим: Натали, Нино, Маринетт… Если бы не их поддержка, он бы не выдержал утомительного режима, постоянного напряжения и холодной отстранённости единственного родного человека. Он уже привык к тому, что встречи предпочитают не состояться, но необходимость в них вытесняется необходимостью слышать голоса друзей. Он ощущает под пальцами гладкую поверхность телефона и осознаёт, что все не так уж и плохо. Ну, если, конечно, не учитывать того, что отец перешёл все мыслимые и немыслимые границы. С некоторых пор самым страшным для него звуком стали равнодушные гудки. — Да? — голос Маринетт отдаёт усталостью и рассеянностью. — Привет, — отвечает он, желая высказать всё, что накопилось за эти несколько минут. — Занята? — Да не особо, — неуверенно бормочет она, а потом раздаётся шелест бумаги. — А, ладно. Совершенно не занята. — Чем ты занимаешься? — Английский учу. Это известие подобно ледяному душу. — Зачем? Ты же говорила, что не собираешься это делать. Молчание. — Маринетт? — Мы с мамой подумали и решили, что будет лучше, если к концу лицея я всё подтяну. За химию тоже потом возьмусь. — Правда? — радостно восклицает он. — Ты умница. Она снова молчит. Адриану это не нравится, но он приходит к выводу, что она просто испортила себе настроение тем, что всерьёз взялась за нелюбимые предметы. — Ты сегодня занят? — раздаётся вопрос голосом, полным надежды. — Да. Прости. Разочарованный вздох. Ему и самому до чёртиков надоело так изводить её терпение, но проблема в том, что это зависит не от него. — Знаешь, что сказал отец? — Что? — Он заявил, что образование я буду получать исключительно заочным образом. Девушка на мгновение задерживает дыхание. Адриан, разумеется, этим недоволен, но она видит в этом лазейку. Заочная форма обучения позволяет без лишних проблем срываться с места в случае необходимости. Но она не имеет права сообщать ему о Лондоне до середины весны. Она и без того ходит по краю из-за своей неосторожности — хорошо ещё, что он принял ложь, которую она так неумело выдала буквально минуту назад. Кто-нибудь, научите её не держать слово со всей щепетильностью. Она знает, что скоропалительным решением причинит Адриану гораздо больше боли, нежели заблаговременным обдумыванием, и ей страшно не хочется так поступать, но она не может перешагнуть через саму себя и нарушить обещание. Иногда ей кажется, что Габриэль специально делает всё, чтобы насолить своему сыну. — Ты что, против? — немного укоризненно спрашивает она, приводя его тем самым в замешательство. — А ты бы не была против на моём месте? Я, видите ли, должен всего себя отдавать модельному делу, пока возраст позволяет! Да уж. Для Габриэля он просто ломовая лошадь, от которой избавятся, едва она начнёт с трудом переставлять ноги. Это крайне несправедливо с его стороны, но Маринетт надеется, что юноша будет настолько занят, что у него не будет ни времени, ни сил тосковать. Только вот никто не гарантирует ей такую занятость. Что поделать, если кто-то и должен испить сполна, то пусть это будет она, а не Адриан, которого просто поставят перед фактом и лишат возможности что-либо изменить. Она тяжело вздыхает. — Твои родители расписывали за тебя твоё будущее? — грустно спрашивает Адриан. Даже сейчас она не может его поддержать. Ей остаётся только добивать его, завершать начатое Агрестом-старшим. — Нет. И это чистая правда. Её родители ничего за неё не решают. Другое дело — отец Адриана, но это уже запрещённая тема. Но даже в случае с ним она ещё может отказаться и остаться в Париже, и где-то в глубине души именно этого ей и хочется, но мысли о Лондоне ядовитым туманом обволакивают разум, заставляя её всё чаще и чаще положительно думать о поступлении за границей. Беседа продолжается уже на более приятные темы, но Маринетт даже не следит за её ходом, отвечая как-то машинально и не стремясь поддерживать разговор. Адриан приписывает это английскому языку, продолжая слепо верить в то, что Сабин просто уговорила дочь взяться за ум, и девушка не знает, кого благодарить за это блаженное неведение.

***

Адриан отмечает перемены, произошедшие в Маринетт, однако старается не думать о них, потому что она твёрдо сказала, что с ней всё в порядке, а периодические приступы плохого настроения или апатии — следствие того, что она тратит всё больше и больше сил на учёбу. Она сумела убедить его, что волноваться совершенно незачем. Поэтому он просто смотрит почти сквозь пальцы на то, как она медленно угасает с каждым днём, теряя тот самый очаровательный запал, искорку безграничной веры в собственные возможности и энтузиазм, с которым она раньше бралась за любое дело. Чем ближе момент окончательного ответа, тем больше она замыкается в себе. Адриан теряет в ней Ледибаг и надеется, что скоро это всё закончится, а она вернётся к нему такой же, какой и была. А Маринетт думает, что надо потихоньку отдаляться от Адриана, чтобы её отъезд принёс как можно меньше хлопот и беспокойства. Именно сейчас, когда, казалось бы, нужно посвящать друг другу всё свободное время, она собирается отступить в тень и заранее готовиться к долгой разлуке. Когда она поделилась своими соображениями по этому поводу с Тикки, та ненадолго обиженно замкнулась. — Тикки, но я не знаю, что ещё можно сделать! Это лучший вариант из тех, что я придумала. Тикки по-прежнему сидит к ней спиной и молчит. Дуется. Маринетт раздосадованно вздыхает. — Тикки, если тебе что-то не нравится, давай это обсудим. — Зачем? — поворачивается всё-таки квами. — Делай как знаешь, но не обижайся, если мы вместе с Плаггом будем кочевать от тебя к Адриану. А ещё тебе придётся решить, что делать с тем, что ты Ледибаг. И в самом деле — что? Моль почти перестал посылать акум, но кто может гарантировать это на последующие три года? Осознание того, что она предаёт Париж, только поддерживает её и без того никакое настроение. Она была права с самого начала. Эта роль не для неё. Она позорно бежит с корабля, чтобы вернуться только через долгие несколько лет, но кто знает, что за это время произойдёт? А если что-то всё-таки случится, винить в этом можно будет только её, Ледибаг. Она отвратительная супергероиня. Адриан не пытается вникнуть в ход её мыслей, уверенный в том, что она сердится из-за английского, и это позволяет ей молчать и не бояться, что он будет увлекать её разговорами, поддерживать которые она сейчас не склонна. Ей так необходимо у кого-нибудь узнать, как вообще живётся в Лондоне, но к репетитору она обращаться не смеет, а с мистером Хоггартом разговаривать ей вовсе не хотелось. К счастью, он уже улетел обратно, и ей больше не нужно бояться встречи с его колючими глазами. Что-то еле уловимо крутится в памяти, но она не может вспомнить, кто именно из её знакомых жил в Англии. Озарение приходит перед последним уроком. До последнего звонка она сидит как на иголках, желая как можно скорее добраться до нужного человека. — Тебя забрать? — спрашивает Адриан, когда они выходят из кабинета, но она качает головой. — Мне ещё нужно задержаться. Отправляйтесь без меня. Он целует ей руку на прощание. Маринетт убеждается в том, что он уходит, и стремглав мчится по коридору. Мсье Фенгре. Историк. Он как-то упоминал, что провёл на родине Шерлока Холмса несколько лет. Ей так нужна чья-нибудь поддержка. Девушка останавливается около кабинета истории, робко стучится и прислушивается. — Войдите, — доносится голос учителя, и она заходит в кабинет. — Мадемуазель Дюпен-Чен, у вас какие-то проблемы? — Да. То есть, нет. То есть, пока что нет, но… Угх, — закатывает она глаза и делает глубокий вдох, чтобы успокоить отчаянно бьющееся от бега сердце. — Мне нужно получить у вас несколько советов. — Присаживайтесь, — приподнимает он брови. — Что же заставило вас нестись ко мне со всех ног? — Вы же жили в Англии, правильно? — Это имеет какое-то значение? — Ещё какое. Сколько лететь до Лондона? — Чуть больше трёх часов, но я… — Расскажите об английском образе жизни, пожалуйста, — умоляюще смотрит она на преподавателя. Мсье Фенгре бросает быстрый взгляд на часы. — У нас не так много времени, но если вам не нужна лекция, я могу попробовать. Она подпирает голову руками в предвкушении рассказа.

***

Она выходит на крыльцо, ёжась от холодного ветра, но её ждёт сюрприз: напротив лицея стоит знакомая машина. Машина, на которой увозят Адриана. От машины отделяется тёмная фигура — Натали — и идёт навстречу растерянной Маринетт. — Здравствуйте, — лепечет девушка и получает в ответ кивок. — Адриан уже на занятии по фехтованию, но он едва ли не со слезами на глазах просил нас забрать тебя из лицея и отвезти домой. Мсье Агрест эту идею одобрил. А это что-то новенькое. Габриэль Агрест разрешает нарушать привычный ход вещей и времени? Что-то тут не стыкуется. Как бы то ни было, на пронизывающем ветру стоять не очень-то приятно, и Маринетт следом за Натали садится в автомобиль, мысленно поблагодарив Адриана за проявленную заботу. Они отъезжают от лицея, девушка из-под полуопущенных ресниц посматривает по сторонам, чувствуя себя немного неловко, и на первом же светофоре загорается небольшой монитор в передней части машины. На экране появляется Габриэль Агрест. Маринетт случайно сталкивается с ним взглядом, несколько секунд они смотрят друг на друга, а потом она краснеет. — Простите. Наверное, вам нужна На… — Нет-нет, — перебивает её дизайнер. — Я хотел увидеть именно вас. Да когда это уже закончится? Габриэль замечает промелькнувшую в её глазах усталость и позволяет себе улыбнуться. Эта улыбка лишена всяких эмоций, но всё равно привлекает к себе внимание — он улыбается слишком редко, чтобы это воспринималось естественно. Она, кажется, мирится с тем, в какое положение попала. Так-то лучше. — Я слышал, вы взялись за английский? — спрашивает он, по-прежнему пристально глядя на неё. — Да. — Подвижки уже есть? Она закусывает губу. Если подумать, то с репетитором она и впрямь делает успехи, не то что с учителем в лицее. Но это не должно выглядеть так, словно она хвастается. — Наверно, есть. По крайней мере, даётся он мне теперь легче. Габриэль кивает. Этого-то ответа он и ждал. Она умеет обучаться. Это хорошо. — Ну что же, мадемуазель Дюпен-Чен, продолжайте учить язык и решайте, где вы хотите поступать. Надеюсь на разумный выбор. В таком случае буду рад видеть вас в своей семье. Она недоверчиво замирает. В семье? Его лицо снова становится бесстрастным, и она даже думает, не послышалось ли ей. Единственное, в чём Маринетт уверена на все сто процентов — это не была оговорка. Не такой это человек, чтобы допускать неточные слова. Она горделиво выпрямляет спину. Раз всё вышло на такую тему, колебаться больше нет смысла. — Мсье Агрест, я хочу учиться в Лондоне. Он вновь кивает. Экран гаснет. Он победил.