Линии ливнепередач

Теперь Маринетт уже не может сказать, как прошла её зима. Она была белой? Да. Пустой? Определённо. Лишённая всех красок жизни и наполненная тонкой меланхолией, она, казалось, равнодушно проскользнула мимо. С тех пор, как она сказала Габриэлю, что хочет учиться в Лондоне, что-то в ней словно переломилось. У неё такое впечатление, что она держалась за выступающую ветку, находясь в бурной и быстрой реке, но ветка не выдержала, и теперь поток увлекает её за собой, а на берегу нет никого, кто мог бы увидеть её и вытащить на сушу. Всё, что ей остаётся — стараться сохранить хоть какие-то проблески сознания, изо всех сил рваться к свету, чтобы появилась пусть даже малейшая, но возможность на спасение. А она не делает даже этого, отдаваясь на волю волн. Зато Маринетт усиленно учит английский, погружаясь в него до такой степени, что отменяет встречи уже не Адриан, а она сама. Что-то неумолимо раздирает грудь изнутри, на языке появляется привкус железа, а руки дрожат каждый раз, как она, до скрипа сжав зубы, извиняется за то, что слишком занята. Ей так и хочется крикнуть, что никакой английский ей не нужен, что Адриан должен сейчас же явиться и вытащить её на улицу, но она молчит. Молчит и боится того момента, когда правда о Лондоне выплывет наружу. Она не представляет, как будет смотреть ему в глаза. В эти чёртовы зелёные глаза, в которых она так боится видеть ярость или боль. Изо дня в день она ложилась спать и представляла именно эти выражения дорогих глаз, и однажды настал момент, когда утром в лицее она искренне удивилась их спокойствию и дружелюбию. Она боится, что постепенно сходит с ума. Габриэль стал относиться к ней с большей приязнью, но для неё это ничего не изменило. Кроме, разве что, того, что она ещё упорнее стала его избегать. Она избегала обоих Агрестов, и один из них знал, в чём дело, хотя не имел на это никакого права, а второй оставался в неведении, когда именно ему и следовало бы обо всём знать. Только к весне Маринетт несколько оживляется. Кокон, в который она добровольно себя закутала, рвётся. Положение, в котором она оказалась, показывается перед ней во всей красе. Времени остаётся всё меньше и меньше, и совсем скоро истечёт срок молчания. Она ждёт этого с какой-то скрытой радостью и жгучим страхом. Её терзает нетерпение, требуя, чтобы она перестала хранить секреты от Адриана и Альи, а она отгораживается от него страхом перед их реакцией. Она понимает, что то, что она сейчас делает, сродни предательству, что ни Алья, ни Адриан не заслужили такого к себе отношения, но напоминает себе, что они ждали несколько месяцев и подождут ещё немного, пусть даже её и грызёт совесть. В конце концов, повлиять на это решение они уже никак не смогут. Она оглядывается назад, отыскивая в тумане прошлого себя, думающую, что всё незыблемо, что она никогда не будет разлучена с Котом Нуаром, и грустно улыбается из не менее туманного настоящего. У неё внутри беспросветный ливень и промозглая сырость, сводящая с ума, и она напрасно пытается отогреться. Холод не снаружи, он внутри неё, и она, наверно, сама в этом виновата. Ей так хочется перестать чувствовать этот холодок, эту мерзкую морось, хочется передать это состояние кому-нибудь ещё, разделить его, чтобы было легче переносить, но она ещё не может этого сделать и только больше и больше замыкается в себе наедине с внутренними дождями, приводя этим самым в замешательство и недоумение дорогих сердцу людей. Она говорит себе, что осталось совсем немного, и можно будет наконец выплакаться и попросить помощи, без которой ей пришлось справляться чуть ли не половину учебного года. Иногда ей кажется, что Габриэль — невероятно жестокий человек. Она никогда не думала, что держать слово будет так тяжело.

***

Адриан спускается на первый этаж, чтобы зайти к отцу. Из-за приоткрытой двери раздаётся строгий голос, и юноша несмело останавливается в коридоре, не решаясь заходить, пока разговор не закончится. Он подумывает, не стоит ли ему пока что уйти, но что-то в словах отца заставляет его остаться на месте. Он понимает, что это уже смахивает на подслушивание, но сейчас ему не до правил приличия. — …оставьте ей место в общежитии. Следует пауза, во время которой, как полагает Адриан, неизвестный собеседник что-то говорит Габриэлю. В той части кабинета, которую видно из коридора, мелькает тень, и юноша вжимается в стену. Не хватало ещё обнаружить себя перед отцом в такой неловкой ситуации. — Маринетт Дюпен-Чен, — раздельно и как можно более отчётливо произносит Агрест-старший. — Я отправлю её в Лондон в последнюю неделю сентября. Адриан облизывает мгновенно пересохшие губы. Его трясёт так, что приходится упереться рукой в стену, чтобы иметь хоть какую-то опору. Лондон. Лондон, значит. Взялась она оценки подтягивать к окончанию лицея. Он вспоминает ненавистное круглое лицо мистера Хоггарта, его липкий взгляд, прилизанные волосы. Вспоминает его отталкивающие манеры и холёные ладони. Вспоминает и проникается отвращением. Не может быть, чтобы Маринетт была готова поехать за этим чванливым англичанином на его родину. Нет, это ошибка. Ему просто послышалось. Но Адриан отдаёт себе отчёт в том, что никакой ошибки быть не может. Маринетт и в самом деле поедет в Лондон, если верить словам отца. Но почему, почему она не сказала об этом ему? Уж он-то имеет право это знать. Ответ видится ему однозначно, и он явно не способен потешить самолюбие юноши: в нём пробуждается неукротимая, первобытная ревность, с которой он и не пытается бороться. Дверь внезапно открывается, и дизайнер с лёгким изумлением и досадой смотрит на сына, дрожащего от злости. — Будь добр пояснить, что ты здесь делаешь? — с трудом берёт себя в руки мужчина. — Признайся, ты специально для этого звал мистера Хоггарта? Завлечь Маринетт в Лондон, да? Холодный, равнодушный взгляд. Адриан ненавидит, когда отец так на него смотрит. Он желает стереть это выражение с его лица. — Да, — коротко отвечает Габриэль. — Мне нужно, чтобы она получила образование именно там. Образование. Это ещё куда ни шло. Но он не понимает, почему Маринетт не посоветовалась с ним. Не может представить, что она с лёгкой руки вдруг согласилась сорваться с места и бросить всех и вся. Тут чего-то не хватает. — Когда ты наконец поймёшь, что люди вокруг тебя не подписывались быть пешками в твоих руках?! — кричит он на отца, не заботясь о том, что это за собой повлечёт. — Это у тебя нет сердца, но остальных-то под себя не ровняй! — Прекрати, — повелительно взмахивает тот рукой, но это не производит никакого эффекта. Ну, если только он стремился ещё больше распалить юношу, что ему, бесспорно, удалось. Адриан не собирается прекращать. Отец покусился на самое ценное, что у него есть, и он готов отстаивать это до самого конца. Перед его глазами стоит образ усталой, измученной, нервной Маринетт, и наконец-то он находит причину всего этого. — Ты хотя бы задумывался, как она это всё переживает?! — Адриан, уверяю тебя, решение принимала она сама. Я лишь дал ей возможность выбора. — Сама? — растерянно переспрашивает он, изо всех сил надеясь, что ослышался. А потом приходит боль. Грудную клетку словно разрывают на части, лёгкие сжимаются, отказываясь вбирать воздух в полную силу, мысли плывут невнятным хороводом. Он не может, не хочет верить в возможность такого поворота событий. Это означает лишь то, что Маринетт не доверяет ему настолько, чтобы поделиться своими планами. Она предала его. Его самого и подаренное ей доверие. Габриэль свысока наблюдает за тем, как его сын постепенно берёт себя в руки. Управлять своими эмоциями — задача не из лёгких, и он мысленно ставит галочку: научить его этому. Глаза Адриана выдают внутреннюю борьбу. Габриэль не находит нужным вмешиваться. Всё равно менять что-либо уже поздно.

***

Она бежит по крышам, наслаждаясь упругим ветром, бьющим в лицо. Сумрак пуховой накидкой ложится на её плечи. Она так давно не была на дежурстве. Она так радуется возможности размяться. Адриан написал ей вечером, сообщив место, где он будет её ждать, и она бежит навстречу напарнику, предвкушая долгую прогулку под весенним месяцем. Она вся полна радостных надежд, и город с высоты кажется мирным и беззаботным. Сейчас она готова любить весь мир, а он — отвечать ей взаимностью. Силуэт Кота явно выделяется на фоне ещё не очень тёмного неба. Кот стоит к ней спиной, опираясь на жезл, который сейчас выполняет роль трости, и она решает к нему подкрасться. Девушка переходит на шаг, старается двигаться как можно плавнее, не привлекать к себе лишнего внимания. Ей ещё ни разу не удавалось подкрасться к Коту Нуару, но безумно хочется. Тридцать метров, двадцать… Расстояние сокращается всё больше и больше, и она почти уверена в своей победе. Когда она подходит почти вплотную, он резко разворачивается. — Ты когда-нибудь смиришься с тем, что я тебя всё равно слышу? — спрашивает он каким-то странным, звенящим голосом, и её наигранное возмущение тут же испаряется, оставляя за собой растерянно подрагивающие губы, которые тут же начинает ласкать свежий ветер. — Ты чего? Нуар смотрит на неё со смесью жалости, любопытства и бледной тени злости, и она чувствует себя до ужаса неловко под его взглядом. Настолько неловко, что её невольно передёргивает, что она старательно пытается скрыть. Он выпрямляется, смотрит на неё с высоты своего роста, стискивая руки в кулаках вокруг жезла, и у Ледибаг по шее скатывается холодная капелька пота. — Кот? — почти испуганно переспрашивает она и вздрагивает, когда он размыкает губы. — Значит, Лондон? Он знает. От хорошего настроения не остаётся и следа. Она не сводит с напарника широко распахнутых глаз. Сердце отбивает глухую дробь где-то в районе живота. — Ты… откуда? — с трудом шевелит она одеревеневшими губами. Последние надежды машут ему на прощание. Это всё-таки правда. Боль возвращается, но он уже может её контролировать. Ну, почти. — Почему? — голос его срывается куда-то вверх. Ледибаг делает крохотный шаг назад, но в зелёных глазах вновь появляется что-то звериное, и она останавливается, сочтя за лучшее его не провоцировать. — Кот, мне правда очень жаль, я… — Почему ты мне не сказала? Она затравленно смотрит на него, испытывая жгучее желание наконец-то броситься в его объятия и всё выложить, но он, видимо, не очень-то настроен на признание такого рода. И правильно. На его месте она тоже особо бы не радовалась. Она сглатывает. — Я дала слово. — Кому? — Твоему отцу. Он сам не замечает, как его ладонь обхватывает её запястье, едва не выворачивая его. Не будь на ней костюма Ледибаг, на руке точно остались бы синяки. — Почему именно Лондон? — Кот, мне больно! — Почему именно после приезда Хоггарта? — Да что с тобой такое?! — вырывает она свою руку и пятится. — Ты просто с ума сошёл! Перестань ревновать меня на пустом месте! Дай тебе волю, ты меня запрёшь в четырёх стенах, чтобы меня никто не видел, да? Вспышка гнева поражает и её саму своей неожиданностью, Нуар же потрясённо и несколько виновато моргает, не ожидая от неё подобного поведения. Чувствуя слабину, Ледибаг решает во что бы то ни стало отстоять позиции. — Прекрати считать меня своей собственностью! Ты прекрасно знал, что я мечтаю выучиться в Лондоне, и тут мне предоставилась такая возможность, а ты разыгрываешь Отелло. Как думаешь, мне приятно? Он стряхивает с себя наваждение. Нельзя позволять ей уводить разговор в другое русло. — Дело точно не в Хоггарте? — вкрадчиво спрашивает он, сокращая расстояние между ними и стараясь по максимуму обуздать свою злость. — Точно. Он мне противен. Один груз с плеч. Но остаётся другой, запускающий по жилам липкий ледяной страх. Страх оказаться преданным. — Моя Леди, — понижает он голос почти до шёпота, подходя к ней вплотную, — почему ты позволила себе скрывать своё решение от меня? Раз. Два. Мучительные секунды она смотрит на него из-под пятнистой маски, мучительные секунды длится разрывающая перепонки тишина. Она вдруг опускает голову, немножко горбится и безвольно опускает руки, становясь в разы меньше и беззащитнее, и это резко отзывается в Нуаре. — Я не знаю, — бормочет она в ответ, не поднимая лица. — Что-то мешало нарушить слово. Я хотела всё рассказать, правда, но не знала, каким образом. Она с опаской ожидает его реакции. Если она чему-то и научилась за минувший год — так это бояться Кота. А он вдруг берёт её ладони в свои и смотрит на неё в упор, смотрит так, как будто видит её последний раз в своей жизни. Она делает глубокий вдох. — Ты не можешь остаться? — спрашивает он с такой надеждой, что она дрожит. — Нет. Это слово остаётся клеймом в душе, выжигает непоправимый, неизгладимый след, камнем падает куда-то на дно сознания. А в следующее мгновение Ледибаг испуганно вскрикивает, потому что Кот делает невероятную вещь: он опускается перед ней на колени. Она стоит посреди Парижа, обдуваемая весенним ветром, а Кот Нуар стоит перед ней на коленях и смотрит снизу вверх так, что сердце разрывается. — Пожалуйста, — умоляет он её, и она тоненько всхлипывает, хоть и без слёз, — останься в Париже. Она ни за какие блага не скажет ему, что Габриэль обмолвился о семье. — Я не могу, — произносит она едва ли не одними губами, так, что удивительно, как он вообще понял. — Я очень хочу с тобой остаться, но не могу. Так будет лучше. Так будет лучше. Сколько раз он слышал эти слова от своего отца? Не счесть. И успел пропитаться к ним ненавистью. А теперь отец отравил своими речами Маринетт, и он, Адриан, уже ничего не может с этим поделать. Слишком поздно. Браво, Габриэль, браво. Нуар поднимается на ноги и отчаянно накрывает губы Ледибаг своими, не давая ей опомниться. Он вкладывает в поцелуй всю оставшуюся ярость, всю горечь поражения, всю невысказанную тяжесть на сердце, делит их на двоих, желая снять со своих плеч хотя бы часть этого груза, показать ей, что она делает. Он не даёт ей вдохнуть и не вдыхает сам, предпочитая кислороду рваные выдохи. Он знает, что скоро у неё начнут подкашиваться ноги, но не намерен позволять ей поддаваться этой слабости. Он с силой прикусывает краешек её губы, и она издаёт тихий недовольный стон, который заставляет его опомниться. Он приподнимает голову, слушая, как она жадно дышит. Она крепко держит его за плечи, словно он — её единственная опора, и ему хочется, чтобы этот момент длился вечно. Она смотрит на него немного обиженно и недоверчиво, и это то, чего он помнить не хочет. — Я не хотела, чтобы так получилось, — шепчет девушка, и он горько усмехается. — «Сегодня уходят все мои последние поезда». — Откуда это? — наклоняет она голову, но губы его всё так же искажает кривая усмешка. — Не знаю. Не знаю, но это поразительная правда. Он действительно так думает. Пути обратно нет, как нет и поезда, который мог бы доставить его до нужной станции. Всё. Конец. Теперь остаётся только подпитываться воспоминаниями, глядя вслед одному из этих последних поездов. Он ненавидит отца, ненавидит Бена Хоггарта. Он ненавидит всё, что так или иначе повлияло на решение Маринетт об обучении в Лондоне. Он ненавидит обречённость в её голосе и окончательность её ответов. Лучше бы всего этого не было. — Я хочу задать ещё один вопрос. — Какой? — Как давно ты сказала отцу, что поедешь в Лондон? Снова молчание. Тяжёлое, убийственное молчание. Чудовище в груди снова подбирается к сердцу, бьющемуся на последнем издыхании. — Незадолго до зимы. Вот и всё. Короткий и честный ответ. Только вот совсем не то, что он хотел услышать. — Ты водила меня за нос половину учебного года? Ледибаг не отвечает. Она плачет, уткнувшись лицом в его грудь, и он тяжело вздыхает. Он не может понять, что ею движет. Если рассуждать логически, то она вполне могла отказаться от Лондона и остаться здесь. Никто не мешал бы ей получить образование. Маринетт не тщеславна, не гонится за туманными идеалами, и он не знает, на что ей сдалась столица Англии. Ему не хватает ещё каких-то деталек. Должно же было что-то заставить её диаметрально поменять свою точку зрения. Он не знает, где искать. А в голове царит тупая, ноющая боль.