Кольцо с рубином

Чуе пришлось потратить несколько дней, чтобы разобрать содержимое коробки. Дело оказалось интересным, но муторным и очень долгим. Благодаря своей должности он мог позволить себе не приходить в небоскреб, но это не отменяло того, что ему целыми днями названивали по разным вопросам. К концу четвертого дня добровольного затворничества он возненавидел телефонные звонки. Он знал, что после его просьбы Коё не позволит замучить Фуллер в подвалах Портовой Мафии, и считал своё обещание позаботиться о ней выполненным. Он подозревал скрывающуюся за словами Генри Торо правду: эта история была простой с самого начала, не стоит искать второе дно там, где его нет, или можно закончить точно так же, как Ода Сакуноске и ему подобные, мечтающие написать бессмысленную историю о чудовищах, прячущихся в темноте. В мире множество историй, в основе которых лежит загадка, но еще больше тех, которые проще, чем кажутся. Историй о глупости, жадности, рассеянности, о тех, кто сперва думает, потом делает. У Чуи было отличное чутье на правду. Сейчас он подозревал, что здесь и не пахнет двойным дном. Огромный пласт простой правды он уже получил, осталось только узнать информацию от непосредственного участника событий, сделать её немного лучше — а потом отнести Мори то, что получится в результате. Но не факт, что после всего этого Маргарет Фуллер не получит три пули и сломанную челюсть. Он сел за письменный стол и вытащил последнее, что ему осталось просмотреть: скоросшиватель с кучей разномастных бумаг. Кусок чужой жизни. Слишком большой, чтобы стать ключевой деталью — обычно по-настоящему важные вещи оказываются куда меньше, в таких больших фрагментах слишком легко запутаться. Но это вовсе не значило, что не стоило его изучить. Это были старые, потрепанные страницы, исписанные разными почерками. Целый пакет чужих мыслей. Он вытаскивал эти примятые разноцветные бумажки, пытаясь понять, кто автор той или иной. Неровный, съезжающий вниз текст. Почерк постоянно меняется, будто автор не может определиться, в каком положении рука меньше устает: «сейчас, по прошествии стольких лет, мне кажется, что той встречи никогда не было. не было удушающего запаха гнили, не было этой чертовой рубашки, не было свихнувшейся Фуллер, не было жесткого взгляда Эмерсона. только вот руки говорят другое — было. всё было. и тюрьма, и пытки, и смерти. было. всё, что тогда было, приходит по ночам. наверное мозг собирает воспоминания по капле и превращает в концентрированный яд — иначе я не могу объяснить, почему кошмары ярче реальности. я могу вынести то, что видел наяву: воспоминания блекнут и смазываются. хуже всего переносятся кошмары, которых не было. я душил Ральфа, держал под водой, он бултыхался, но не пытался спастись, улыбался только как идиот. я застрелил Маргс из её же дигла, отошел полюбоваться и в итоге всадил в тело всю обойму. она была похожа на решето, но всё равно улыбалась. за их спинами я вижу полковника. и он требует исполнения приказа.» Мелкий, известный по записям информаторов аккуратный почерк:

«Нашел лезвие на подзеркальнике. Точно помню, что все убирал, Генри тоже обычно не раскидывает. Провел воспитательную беседу. Нужно увеличить дозу антидепрессантов. НЕ ЗАБЫТЬ!!! позвонить лечащему врачу»

«Не забыть» было жирно-жирно подчеркнуто ручкой красного цвета. Кто это у них был с суицидальными наклонностями? «люблю шляться по улицам в час-пик, люблю шум, который перекрывает все мысли в голове. целыми днями могу ходить вдоль рынка, нюхая специи, свежее и не очень мясо, фрукты, иногда покупаю сладости, в детстве я очень любил лукум. мечтаю навсегда затеряться в толпе, стать невидимым, уйти в небытие. когда-то думал уйти в тибетский монастырь и отдать себя религии, но теперь понимаю, что с моим прошлым там делать нечего. из сансары мне точно уже не вырваться, да и какое там просветление, если даже своего смысла не нашел? вчера я видел Анго. я не видел его лица, но то, как он двигался, как сутулился, как скрывался — всё это я узнал. стоило моргнуть — и он исчез. потом долго искал, но его нигде не было. не могло же показаться?..» В ворохе текста проступил незнакомый размашистый почерк с изредка мелькающими завитками: «Новенький странный Почти не разговаривает, вечно куда-то уходит. Ночью кричал, я долго его успокаивала. Во сне жался к рукам и всё не отпускал. Наутро ничего не помнил. Странный» «Я остался один в толпе тревожно переговаривавшихся людей. „…не представляю, как она вообще осталась в живых, там же падать метров двадцать пять…“ „…я бы и в воду не стал с такой высоты прыгать, а там только камни внизу…“ „…одежда у неё была изорвана, наверное, в полёте цеплялась за кусты…“ Голоса замолкали, стоило кому-нибудь из говорящих встретиться со мной взглядом. Я не понимал — то ли мне сочувствуют, то ли подозревают в чём-то, чужие лица расплывались, как в кошмарном сне. Я попытался протиснуться к двери, хотя бы поговорить с охранником, и услышал, как соседка разъясняет кому-то, что мы с ней недавно вернулись из магазина. „…так что он никак не мог“ — заключила она свои объяснения. Я обернулся посмотреть, кто подозревал меня, но соседка уже скрылась, невозможно было понять, с кем она стояла. Впрочем, в госпиталь меня не пустили, сказав, что часы посещения уже прошли. Тогда я засел в кафе неподалеку, в него очень любит ходить наш общий друг-анестезиолог. Такого ажиотажа это заведение не видело, наверное, со дня своего открытия. Не каждый день твою соседку сбрасывают с обрыва. Я точно видел приятельниц Сары, они сидели кучкой у окна и перешептывались, то и дело кидая взгляды на улицу. Казалось, выйди кто-нибудь из больницы, они набросились бы на этого человека и любой ценой выбили из него ответы. Но в помещении воцарилась тишина, когда вошел тот самый друг-анестезиолог, Мадзини. „Операция закончена. У Сары переломы обеих ног, нескольких ребёр и как следствие разрыв селезёнки; другие внутренние органы, к счастью, серьёзно не пострадали. Потеря крови значительная, но мы остановили внутреннее кровотечение, и состояние должно стабилизироваться.“ „Ты молодец, Джу,“ — с чувством сказал владелец кафе, наливая кофе в термос, а Хелен, одна из близких знакомых Сары, обняла доктора и поцеловала в щёку. Даже вечно нелюдимая Элизабет Эллет стала жать ему руку, и Фанни тоже подошла к ним из своего угла. „Сара видела, кто её толкнул?“ — спросила она. „Нет, она ничего не сказала, впрочем, я особо и не расспрашивал, “ — объяснял Мадзини. — „Когда её принесли, не до этого было, а после операции она хоть и в сознании, но говорить ей тяжело, у неё шок… Лучше оставить пока вопросы.“ „Конечно, “ — сочувственно сказала девушка. „Можно её увидеть? Никаких вопросов, просто зайти на минуту, “ — спросил я, и все уставились на меня, как на инопланетянина, будто до этого не помнили о моем присутствии. Мадзини покачал головой. „Нет, сейчас она отдыхает после наркоза, а через несколько часов, если не будет никаких осложнений, ей надо будет хорошенько поспать. Приходите завтра днём, ближе к вечеру. Но не слишком поздно… А сейчас я пойду, Рей там одна. Мы всю ночь будем дежурить, так что не волнуйтесь, всё под контролем. Спасибо за кофе, он нам очень поможет. И… Ральф, на пару слов?..“ Мы отошли в угол. Мадзини оглянулся, будто боясь, что его подслушивают. Все в кафе делали вид, что им все равно и пытались заниматься своими делами, но повернутые в нашу сторону уши и полная тишина говорили сами за себя. Врач наклонился и зашептал на ухо. „Ты ведь близкий друг их семьи, так? Где пропадает Джованни?“ Я не мог рассказать ему, что старина Джо насолил кому-то могущественному и сбежал от греха подальше. Пришлось снова лгать. „Что случилось? Он в командировке, я передам ему…“ Доктор вздохнул и оказался таким несчастным. „У нее выкидыш. Найди поскорей Оссоли, думаю, он должен знать“. Замолчав, он взял термос. Мадзини удалился так же быстро, как и зашёл. Подруги Сары вышли, тихо переговариваясь. Я надеялся, что после разговора с Мадзини мне наконец полегчает. Не полегчало. Должно быть, бару покровительствует богиня зависти, потому любые взаимоотношения, закрученные здесь, обречены на провал». «Уолдо выпнул нас с Генри в театр „ради укрепления партнерских отношений“. Пошли на моего любимого Фауста. Всё бы ничего, но это оказался новодел. У меня в принципе нервная система как у хомяка. Или как у этих, которые от стресса всю шерсть сбрасывают и копытами делают брык. Шиншиллы. С возрастом чуть-чуть устаканилось, всё-таки трехразовое питание — великая вещь. Когда выяснилось, что это экспериментальная постановка с иным взглядом на великое произведение, я настроилась на что-нибудь смешное. Но потом на сцене начали играть бред шизофреника, никак не Гёте. Я в этот момент что-то сказала. Ну то есть как сказала… звук издала. Это был такой очень концентрированный звук. Как если бы Эдмону Дантесу объявили, что ближайшие двадцать лет он проведет в тюрьме, его отец умрет от голода, а его возлюбленная выйдет замуж за конченого урода, и у него не будет детей, а ещё его сбросят в море, но не поплавать, а в мешке для трупов, — так вот, если утрамбовать всё то, что сказал бы по этому поводу Эдмон Дантес, в одно надрывное кряканье, то как раз получился бы этот звук. Генри стебется, что я слишком консерватор для этого дерьма. Он никак не может понять: если бы Фельтону миледи станцевала тверк, он бы тоже не обрадовался, хотя казалось бы. Я не люблю, когда вместо обещанной классики мне показывают чистейший треш. Мы досидели до антракта и сбежали в ресторан какой-то-там кухни. Мне понравилось, а Генри обплевался и заявил, что так готовят только лузеры. В чем-то Уолдо все-таки прав, партнерские отношения мы укрепили. А этот повар-самоучка теперь попал на вкусняшки. Но готовит правда вкусно. Нужно почаще его так разводить» «мне сказали записывать все, что случилось яркого. развитие мелкой моторики, блять. самое яркое событие дня? ну хз, наверное способность Маргс. чумовая примочка, мне прям нравится. хотя немного стремно» «Если бы док не сказал накануне, что опасности для жизни Сары уже нет, я бы переживал. Её кожа приобрела ужасный цвет, словно она умирала, и со сломанными ногами она с трудом могла шевелиться, поэтому лежала на подушках почти неподвижно. Все руки и лицо у неё были в царапинах, подбородок разбит, под глазами тёмные круги. „Ну как ты?“ — я сел на корточки рядом с её кроватью и осторожно, чтобы не причинить боли, накрыл обеими руками её руку. На прикроватной тумбочке на потрепанном томике Гёте лежали бананы, в вазочке стояли цветы. Видимо, к ней уже заходили приятельницы. „Лучше“, — выдохнула Сара. Говорила она тихо, но на удивление спокойным голосом, это радовало. — „Под наркозом было ужасно, такие навязчивые кошмары… И после него тоже муторно, а сейчас уже гораздо лучше. Но у меня до сих пор во рту вкус груш. Ты когда-нибудь лежал под наркозом?“ — „Было дело… Я понимаю, о чём ты. А сейчас тебе больно?“ — „Нет, мне делают уколы, так что я ничего не чувствую. Только уже устала лежать.“ — „Ничего, скоро встанешь.“ — „Да, всего-то через пару месяцев…“ В голосе Сары прозвучали столь знакомые капризные нотки, что я невольно улыбнулся. К огромной моей радости, она улыбнулась тоже, хотя и совсем слабо. Я почувствовал, что более подходящего момента спросить может и не быть, а затягивать не хотел. „Ты видела, кто тебя толкнул?“ — „Я даже не уверена, что меня толкнули. Хотя мне показалось, что я почувствовала спиной небольшой толчок… но я никого не видела. Может, это был сильный ветер? Ты же знаешь, как там иногда дует на берегу… и после дождя там была такая мягкая грязь, думаю, я могла просто поскользнуться…“ — „Зачем ты вообще туда пошла, ты что, не видела, что там опасно?!“ — „Я хотела сфоткать радугу. Но в кадр постоянно лезли все эти глупые кусты у края обрыва, и я никак не могла сделать идеальный снимок… Мне хотелось, чтобы на фото было только небо и радуга, вот я и подошла к краю. А теперь я вообще потеряла камеру, наверное, она тоже упала и разбилась“ Тон Сары стал плаксивым, к глазам подступили слёзы. Я поспешил её успокоить. „Ну-ну, главное, что ты цела, а камеру можно купить новую.“ — „Такую уже не купишь, она была винтажная…“ — „Давай я схожу туда, попробую поискать её. Вдруг она не разбилась или можно починить.“ — „Нет! Там эти крутые скалы, пожалуйста, не надо…“ — „Я не собираюсь прыгать вниз, но люди же как-то спустились и поднялись обратно с тобой, значит, там должна быть тропинка, надо только найти её.“ — „Нет, я прошу, не ходи туда. Забудь про дурацкую камеру, мне плевать на неё, я просто жаловалась, потому что… я расстроена и не думаю, что говорю.“ Наверное, у неё было полно гирь на сердце. Не стоило заставлять её волноваться еще больше. „Хорошо, не переживай. Тогда я не буду никуда спускаться.“ — „Обещаешь?“ — „Честное слово.“ Сара успокоилась. Какое-то время мы сидели молча. Я смотрел на неё, она — куда-то в пространство. Наконец она спросила: „А красивая была радуга, скажи?“ — „Я не видел“ Не понимаю, зачем я тогда солгал. „Жалко… очень красивая, правда.“ — „Будут и другие, ещё лучше.“ Спорить Сара не стала, только зевнула. Всего пару мгновений назад она так эмоционально говорила, а теперь выглядела вялой, словно резко истратила весь запас сил. Я понял, что лучше сейчас оставить её в покое. „Поспи, а я зайду попозже. Что тебе принести?“ — „Ничего не хочу. Просто приходи“. — „Ну ладно… отдыхай, поправляйся“ Она закрыла глаза. Я выпустил её руку и встал, но не уходил, глядя, как она дышит. „Ральф“, — позвала она. — „Что?“ — „Можно я буду звать тебя… Ну, как в детстве?“ Глаза Сары увлажнились. Я понял: больно, безумно больно, и дело даже не в ногах. „Ладно“. Я коснулся пальцами края её лба, чтобы погладить по голове там, где начинались волосы и куда царапины не доходили. Совсем легко, боясь нечаянно сделать больно, забыв о том, что она под действием болеутоляющего укола». «Уолдо говорит, что если он не дрессируется и не понимает, зачем его вытащили, то его нужно вернуть на место. Не позволю! НЕ ОТДАМ»

«Я ошибался, когда говорил, что хуже быть не может. Они целыми днями смотрят бразильские сериалы, жрут мороженое ведрами и обсуждают любовников героини. Я чувствую, как тупею. Ладно Маргарет, но этот оболтус куда?! Он суровый боевик или кто, я его не таким к себе брал!»

«Правила: Один. Ты работаешь на меня круглосуточно. Полночь, четыре утра, файв-о-клок — мне все равно. Я звоню — ты на месте. Два. Избавляться от мишеней нужно максимально тихо и чисто. Никакой шумихи. Три. Меня не существует. Думаю, ты понимаешь, о чем я. P.S. Смотри, учись, действуй»

«С учетом плечевого пояса рука состоит из 32-х костей. Я помню это не только потому что меня отправляли на пересдачу, но и потому что моя первая полевая операция была на руке. У нашего нового друга переломано все, что можно было свалить на несчастный случай. Ведущая рука начала срастаться еще в заключении. Срослась черти как, придется ломать снова. Видел бы меня сейчас завкафедры…»

«всю осмысленную жизнь я либо готовился к службе, либо служил. обрывал жизни нужных людей в нужный момент. я не считал их, потому что видел тех, кто считал. под начальством Андре было просто: тебе приказали — ты выполняешь. никаких пререканий, никаких апелляций, никаких вопросов. приказы были всегда одинаковые, но каждый раз мне приходилось переступать через частичку себя, пока в один день не обнаружил, что всё, за что можно было заступить, осталось позади. и дальше была только одна пустота: ни совести, ни морали, ни принципов. никаких проблем. тебе приказали — ты выполняешь. здесь заставляют брать ответственность и думать не только за группу, но и за себя. отврат.» «Вчера листала каналы, наткнулась на мелодраму. Как раз Генри вернулся. Я думала засмеет, а он притащил мороженое и смотрел со мной. Вообще-то я такое кино не очень люблю, но ему понравилось. Сказал, что грустно, но это ничего. Ночью кричит. Как я могу отпустить его такого?!»

«Изрезала себе ноги, заплакала и начала говорить, что не хотела этого. Свой выбор она, кажется, сделала. По крайней мере выговорилась.»

«Ненавижу смотреть, как кому-то делают больно. Никогда не думала, что скажу (напишу?) это, но это было красиво. Мне страшно. Неужели насилие стало привычным? Чужие страдания больше не трогают, вызывают только усталость и понимание, что всех не спасти. Меня пугает это душевное зачерствление. С ним нужно бороться — но я не знаю, как. Вот как всё было. Уолдо сказал новенькому поговорить с нашим дамасским другом, Самиром. Оружейным бизнесом и наркотрафиком на ближнем востоке заведует в основном его наниматель. Он однажды сделал неправильный ход, в результате сильно задолжал нашему нынешнему хозяину. Все знают, что подставлять capo di tutti capi — последнее дело. Впрочем, я не знала, что у нас в подвале есть кто-то, кроме деревянного божка удачи и кучи мусора. Думаю, ясно, как я удивилась, увидев, как Генри неторопливо вышибает дух из подручного араба? Он перевязал руки, сказал, что не хочет повредить и так почти незаживающие костяшки. Постепенно на бинтах проступила кровь. Мне кажется, это его — мы только закончили курс восстановления. У Торо слишком хрупкие кости для военного. Оказывается, он знает как, насколько сильно и куда бить, чтобы боли было много, а последствий — мало. Генри выбивает и вставляет обратно кости, вышибает воздух из легких, ломает пальцы, сдирает ногти. Когда я спросила, кто его научил, он сказал, что полковник Жид. Я попросила вместо стрельбы показать мне пару ударов. Он покачал головой, делая глоток воды, чем раздразнил Самира, который был почти в обмороке. Но до этого не дойдет — об этом Генри тоже позаботился. — Арабы слишком упертые. Я мог бы вырезать из банана человека получше. У нас есть игра: один произносит цитату, а другой пытается вспомнить, чья она. Я думала, что это Франклин, но это были слова Теодора. Самир что-то хрипит на ломаном английском. Генри отвечает на арабском, и вязь льется из его уст как слова заклинания. Не будь Генри убийцей, был бы пророком. Я не знала, что он говорит по-арабски. — Я же Аль-Шайтан Рамад. Шайтан из Рамади, забыла? Как-то пришлось. К нам спустился Уолдо и дико меня напугал. Он двигается очень тихо, я всё чаще думаю, что на него нужно повесить колокольчик. Чтобы не пугал так. Мы записали на диктофон показания Самира, и Генри спросил, что теперь. Самир знает, что живым ему не уйти, и поэтому попросил помолиться напоследок. Как я и думала, Уолдо разрешил ему встать, помолиться и достойно уйти в иной мир. Он слишком уважает чужих богов. Генри принес воды, и Самир тщательно стер с себя кровь. Нельзя обращаться к Богу нечистым. Я раньше никогда такого не видела. Это жутко. Смертник, взывающий к Богу в последний момент. Вообще-то я к персам отношусь лучше, чем к арабам, они менее фанатичны и — что немаловажно — шииты. Но когда Самир в последний раз сказал „Аллаху акбар“ и поднялся с колен, мне было больно за него. Генри отсчитал три секунды и выстрелил. Самир упал на молитвенный коврик с размозжённой головой. — Акбар, — как эхо прошептал Генри. Не стоит ссориться с Дьяволом из Рамади». «в тот день я долго разглядывал мятый листок, пытаясь усвоить информацию о новой (дико странной) работе. на обороте листка начиркан адрес и время вылета моего самолета. в маленьком благополучном на вид городке ко мне подлетела азиатка, лепеча что-то на своем. я нихуя не понял, что она говорила, но она оттянула меня в сторону. сам того не заметив, я оказался прижатым к стене в безлюдном переулке. азиатка приказала идти за ней. истинный смысл правила номер три я понял только когда спросил у неё, прислал ли её Эмерсон. — А кто это?»

«Разбитую камеру я в итоге нашел в почтовом ящике у дома Оссоли. Кому бы ни перебежал дорогу Джованни, они пытались навредить ему через Сару. Они еще не знают, что он сбежал из страны и потерялся где-то на этой планете. Клянусь, я начищу ему морду, когда найду. И годы дружбы меня не остановят.»

«в кошмарах были месяцы, проведенные в плену. тогда я был жертвой, а не палачом, но каждый раз, когда избивали до полусмерти, когда оставляли на холодном полу среди крыс — каждый раз, когда причиняли боль, я чувствовал, что груз чужих страданий становится меньше. это было мое искупление, я заслужил все, что со мной сделали, но этого было недостаточно. всегда — недостаточно. Ральф говорит, что преуспеть в этом мире — знать, что хотя бы одному живому существу на земле стало легче дышать именно потому, что ты на ней жил. в кошмарах была индийская тюрьма, в которую попал сразу по возвращению из плена, в которой провел два долгих года. там мне даже почти нравилось. не будь удушающей жары, я согласился бы остаться подольше, но меня опять не спрашивали. просто в один день в тюрьму завалился Эмерсон, выглядевший в этой помойке просто нелепо.» *** — Этот слишком стар. У этого никакой послужной список. А вот этот бродяга, пожалуй, подойдет. Дух запрокинул голову. Черная рубашка, дорогие лакированные ботинки, костюм-тройка, наплечная кобура. И взгляд человека, достигшего просветления, который произвел на него должное впечатление. Духа вывели из общего строя буквально за шкирку, поставили на колени, всего в царапинах, шрамах, кровоподтеках и гематомах, лоб рассекала свежая рваная рана, а руки — его жизнь, его гордость, то, чем он зарабатывал на хлеб, — были переломаны чуть ли не в труху, потому что ни один пленный снайпер не должен вернуться в строй. Он, как и подобало злому духу, все еще пытался вырваться, рычал, кусался. Увидь его в тот момент Андре — засмеял бы. Дух был безумен, и именно таким наниматель в черном увидел его впервые — сломанным, обезумевшим, но все еще не сдавшимся. Серый призрак, которого держат в клетке, будет скалить зубы до последнего вздоха, ибо не может примириться с тем, что у него отняли самое важное — свободу. — Имитаторы уничтожены, — отчеканил незнакомец. Дух тут же подорвался с места, попытался подняться, но охрана впечатала его в пол. По голове прилетело несколько ударов. Незнакомец в черном смотрел устало и неодобряюще. Он подошел, выстукивая четкий ритм. — Хочешь, вместе отомстим? Дух смотрел на него немигающим акульим взглядом: этого человека он видит впервые, он точно не бывший заказчик. Незнакомец перебирает четки в руках слишком быстро для прилежного богомольца. Уж он-то знает. Дух видел разные молитвы. Напротив его дома стояла католическая церковь, а родители были протестантами. Наводчик, с которым он обычно работал, был иудеем, он много лет воевал за и против мусульман всех мастей, а местные тюремщики поголовно буддисты или маловерующие индуисты. Когда он дезертировал из армии и присоединился к талибам в Пакистане, каждый день ему приходилось подниматься в пять утра, потому что спать, когда все вокруг молятся, как-то не получалось. Дух покачал тяжелой головой, из глотки само собой вышло глухое ворчание. Он отвернулся, человек напротив не трогал его, но его взгляд — топленое северное море — прожигал. — Я твой новый хозяин, привидение. Хочешь ты того или нет. Его никто особо не спрашивал, поэтому свою судьбу он принял с высоко поднятой головой. В конце концов, ему всегда нравилось смотреть на горящие предметы. Будь то разгорающийся факел в темной и мутной, как болото, ночи или залитый бензином человек, теряющий в пламени свое лицо. Горящие предметы нравились ему безликостью — копоть и сажа не оставляли имен, наречий, половых принадлежностей. Огонь стирал фактуры, менял формы, приводил всё к единому знаменателю. Он любил огонь, даже понимая, что сгорает сам. Как выяснилось позже, нанимателя в черном звали Ральф Эмерсон, и он исчез, как только подошел начальник тюрьмы. В нехитром скарбе, который конфисковали еще при задержании, появились деньги, паспорт на имя Генри Торо и записка с правилами. [Отражение улыбается широко и спокойно, как это делают самые любящие родители, самые жестокие убийцы и самые одинокие умалишенные]