Кольцо с рубином

«К сожалению, на данный момент все операторы заняты, оставайтесь на линии». Чуя оставил телефон на громкой связи, а сам начал механически разбирать завалы бумаг на столе. Прошло минут пятнадцать, но никто не собирался ему отвечать. Он невольно вспомнил, что видел в госучреждениях усталых операторов, которые снимали телефонные трубки и занимались своими делами. Но эта конторка не должна быть настолько завалена заказами, чтобы игнорировать потенциального клиента… или дело в том, что он звонит со знакомого им номера? Чуя попытался перезвонить со своего рабочего телефона. Тот же результат. Полное игнорирование и записанные слова автоответчика. Чуя выругался. Всё валилось из рук. Нужно было найти Коё, мелькнуть у неё перед глазами, создать вокруг себя ауру трудоголика. Чуя вспомнил Каджи, осматривающего застреленного в подворотне члена Черной Ящерицы. Вот кто уж точно любил свою работу. «Может, он знает, что это за цветы?» — подумал Чуя. Каджи был безумней остальных, знал сотни баек, всегда оставлял последний глоток на дне бутылки (может быть, он просто давал последний шанс себе) и по старой дружбе не послал бы Чую к черту, если бы он попросил помочь с зашедшим в тупик расследованием. Но не вышло. Коё была на совещании, а Каджи, как рассказала Чуе одна из его подручных, ещё с утра куда-то ушел, окрыленный новой гениальной идеей. Совещание могло затянуться очень надолго, и хотя Чуя был уверен, что Коё с Мори просто разыгрывают очередную партию в шахматы, врываться в кабинет к начальству без приглашения было чревато плохими последствиями. Отговорок не осталось. Камеры возле входа в кабинет подтверждали слова секретарши: к нему заходила только она и дважды, согласно расписанию — уборщица. В секретарше Чуя не сомневался: с самого его становления главарем она помогала выжить в бешеном ритме Йокогамы и подвела лишь однажды — когда синюшная от усталости передала адресованный Мори отчет в руки Коё. Идеальная личная помощница, она исправно брала большую часть «мирной» работы на себя, никогда не выходя за рамки субординации. Чуя больше не мог откладывать визит в камеру одиночного заключения. Он ждал благодарности за спасенную жизнь, а не осуждения, но даже мысль, что снова придется наблюдать побитую Маргарет Фуллер, вызывала дискомфорт. Чуя прошел по лабиринту коридоров, помня направление наизусть. В подземелье воняло — ожидаемо — мокрыми тряпками, мхом и ржавчиной. Запах сильный, и Чуя фыркнул, еле успев прикрыть нос. Впрочем, от этого стало только хуже: этой же рукой он недавно опирался на трубу, когда спускался по кривой мокрой лестнице. Приподнявшееся было настроение снова упало в ноль, когда разбивающееся о голые стены эхо донесло до него невнятные отзвуки. «…дэринг-ду, дэринг-ду, все равно тебя найду, приведу к тебе беду, дэринг-дэринг-ду» Чуя сорвался на бег. Поворот-развилка-где чертов блок. «дэринг-ду, дэринг-ду, я тебя пойду-найду» Берет на октаву выше считалочку в лучших традициях Юмэно. — И давно так? — спросил Чуя у вытянувшегося в струнку дежурного. Судя по шеврону — кто-то из людей Эйса. У него в одном ухе белел наушник, другое покраснело — он явно зажимал его до прихода Чуи. — Уже минут двадцать, Накахара-доно. — Почему не заткнули? — Приоритет на изоляцию. Пытки Акутагавой сменились одиночеством и запретом разговоров даже с тюремщиками. Так и с ума сойти недолго. Маргарет замолчала, стоило Чуе войти в одиночную камеру. Такую тишину в романах принято называть благословенной. Тихо. Тихо. Тихо. Какое счастье: тихо. — Ну и чего ты завывала? Выглядела Маргарет… впечатляюще. Она не была закована в наручники, потому что по состоянию видно: далеко не уйдет. — Нагнетаю атмосферу ужаса, — она кивнула Чуе, будто долго ждала именно его появления. Теперь, будучи рядом, он слышал отчетливые хрипы в её голосе. Боль надорванных связок повисла между ними. — Я пыталась спеть им блюз, но эти люди не любят его! И спиричуэлс тоже не уважают! — она запрокинула лицо к потолку, открывая Чуе вид на багровеющие кровоподтеки от, вероятно, кабеля или шнура — веревкой и руками душить не так болезненно. — Господи, прости этих варваров! Она была похожа на мокрую крысу, изломанная и усталая. И в то же время — злая, готовая вот-вот броситься. Она дернула головой, фокусируя взгляд на Чуе. Кровь из рассеченной брови заливала глаз. Полопавшиеся сосуды окрасили белки в красный цвет, радужка ярко выделялась на их фоне, невозможно было понять выражение её лица со сбитыми скулами. — Ну наконец-то. Мне говорили, вы терпением не отличаетесь, а тут столько времени прошло — и ни знака, ни весточки. — Как ты? Чуя знает: выживание вопреки всему — сильный шок, до истерики в лучшем случае, в среднем — рвоты. — Когда надолго остаешься наедине с собой, невольно начинаешь думать. Вспоминаю прошлое. Рефлексирую. Тут скучно. Чуя втащил в камеру трехногий стул и сел напротив не шелохнувшейся Маргарет, преградил собой путь к свободе. Она растянула спекшийся в рану рот в неком подобии улыбки. — Давай поговорим. — Ну что ж, давай. Может тебе принести что-нибудь? — А ты можешь? — Какую-нибудь книгу — вполне. — О, здорово. Тогда можно мне Пруста? Я бы попросила «Людей доброй воли» Ромена, никак не осилю, но там только оглавление на пятьдесят страниц, не хочу заставлять тебя тащить эти кирпичи… вообще что угодно пойдёт, даже Библия. О, а с ней можно принести ещё такой большой крест на цепочке. Я бы могла вонзить его в шею охраннику и сбежать, пока он истекает кровью… — Я бы принес, если бы ты сейчас не заговорила о побеге. Знаешь, нельзя раскрывать свои гениальные планы. Но ты ведь всё равно не сможешь это сделать, да? — Что-то ты слишком хорошо обо мне думаешь. Знаешь, нельзя верить каждому. — О каждом и речи нет. — Лестно. Тогда… Гёте? «Фауст»? — Я смотрю, ты любительница пострадать. Ассоциируешь себя с главной героиней, ммм? — Мы ведь тезки. Пусть я и не женщина в девятнадцатом веке - или какой там? - грех не представить себя на её месте. Да и ситуация… кхм, подходящая. Ах да, ту Маргариту держали в тюрьме, а потом казнили. Всё это позиционировалось как хэппи энд для её персонажа. И вроде бы в ночь перед казнью к ней приходил её возлюбленный и хотел помочь? Какое смешное совпадение. Маргарет дернула головой, откидывая упавшие на лицо волосы. Она цепко осматривала Чую. Он почувствовал, как невидимая рука полезла между его ребер, стараясь добраться до самого сердца (у него твердая уверенность в том, что, позволив ей это, он сдохнет спустя пару мгновений, не успев даже насладиться предсмертной агонией). Они кружили вокруг темы, которую в любом случае рано или поздно пришлось бы поднять. Но никто из них не хотел начинать неприятный разговор. — Что это у тебя? — спросила Маргарет и наклонилась вперед, разглядывая. Чуя проследил направление её взгляда. Из кармана торчали бездумно подобранные растения. — Можно? Она протянула изувеченную Расёмоном руку. Кто-то перевязал её, на бинтах проступила кровь, стоило ей согнуть запястье. На тыльной стороне ладони, у костяшек, сочились сукровицей пузыри вздувшейся от ожогов кожи. Она едва коснулась ладонью перчатки Чуи, забирая у него цветы, но все равно поморщилась от боли. Сжала между пальцев стебли. — Если я обожаю пострадать, то ты любитель приносить хорошие новости. — О чем ты? Она долго не отвечала, только принюхивалась. — Вот это кизил. Шайтанова ягода. А это, с цветочками, олеандр. Его ещё никто не пожевал, я надеюсь? — А что, нужно было? Маргарет тихо рассмеялась. Захрипела. Стиснула зубы, рефлекторно прижав свободную руку к груди, оперлась о колени. Может быть ушиб, а может трещина или перелом — кто знает, головорезы Акутагавы не гнушаются ломать ребра с ключицами. Она затихла, приходя в себя. — Восток — дело тонкое, — на выдохе прошипела Маргарет. — Олеандр взрастит цветы там, где погибнут другие. Он подарит свой аромат просящему и излечит сердце, но он ядовит. Поговаривают, у турков принято подкладывать его тем, кто решил копать глубже положенного. Сначала как украшение, потом в еду. Где, говоришь, ты нашел их? — У себя. — Поосторожней там, ладно? Ты плохо выглядишь, совсем загонял себя. «Интересно, по чьей вине?» — мысленно хмыкнул Чуя, но вслух спросил: — Ты можешь рассказать мне, как все было? — А что рассказывать? Просто я оплошалась, решив довериться не тому человеку, из-за чего теперь гнию здесь. Внутри поднялась тихая злость. Некоторые любят сыпать соль на раны, а она — битое стекло. — Я серьезно. — Ты удачливый «птицелов», Чуя, но не надейся, что в клетке я еще и запою по заказу… Уж лучше спиричуэлс или считалку из фильмов про Крюгера. — Ты могла хотя бы рассказать, зачем тебе нужен был Оссоли. Я бы помог. Но ты всё испортила своим молчанием и желанием управиться побыстрее. Поздравляю, это было быстро, но где ты теперь? Только ты виновата в том, где ты сейчас. — Оу, да ты мне синдром жертвы пытаешься навязать? — прищурилась Маргарет. — Прости, но единственный, кто мог что-то внушить мне, был сыном священника*, — Чуя приготовился закатывать глаза, но цитату она не продолжила. — И мы оба знали его. У неё потемнели глаза. Чуя вспомнил: она уверена, что Ральф Эмерсон мертв. Он мог представить, как это больно — терять старого друга. Впрочем, если она сможет выйти отсюда, то все равно узнает, что это блеф. Но пока… Пока можно было задавить морально, сломать болью потерь, довести до апатии и заставить работать на себя. Поэтому и про то, что Ральф жив, и про сообщение на её телефоне он решил молчать. Так было безопаснее для него самого. — Что-нибудь известно о костяке Гильдии? — невпопад спросила Маргарет. — Думаю, все мертвы. Так им и надо. — И стратеги? Своим тоскливым, жадным, но решительным взглядом она напоминала пса, которого оставили хозяева. Это такая порода — «жалеть нельзя». — Конечно, и они тоже. — Все? — Все. На самом деле Чуя не знал этого наверняка, но понял по выпавшим из её опустившихся рук цветам, что задел что-то больное. Она шумно сглотнула, обхватила себя руками, сгорбилась, съежилась, как при группировке: инстинктивная защитная поза эмбриона. Её трясло так, что Чуя видел, как дрожали её пальцы, когда она вынырнула из порожденного отчаяньем забытья и протянула к нему руки в почти трогательной мольбе о помощи, заставляя чувства внутри свиваться в черный жгут. — Ты же понимаешь, что это плохая идея? — спросил он, не уклоняясь от её движения, не понимая, что за ним последует. — Ты же понимаешь, что мне… всё равно?.. Чуя почувствовал, как мягкие нежные цепкие руки льнут и пытаются сломать ему шею. Не особо сильным, но техничным толчком поддых Маргарет опрокинула Чую вместе со стулом. Удар твердой спинки по хребту сбил дыхание. В глазах потемнело от удара затылком об пол. Маргарет оседлала его, продолжая остервенело душить. Сжала его бедра своими, не давая перевернуться. Чуя схватил её за руки, с движением пришла боль, и каждый нейрон заполнился ей до дна, боль вскипела в позвонках, обжигающе горячая. Он помнил бесстрастное правило — не кричать. Стиснув зубы, считал на два-и-раз, пока мир вокруг не отпустила бордовая пелена. Мир пах удушьем. Это почти что командная строка: собраться, прийти в себя, сбросить чужое тело. В мозгу бился отданный сам себе приказ «не навредить». Разум не успевал анализировать происходящее, тело по наитию заламывало чужие руки, он навалился всем весом, прижимая, не давая сбежать. Чуя надавил коленом ей на поясницу, наклонился. — Ты второй раз пыталась меня убить. И снова провалилась, — тяжело дыша, прохрипел он ей в ухо, пытаясь унять бешено бьющееся сердце. — Молись, чтобы тебе в следующий раз повезло, и я умер. Это была последняя безнаказанная попытка. Запомнила? Он говорил без угрозы и злобы. Держал такой же эмоциональный фон, как и во фразах «завтра в шесть собрание», «нужно купить моркови», «осмелишься напасть — пожалеешь». Маргарет кивнула — было в этом что-то почти тарантиновское. Чуя не торопился вставать, слушая, как успокаивается её дыхание. Он чувствовал её тепло под собой: не пришлось даже использовать способность, чтобы вжать женщину в пол без возможности подняться. Адреналин схлынул, миру возвращалась его четкость, и теперь Чуя замечал новые детали: свежие следы от инъекций (чем её накачали?) и незажившие сигаретные ожоги на шее, опаленные волосы, сеть старых шрамов от лезвий на тыльных сторонах мягких рук. Постепенно пришло осознание. Такие шрамы он бы не перепутал с другими — не после десятка лет службы вместе с Дазаем. Как, однако, раскрываются глаза после покушения — столько новых мыслей. Чуя понимал, что шрамы она прятала под перчатками или под длинными рукавами одежды, как в парке, или замазывала густым слоем тоналки. Если выживет, будет прятать и следы зверских пыток. Чуя вспомнил её извинения после первой попытки убить его: «приступы немотивированной агрессии, могу предоставить справку от психотерапевта». К диагнозу можно было приписать суицидальные наклонности. Чуя вдруг понял, что последние минуты тупо рассматривал её, с каждым мгновением сильнее прижимая к себе. Он отпустил её, хотел помочь встать, но Маргарет проигнорировала протянутую руку. Что же её на этот раз так взбесило, что она решилась удушить главаря Портовой Мафии, будучи у этой самой Мафии в плену? Это было почти смешно. Маргарет подняла взгляд, буравя воспаленными красными глазами с азартным полублеском, и смотря с сильнейшим чувством. Из-за этого чувства в мире загорается пламя оппозиции. Оно вспыхивает в людях. От Маргарет несло желанием сопротивляться и вместе с тем — страхом перед смертью; страхом перед почти покорившей силой. Темная, непроглядная злость, и вместе с тем — отказ ломаться и прогибаться под чужие условия. Он запомнил на ощупь дрожь её рук (на перчатках осталась прозрачная сукровица, он содрал спекшуюся корку, разодранные наручниками запястья у неё теперь кровоточили). — Верь мне, — прошипела она, Чуя по привычке следил за каждым жестом, подтекстом слов. Дазай заставил его поверить, что наблюдательность однажды может спасти. — Посмотри мне в глаза, хочешь истины — я дам тебе сотню истин, и не прощу, если ты отведешь свой взгляд. Чуя смотрел на неё. Оценивал. Здесь любая из правд может стать самой гнусной ложью, он обязан быть осторожен. Чуя понимал: они оба верят в свою правоту, и врать оттого легко. Мир не разделишь наполовину, и враг — всегда значит враг. Он выстрелит ей в спину, как только решит: пора. Нужно было додавить. — Чего ты пытаешься этим добиться? Жалости? Ты не можешь сесть и нормально поговорить? Прямо сейчас… Я не могу тебе верить. Не в такой обстановке. Чуя ждал нового взрыва эмоций, хотел подловить на очередной вспышке ярости. Он видел, сколько сил ей пришлось потратить, чтобы сдержаться. Маргарет закусила треснувшие губы, сжала изрезанные руки в кулаки. На лицо она натянула гнусное выражение злобного трикстера. — Я же говорю, совсем потерял форму. Даже бросаться на тебя и падать к ногам не так интересно… — Ты ответишь на мой вопрос? Маргарет медленно кивнула. Не похоже, что ей нужен был слушатель: казалось, она разговаривала сама с собой. Чуя был свидетелем чужой депрессии, вскрывшей старые раны. — Почему я должна жалеть и страдать, изображать горе, если хочется всё забыть и быть счастливой? Почему жертва обязана показывать, что ей плохо, почему иначе не верят, не дают отпустить и жить дальше. Я устала стирать пальцы и идти по чужому пути, что, если я скажу, что все эти музыки заставляют меня грустить? Умоляю тебя с честностью и желанием крепко спать. Раз уж нет в меня веры, не будь тварью и провались в ад. Понятно. «Изящный» намек проваливать. Он подчинится, просто чтобы посмотреть реакцию. Чуя встал, не глядя на неё. Запер за собой дверь с решетчатым окошком. Вначале Маргарет Фуллер была готова ему раскрыться, но он выбрал неправильную линию поведения. Ошибся, задел тему, после которой допрашиваемая замкнулась в раковине: ошибка новичка, недопустимая и глупая. Это задевало холодную гордость. В Мафии не было слов «не справился» и «устал» — единственно-верная истина и закон. Он прикрыл глаза и вспомнил песню-молитву, рассказывавшую о том, как бог послал грешника к дьяволу. Этот спиричуэл в его голове постепенно заполнил собой весь мир, все коридоры и камеры, куплет за куплетом, до тех пор, пока не осталось ничего другого, пока всё не утонуло в нем. Это был сон наяву, одновременно крайне отчетливый и почти невыносимо сюрреалистичный; Чуя позволил себе раствориться в нем, зная, что иногда единственный способ избавиться от наваждения — пройти через него до конца. «Иди к Дьяволу» — сказал мне Бог Чуя ушел, не заметив тяжелый, умоляющий взгляд в спину. Он игнорировал тянущую шею тяжесть обрезанного поводка и шуршащую вслед считалку — в лучших традициях Юмэно.