Кольцо с рубином

Стоять было больно. От асфальта под ногами поднимался еле заметный белесый пар. Маргарет глубоко вдохнула влажный воздух и закашлялась. Она успела отвыкнуть от этого. Сквозь шум дождя она слышала разговоры людей, шуршание шин по асфальту. После тишины камеры все звуки были слишком громкими, ей казалось, что она слышала даже дыхание стоявшего рядом Чуи. Она рывком приподняла голову. Зрение никак не могло сфокусироваться — фонари всегда были такими яркими? — однако в походке и фигуре подходящего к ним человека проступали знакомые черты. Клокочущий звук поднимался изнутри, но Маргарет задушила его. Она боялась, что руки пройдут сквозь него. Что он растает белесым призраком от её прикосновений, как это раньше случалось с приходящими к ней образами, но Генри был осязаем. Маргарет шумно выдохнула, уткнулась лбом ему в бок, случайно царапнула кожу куртки, уцепилась покрепче. Главное — ни за что не отпускать, тогда он не вывернется, не растворится в этом застилающем глаза тумане. — Вау, да ты просто космос, — негромко пророкотало у неё над ухом. Голос отдался дрожью внутри. Она чувствовала, как что-то темное захлестывало сознание, проступало на плечах. — Пятьдесят оттенков лилового. Не подкачала. «Я все разрулю!», «я все разрулю!». Круче только я, — Маргарет отстранилась после обидной шутки. Схватила немного колючую ткань накидки у себя на плечах. Впрочем, одной рукой она все равно держалась за его куртку — до белесых костяшек, до треснувшей корочки, до боли в подушечках пальцев. — Ну-ка покаж! Зубы целы? [тогда она дернулась. Удар пришелся вскользь, но губа порвалась, не выдержав столкновения зубов и чужого крепкого кулака, голова у основания шеи фиксировалась еще одной парой рук. Лица мучителей всегда бесстрастны, в глазах — только угасающий интерес] Маргарет упорно смотрела вниз. Она не хотела поднимать взгляд на Генри, но вот он очень хотел видеть её лицо — осторожно дотронулся до воротника и протянул незримый след вверх; всё-таки добрался до неё, сомкнув пальцы на подбородке. Кожаная перчатка обожгла холодом. Маргарет сопротивлялась, пыталась отвернулась, но он ощутимо надавил и в итоге заставил поднять лицо. Она боялась посмотреть ему в глаза, поэтому взгляд её метался, пока не наткнулся на вязкую темноту туч за плечом стоявшего рядом Чуи. Это движение грозовых облаков притягивало, накапливалось в уголках глаз. Маргарет медленно проваливалась туда, в эту шумную черноту. Её бы утянуло туда, но Генри повел пальцами, заставил повернуть голову. Выдернул из затягивающей трясины. Генри внимательно рассматривал её. Прикидывал на глаз ущерб — поняла Маргарет. — Все зубы на месте, но некоторые шатаются… — наконец сказала она и только после этого осознала всю иррациональность ситуации. Почему он вообще здесь, если их больше ничего не связывает? Они свели его с посредниками; оговоренный срок истек; они снова друг другу никто. — Я думала, что твой контракт окончен… «…почему ты еще здесь?» «…вина за Уолдо?» «…уходи. Не стоит подставляться ради меня» Генри перебил её мысли, посмотрел оскорбленно. — Ты хочешь, чтобы я кинул тебя после всего? Голос насмешливый, но он чудовищно серьезен. Это непривычно. Под его полуулыбкой скрывалось что-то такое, что можно было понять только вытащив, выпотрошив из нутра; но присутствие этого «нечто» можно понять по одному только взгляду, ощущению, колебанию воздуха. Маргарет стало жутко. Что произошло, пока её не было?.. — Не боись, уж в боевых ранениях я про. Слету скажу, когда все пройдет и чем лучше помазюкать. В это мгновение она поняла, что все ещё стояла с задранной головой. [она запрокинута вниз, вода заливает в ноздри, щиплет глаза и пазухи, в ушах от прилившей крови шумит, будто ударили в тарелки. Её поливали холодной водой, ударяли током и…] — Хватит! Пусти! — Тю, я думал, будет хуже, ты легко отделалась. Маргарет дернулась, отбрасывая его руку. Опустила голову, подбородком прикрывая шею. Она через силу осклабилась — паяцем быть не привыкать. И… ну, правда же интересно, в каком виде он планировал её увидеть? — А ты чего ждал? Переломанную челюсть и три пули? Между прочим, у меня могут остаться шрамы! Не хотелось бы врать, только на правду не хватало сил. Маргарет пробовала своих сторожей на прочность (ну, кто первый осмелится нарушить протоколы?) больше ради собственного интереса, чем личной выгоды. Она имитировала угрозы, имитировала истерики, имитировала безразличие, имитировала влечение. Но те были хорошо вышколены, не сказали ей ни единой лишней фразы. — Ой какая стесняшка. Если останутся, мы их до Джокера подправим. — Не люблю Джокера, — фыркнула Маргарет. И она как никогда бесконечно рада, что Генри понимал, когда лучше заткнуться и не расспрашивать. А пока можно нести чушь, уцепившись взглядом за едва заметную — нужно знать, чтобы увидеть — выпуклость наплечной кобуры. — Лучше куплю платье как у Пейтон Райли. Она ведь из той же серии. И Лицо со шрамом, было бы неплохо иметь такую куклу, посадить куда-нибудь на подоконник у входа. Может привлечь гиков, это хорошая отсылка, а если добавить декоративный фонтанчик — то сразу на два произведения, как тебе идея?.. — Маргарет отвлеклась на свои цветастые фантазии и слишком поздно заметила, что Генри потянулся своими вездесущими ручонками к её шее. — Да прекрати уже! Она ненавидела такие несанкционированные вмешательства в личное пространство. Без повода лезть к другим за объятьями, считала Маргарет, имела право только она. Свой комфорт она блюла и смешно бесилась, когда на него покушались. Она щелкнула Генри по пальцам, и его ладонь неловко задела кожу ниже уха. [по кромке волос жжется до одури горячо горячо горячо, что-то шипит и пахнет горелым шашлыком как же оглушающе горячо] Боль вспыхнула снова, тяжело заныла — теперь с минуту будет оседать внутри. Маргарет быстро привыкала к боли, а как только привыкала, начинала уговаривать себя, что боли нет и никогда не было, а значит, можно пережить ещё и ещё и ещё. Один из способов адаптивного выживания. Мазохизм практически в чистом виде. — Тише-тише?.. Я же легонько, нет? — испугался Генри. Маргарет ругнулась, в голове билась лишь одна мысль, подсмотренная в какой-то книжке. РАЗРУШАЙ ТО ЧТО РАЗРУШАЕТ ТЕБЯ Однажды она выбьет её на себе, как девиз, как надпись на собственном гербе, как то, что никогда нельзя забыть, что нужно превратить в кредо… Крупная дождевая капля попала на нос, своим холодом и внезапностью приводя в себя. Периферийным зрением она уловила фигуру наблюдающего Чуи, темную, как [как голодный черный зверь, проворачивающийся в ладони, боже, а вдруг они не восстановятся, что если сухожилия не срастутся, перфоратор, железный стол, вопросы-вопросы-вопросы, снятая с мяса кожа, окрик «прекратите насилие над свидетелем»…] Маргарет захлестывали воспоминания, но она не могла оторваться, рассматривала, пыталась взглядом впитать весь его образ. Чуя казался ей в тот момент объектом чужеродным и отталкивающим, и с ним не то чтобы не хотелось говорить, его хотелось вырезать и убрать из этого места как можно дальше, прочь из города, страны, за стены крепости, за ров с крокодилами и за волшебный лес. Чуя явно ждал пояснений. Он смотрел взглядом довольного ученого, эксперимент которого прошел по плану. Ну уж нет, принцесса просто так не сдастся на милость победителям. Не пришел еще тот роковой час. Что он сам мог бы сказать? Что скажет, когда всё закончится? Как угадать, что нужно ему самому? Маргарет подумала, что Чуя абсолютно точно поставил своей целью убить её, предварительно хорошенько поломав. Когда она пыталась отплатить тем же — согнуть, сломать, — он ивовым прутом возвращался и метафорически хлестал по рукам приложенной ей самой силой. И она не из ненависти или страха. Просто каждый раз, когда Маргарет смотрела на Чую, он повторял тот взгляд, который она десятки раз видела в зеркале. В нём страх, сопровождающий трехступенчатое отчаяние*[1] в нём фраза — «попробуй заставить меня» А Маргарет всегда была достаточно азартной, чтобы принимать вызовы и предложения. Сумеет и это, раз уж смогла сорваться на другой материк по первому зову давнего друга [Уолдо — мертвмертвмертв — набатом чаячьи крики в ушах. Боль заставляла расслаиваться нервные окончания. Боль исходила отовсюду, но основной источник спрятался где-то глубоко в ней самой] Маргарет посмотрела на Чую и устало заметила: внутри что-то шевелится. Она могла бы попытаться убить его снова. Маргарет почти уверена, что Генри не только не будет её останавливать, но ещё и поддержит в отчаянной попытке нанести — похоже, неубиваемому — Чуе хоть какой-то вред. Но ей этого не хочется. Хочется просто провалиться во всепоглощающую черноту, уснуть и проснуться через пару лет, где все проблемы уже решены, где-нибудь далеко-далеко отсюда… дома. — Поехали домой. Пожалуйста, — Маргарет нашла в себе силы попросить уйти, но не нашла сил отвести взгляд от Чуи. — Прошу простить, шеф, — сказал Генри. Маргарет почувствовала обнимающие за плечи руки в перчатках [чтобы не запачкаться натягивают прямо на серый пиджак смешные резиновые до локтей перчатки, они противно пахнут, с хлестом усаживаются на руках, запах повсюду, сводит зубы] — Идем. Я тут за углом бросил машину, — она не осознавала себя в пространстве, передвигала ноги просто чтобы не упасть. Вся стоянка утыкана фонарями, Маргарет хотела запрокинуть голову к грозовому чернеющему небу, но тогда шее будет больно. — Под одеждой ещё хуже, да?.. В ответ Маргарет промычала что-то подтверждающее. Становилось темней, эта вязкая чернота была настолько приятна взгляду, что Маргарет недовольно закрывала рукой глаза от света фар проезжающих мимо автомобилей. За время заключения она слишком привыкла к полумраку. Она была не прочь, чтобы весь мир окутала тьма — двойная, тройная ли — не важно; хоть чёрная как кофе или монстр, вылезающий из плаща и больно раздирающий кожу тогда, когда этого не ждёшь, когда отвлекаешься на черноту паяльника в руках приближающейся светловолосой девушки. Маргарет стиснула зубы. Она умела терпеть, а терпение всегда вознаграждается. Она упала на знакомое сидение машины как раз в тот момент, когда хляби небесные решили разверзнуться, и ливень начал хлестать в полную силу. Внутри растеклось чувство комфорта. Генри потянулся рукой к заднему сиденью и вытащил контейнер с какой-то едой. Протянул ей одноразовые приборы. — Ты же знаешь, что я не люблю маленькие ложки*[2], — неуклюже пошутила Маргарет, потому что она не ожидала, ну, такого. И ей непонятно почему стало стыдно. Генри хмыкнул, завел машину и наконец-то тронулся с места. Маргарет облегченно выдохнула: она боялась, что Чуя передумает и не даст им уйти. Паранойя частенько была гарантом её выживания, но Генри не нервничал и это успокаивало. Она прислушалась к себе. — Я лучше дома поем, ладно? Мне как-то… нехорошо. — Окей. Тогда кинь это, не знаю, куда-нибудь. Маргарет открыла бардачок, лениво замечая, что он наконец-то разобрался в нем, и сгрузила туда контейнер. Достала бутылку воды, отвернула крышку и жадно отхлебнула. Подавилась. Закашлялась. — Сколько раз тебе говорить: маленькими глоточками полезней… Пересохшим губам приятно, она облизнула их мокрым языком. — Вот же няньку мне подсунул Уол… — тут она осеклась. Повернулась вполоборота к Генри. Маргарет застыла, подбирая слова, погрязла в тотальном слабосилии. Её руки вдруг судорожно дернулись, она резко выдохнула. — Я никому ничего не сказала. — Зря. Будто поддых ударили — коротко и болезненно, Генри никогда не церемонился. За тактичным уходом — это к Ральфу, Генри не обучен латать душевные дыры. — Почему?! Я не хотела никого подставлять! — взвилась в праведном гневе Маргарет. — Да меня тут же списали бы, как исчерпавший себя источник! — Иногда лучше рассказывать. Целее была бы. — О, если тебе так хочется, чтобы я все им выложила, давай развернемся! — Нет… Маргс, оно того не стоило. Всё, о чем они могли бы тебя спросить, им уже известно. — Только не говори мне, что выдал им всё… Ты не мог! — Я бы этого не сделал, если бы просто захотел. Он замолчал, давая ей время подумать и сделать выводы. Решить, как реагировать. Прежде чем ответить, Маргарет попыталась найти в его мимике намек на ложь. Разглядывала чуть нахмуренные брови, лёд в глазах, ни намёка на улыбку. В такие моменты в нём проглядывала старая закалка — не озлобленной, скалящейся твари, а спокойной и мстительной. Дух, один раз попавший в капкан, будет ступать осторожнее и бросаться злее. Всё-таки он был одним из них, из тех, что с отблеском тернового венца на дне зрачков. — Ааах… Надо было меньше пиздеть. Маргарет откинулась на спинку. Затылок тут же тупо заныл. Её штормило, к горлу подступал комок кислой желчи. Это было ужасное ощущение: будто большой ледяной шар в животе. Он промерзал от центра к краям, холод распространялся за его пределы, разливался по венам жидким азотом. А в груди наоборот было горячо, жгло и щипало, и в горле щипало, и вот-вот было готово дойти до глаз. Мышцы свело противной судорогой. Маргарет вцепилась обломанными ногтями себе в предплечье. Затормозивший перед светофором Генри мазнул по ней взглядом и протянул руку, пожимая женские пальцы. — У нас был уговор, помнишь? Маргарет кивнула — да, точно. У них было много уговоров. Этот — о том, что она не причиняет себе вред. Если быть всё-таки по-настоящему честной, этот уговор сдержать очень сложно. Она почувствовала головокружение, подходящий к горлу комок и хрипло попросила остановиться. Сил хватило только чтобы открыть дверь и высунуться в проход. Маргарет рвало только что выпитой водой прямо на дорогу. После воды пошла кислота, она раздирала горло и обжигала пищевод, ей казалось, что она выблевывает не желчь со слюной, а собственные внутренности. Ей было плевать на эстетику страданий жертвы, исцеление через боль и прочую поебень — ей хотелось наглотаться обезболивающих, чтобы отбитые внутренности перестали ныть, а желудок проситься наружу. Уснуть, и спать до тех пор, пока организм не восстановится. Вообще-то Маргарет была из тех ещё терпил и ненавидела напрягать окружающих своими проблемами, но когда из тебя рвется нутро, выбора не остается. Она впилась пальцами в свои коленки, потихоньку приходя в себя. До этого её никогда в жизни не укачивало. Пляшущее перед глазами рубедо бесило. Генри гладил её по хребту, тяжесть его ладони перемещалась, и это тоже бесило. — Замри уже, — сипло проворчала она, и рука Генри замерла возле лопатки. Его пальцы лежали неудобно, чесалось чуть выше, да и давило как-то неприятно. Маргарет распрямилась, рука переместилась ниже, на саднящие ребра. — Ты как? — Я в порядке, — Маргарет отвела глаза, ответила быстро и резко. — Хуево? — Всё лучше, чем там, — честно призналась Маргарет. После одного из допросов под руководством Акутагавы и Хигучи — о, имена своих мучителей она запомнит надолго — её рвало желчью пополам с кровью [если приплюсовать то, что одновременно с этим её ломало, как никогда, то это был один из самых отвратительных деньков за последние несколько лет] Но об этом она никому не расскажет, потому что там, где приходит жалость… — Не смей… — предупредила она, но Генри перебил её, будто угадав мысли. — Ни в коем случае. Это было бы ужасным неуважением. Слова Генри с трудом приглушали её внутренний беспокойный голос, или крик, или даже шквал гулких ударов. Маргарет не знала свое будущее, попросту не могла знать, что ждало её впереди, но чувство неладного постукивало в висках. Она точно знала, что всё сделала правильно и ни о чём не жалела. Она была готова нести ответственность. Фонари автострады успокаивали и навевали воспоминания о прошлом. Ассоциировались с чем-то теплым и родным. Маргарет собралась с силами. Прошептала на выдохе: — Мне сказали… — Что? — Что Уолдо… нас покинул*[3] — Оу… Тогда я везу тебя к привидению. Надеюсь, что не я один могу его видеть, ну как в том фильме, где Патрик Суэйзи достает Вупи Голдберг. Маргарет замерла на мгновение, осознавая. Она почувствовала себя невероятно легкой, облегчение теплом разливалось внутри. Конечно, она не поверит до тех пор, пока не увидит сама, но Генри жесток и редко врет — и это лучшие его качества. Чего не скажешь о чувстве юмора. Но ответить нужно — а то ещё обидится. Маргарет вдохнула, закрыла глаза. Тихонько сползла по спинке сидения. — А я бы посмотрела на такое! — Иди знаешь куда? Маргарет довольно закряхтела. Даже с закрытыми глазами она представляла наигранно-обиженную гримасу на лице Генри. «Это ваше шкодливое выражение, оно стоит всего», — так говорил Уолдо во времена смут. Когда-то Маргарет истово верила, что любые времена проходят. Проходят, а после возвращаются по кольцевой воронке вспять. Частенько ей приходила мысль, что как бы что ни получилось, а бывало и хуже. Ей оставалось лишь повторять ход мерных событий и ждать, когда её снова найдет смута. Она слушала собственное дыхание и сердцебиение. Хотела продлить момент спокойствия, потому что прекрасно понимала, что скоро сторонний шум забьет её собственный ритм. Подумав, Маргарет протянула руку к рулю. Положила поверх одной из ладоней Генри и легко сжала, показывая, что извиняется. — Представляешь, у нас теперь одинаковые руки. — Не самое лучшее совпадение, Маргс. Он ободряюще переплел её пальцы со своими, закованными в кожу перчаток. Маргарет усмехнулась: раз уж ей придется прятать шрамы, то пора начинать подыскивать себе подходящие модели. Какое-то время они ехали в молчании. Маргарет развалилась на сидении и думала. То, что она собиралась сказать, не понравилось бы Генри. Более того — эта мысль не нравилась ей самой. Но она (вроде бы) видела ситуацию практически целиком, а значит… — Как думаешь, он мог мне помогать? — Не понимаю, о ком ты. Маргарет сжала одежду в кулаке. Открыла глаза. — Чуя. Ну, я ведь живая. Такое редко случается, разве нет? Маргарет достаточно долго думала об этом. Анализировала. Говорят, нет более неблагодарного и бесполезного занятия, чем думать как кто-то другой, но она пыталась. Она думала, что Чуя мог врать ей, чтобы помочь. Своими действиями он доказал, что они практически незнакомы. (И, в конце-концов, его холодность могла сыграть решающую роль в её помиловании, не так ли? Если она не хотела раскрываться даже знакомому [если знакомый сам не принимал крупицы-подачки информации] то и смысла пытаться вытащить что-то силой не было?) — Нет. Не смей. Не надо. Я уже говорил, что ненавижу эту твою дурацкую черту всех оправдывать? — Но я правда легко отделалась! Подумаешь… Что значит, когда дышать больно? Судя по фырканью, Генри её пренебрежительный тон не впечатлил. — Главное Ральфу такое не ляпни. Его правда чуть не пристрелили. Видела бы ты, что он там учудил — под видом последних слов начал читать… ну, ту длиннющую молитву. Маргарет трескуче засмеялась. — Узнаю старину Уолдо — живуч как не знаю кто… Уверена, что он потом просто на том же дыхании следующий текст начал. — Да черт его знает, я после сразу к тебе помчался. — Я волновалась. Прости, что мы тебя так загоняли. Он нахмурился. — Все обошлось, так что перестань переживать, ладно? С твоими нервами это противопоказано, мы уже собирались ломиться за тобой после того, как договорились с… Маргарет переполнила какая-то жгучая нежность, она перегнулась через подлокотник, уткнулась лбом в предплечье Генри. Замерла. Он обещал — ещё в самом начале пути — обговаривал в договоре, что устранит малейшую опасность. Расписался в этом чужой кровью. Маргарет не удивлена, что он предпочел не ждать и размозжить четким выстрелом голову Джованни (хотя она и уверена, что тот только бахвалился и не смог бы сделать ей больно, просто не посмел бы после такого предательства). Осознавал ли Джо, что в одиночку она бы ни за что не смогла найти его? Что, если бы не Уолдо, бросила бы все попытки, попытавшись забыть и жить дальше? Ждал ли он от неё пули? Подозревал ли, что она пришла не одна? Ни на один из этих вопросов Джованни Оссоли ответить не смог бы, а Маргарет грызла совесть за то, что она так и не смогла нормально с ним поговорить. Может, если бы они отбросили свои предрассудки, всё не закончилось бы так по-дурацки? Может, это ей стоило извиняться? Но перед трупом извиняться нет смысла, а вот перед живым другом — очень даже. — Прости, что тебе пришлось делать то, что не хотелось. Ты ведь с самого начала был против этой затеи. — Мне не нравилась сама идея ловли на живца. Остальное меня вполне устраивало. Но работа не обязана нравиться, чтобы выполнять её на совесть, — доверительно ответил Генри, от чего по спине Маргарет пробежали мурашки. — Если мне прикажут стрелять, я выстрелю. Скажут спасти — наизнанку вывернусь, но сделаю это. Мне не привыкать игнорировать свои желания, так что всё в порядке, забей. Лучше скажи, к тебе дошла весточка? Кизил. Олеандр. Шайтанов цветок. «Предостережение». Маргарет вспомнила панику, охватывавшую её до того как она не заметила эти простые растения, выглядывающие из кармана Чуи. Кого-то паника обездвиживала, но для Маргарет она всегда была сродни удару током; она становилась нервной и быстрой; принимала спонтанные решения и не успевала бояться. — Не представляю, как вы это сделали, но дошла. — Я рад. Потом ехали в тишине. Впервые за последние несколько дней Маргарет позволила себе оборвать внутренний диалог и просто слушать шуршание шин по мокрому асфальту и стук умирающего дождя. Дождь говорил — кому-то дано лишь тлеть, ожидая еще одной искры, но каждый свои пути выбирает сам. Страшно наверное: тлеть и не разгораться. Страшно наверное: гореть — и не выгорать. Душа будет жечь изнанку вечно. Тлеть и не выгорать. Иногда Маргарет из-под полуприкрытых глаз посматривала на дорогу. Лениво отмечала для себя, что они проехали мимо закрытой, но вопреки всему сияющей неоновой вывеской «Брамы». Было не так много мест, куда можно отправиться в таком состоянии. Интересно, за ними прямо сейчас следят? Наверняка. Маргарет попыталась заглушить голос внутренней паранойи. Прямо сейчас она в порядке. А дальше — будь что будет. Она услышала, как из чьего-то окна громко играл «Грешник». Пробивавшийся сквозь помехи джаз сливался с эхом внутри ее головы. Спиричуэлс, давно потерявший свою молитвенную суть, звучал теперь у неё в голове, и, закрыв глаза, Маргарет оживала, напитавшись дождем, прибивавшим всю грязь к земле, и крутила у себя в голове вместо радио: «`убирайся к черту` — сказал мне бог в тот день. я отправилась к демону, он ждал меня в тот день» Не сказать, что Маргарет как-то особенно любила спиричуэлсы. Они не были такими выверенными, как смуз или яркими, как бибоп, но они были честными. Честность, считала Маргарет, не должна быть импульсивным экспериментом или строгим исполнением по нотам. Меньше глянца, меньше красивых слов, неуместных на плантациях или в убогих церквях со слишком тонкими стенами, тех, где с самого начала молились богу, способному послать прямиком к дьяволу. Молились такие, как Джованни Оссоли, а иногда — и такие, как Маргарет Фуллер. Они все молились богу, который посылал их к дьяволу. Не потому, что они были плохими, а потому, что им хватало глупости снова и снова повторять старые ошибки, которые снова и снова приводили к катастрофам, смертям, к лавинам, засыпавшим всех, кто был рядом, погребавшим их под собой. Это случалось уже миллионы раз и случится ещё столько же. От этой мысли ей почему-то стало легче, и даже внутренности на мгновение перестали ныть. Она поморщилась, когда узнала здание, к которому они подъехали. Дом, полный небольших съемных квартир, в каждой из которых кто-то хранил свою тайну, свое маленькое горе. Такие дома — отличное место, чтобы спрятаться. Со стороны он был похож на те, среди которых затерялась «Брама», но немного лучше подходил для того, чтобы исчезнуть бесследно: арендная плата чуть выше, жильцов, которые сверх тарифа доплачивают за то, чтобы никто не задавал лишних вопросов и не проверял, подлинные ли у них документы и свои ли они носят имена, — чуть больше. Сюда приводят клиентов проститутки, собирающие дань для Портовой Мафии, здесь доживают последние дни те, кому есть что скрывать — бывшие мелкие преступники, у которых хватило сил, ума и везения, чтобы уйти на покой. Им всем нужны обычные люди, пытающиеся уйти от прошлого: они создают фон, необходимый для анонимности. Толпа пропавших без вести поддерживает сама себя. Именно здесь находилась квартира, в которой по идее должна была жить она. Маргарет мозгом понимала, что здесь можно спрятаться, снова зажить нормально, но пустота гнала её отсюда к неону «Брамы», к шуму и продавленному дивану в одном из помещений с табличкой «only for staff» на двери. Она недовольно заворчала, не глядя протянула руку к заднему сидению. Маргарет нащупала зонт и показала язык Генри. — И не смотри на меня так, сам как-нибудь добежишь до крыльца. Когда она вышла из машины, по раскрывшемуся над ней черному куполу хлестнуло крупными каплями. Маргарет поежилась. Нет, все-таки она не садистка. Она приподняла рукоять, передавая её Генри. Тот взял Маргарет за локоть, чтобы она не вылезала за пределы зонта. Они вошли в грязный холодный подъезд, стали подниматься по лестнице (на памяти Маргарет лифт здесь работал всего три или четыре раза; впрочем, им и не нужно было подниматься высоко). Маргарет обхватила себя руками, грея ладони подмышками. Когда они подошли к нужной двери, Генри протянул ключ, и Маргарет открыла её. Вошла в квартиру. Здесь было неуютно. Маргарет жила — «кантовалась» — тут уже достаточно долго, но так и не удосужилась убрать сваленные в углу коробки или расставить милые сердцу фотографии на полку с книгами, оставшимися от предыдущих хозяев. Она была рада, что ни Ральф, ни Генри не пытались разбавлять атмосферу запустения и как-то приводить в порядок комнаты. Все равно она не планировала привязываться к этому месту. Она замерла на пороге. Прислушалась. Пахло миррой и корицей. Из включенного ноутбука на столе старина Чет нашептывал, что его любимой не нужно меняться, он любит ее и такой забавной. Музыка Чета Бейкера всегда отзывалась внутри Маргарет, хотелось запрокинуть голову и тихонечко скулить под этот ангельский голос. Он вышибал из её внутренностей отчаянно хрипящий спиричуэлс, заменял своими ласковыми теплыми нашептываниями. my funny valentine sweet comic valentine you make me smile with my heart your looks are laughable, unphotographable yet you`re my favourite work of art*[4] — «На западном побережье есть маленький белый котик, который съест нас всех с потрохами»… Старые джазмены никогда не ошибаются, — наконец тихо сказала Маргарет, стряхивая оцепенение. — Гиллеспи? — Окстись. Чарли Паркер. Она почувствовала, что, наконец, мысли, крутящиеся у неё в голове, перестали колоть, не исчезли, но, по крайней мере, сгладились, и теперь напоминали мраморные шарики или обточенную водой гальку; они тихо стучали внутри черепа, глухо ударяясь друг о друга. Восхитительно бездумно. Генри мягко надавил ей между лопаток, как бы подталкивая к креслу. Она с удовольствием уселась в него, только теперь в полной мере ощущая внутри себя опустошенность, вызванную прошедшими днями. Переливы трубы наполняли её изнутри, избавляя от всех сомнений и беспокойств. Прикрыв глаза, она услышала негромкий телефонный разговор, доносящийся с кухни. Осознав, кому принадлежит голос, Маргарет подорвалась с кресла. От неосторожного движения ребра резко схватило. Зашипев, Маргарет повисла на подлокотнике. — Да что же ты! — Генри придержал её. — Тише-тише… — Помоги мне встать, — Маргарет до тупой боли стиснула зубы, когда его руки неосторожно задели какое-то место в ребре, но промолчала. Генри помог, не задав ни одного вопроса, и она так ему благодарна: за каждое слово, за каждое спасение, за каждую неоправданную крупинку веры. Только отвращение к себе не погибает. Как же она облажалась. В этот момент из кухни вышел Ральф. Усталый — синяки под глазами, и извечные плавные движения. Чувствовалось в нём какая-то измождённость, какая-то нестабильность. Как будто он, разбившись вдребезги, собрал себя по кусочкам, и теперь старательно маскировал трещины. Но сколы всегда видны. У Маргарет на мгновение к горлу подступил ком, потому что она не ждала. Боялась верить, боялась давать себе ложную надежду, чтобы потом не было мучительно больно. — Ты знаешь, возле помойки растут самые красивые цветы, — сказал он неожиданно вместо приветствия. Маргарет улыбнулась. — Спасибо. Помогло. — Да нет, посмотри в окно. Шикарные хризантемы, дорогая. Шикарные, — повторил он. Маргарет выглянула — там и правда были цветы напротив мусорных баков. Маргарет повернулась к нему обратно и просто протянула руки. Объятья были теплыми. Ральф поддерживал её под затылок, как младенца. Он засмеялся, и этот смех прозвучал жёстко, сухо. Маргарет помнила, как он смеялся раньше, и от ощущения этой разницы внутри неё что-то болезненно сжалось. Одной рукой она вцепилась ему в жилет на спине, так, чтобы ни в коем случае не отпустить. Не отстраняясь, чуть повернула голову, устраиваясь поудобнее на груди у старого друга, а вторую руку протянула назад, за спину, требовательно развернув ладонью вверх. — Ох?.. Ладно, ладно, так уж и быть… Маргарет тут же сжала ладонь Генри и потянула на себя. — Мне жизненно необходимы тройные обнимашки, — сипло сказала она, раскрываясь для объятий. Она ткнулась носом куда-то под ухо Ральфу, пальцами зарываясь в светлые волосы Генри. Они не сопротивлялись и даже не ворчали. «Привыкли, умницы», — удовлетворенно подумала Маргарет. Она закрыла глаза. Маргарет чувствовала себя вернувшейся на место. Как будто она только сейчас вышла из той темной комнаты, пахнущей ржавчиной и прелыми тряпками. Она снова стояла на твердой земле. Человеку всегда нужен человек, чтобы чувствовать себя спокойно. — Как ты? — тихо спросил Ральф. — Странно. Знаешь… это как будто бы я долго блуждала по лесу — очень долго, целую вечность — а теперь вышла к опушке и поняла, что забыла, куда шла до того, как забрести в лес. Я ненавижу это. Ненавижу это чувство. Чем я жила до этого, ты не помнишь, Уолдо? «Кто выведет меня из лесу, если лес — это я сама?» Ральф чуть отстранился, чтобы заглянуть ей в лицо. — Не помню, но… всё ведь будет хорошо? В его широко распахнутых глазах растаявшими северными льдами плескалась надежда на лучшее. — Или плохо, — ответила Маргарет. — Но как-нибудь точно будет. — Нужно просто продолжать двигаться дальше, — проворчал Генри, пытаясь выпутаться из кольца рук. — Только дохлая рыба плывет по течению, — криво ухмыльнулась разодранными губами Маргарет, наконец размыкая объятья. Спорить с ней никто не стал — и это было даже немного обидно. На мгновение в воздухе повисла неловкая тишина. У Маргарет многое вертелось на языке, но она никак не могла поймать вертлявую мысль за хвост, сформулировать то, что грызло её изнутри, кипело потоками живой лавы. Она знала, что если не говорить о своих чувствах, то окружающие их и не заметят. Она открыла было рот, чтобы что-то сказать, но Ральф начал говорить раньше. — Хочешь поесть? Можно тебя осмотреть? Я боюсь, что у тебя могут быть повреждения не только… — Тшшш. Не мельтеши. Пожалуйста, — Маргарет оборвала его. Она чувствовала себя бесконечно увечной и грязной, недостойной и толики помощи. — Я уже чуть не обблевала машину. — Сотрясение? Что за бинты? — Ральф кивнул на её перевязанные запястья. Скользнул взглядом выше, к локтям. Нахмурился, увидев следы от инъекций [«поработай кулачком, ты ведь не хочешь, чтобы тебе засадили это внутримышечно?» волна жара охватывала тело, то затухая, то концентрируясь в пятках и слизистых, во рту вкус серы] — Что это было? — Не знаю. Думаешь, они стали бы спрашивать, есть ли у меня аллергии, и предупреждать, что собираются вливать? — Давно тебе это вкололи? — Примерно… несколько часов назад? Не знаю, я не засекала. Он закатил глаза. Маргарет и без объяснений понимала: что бы в неё ни вливали, непонятно, как оно может среагировать с другими препаратами. Ей больно, но нужно потерпеть. Потом будет легче. — Но не переживай, вроде бы это была не наркота. Я надеюсь, по крайней мере. По ощущениям меня просто хорошенько помяли… Как ирландца, решившего травить расистские шуточки в баре с кучей негров, — к концу фразы её голос стал тише. — Поможешь мне чуть-чуть попозже, хорошо? Я… хочу помыться. А потом, если все будет хорошо, поесть. Дай мне полчаса. Я… мне… мне нужно время, чтобы прийти в себя. Ральф нахмурился, но не решился остановить её. — Чета не переключать, — предупредительно огрызнулась Маргарет, проходя мимо Генри к шкафу. Где-то там валялась её смятая пижама и чистые полотенца. — Ты только не запирайся, — услышала она голос Ральфа, прежде чем закрыть дверь в ванную. Непонятно: он серьезен или смеется. — Грохнешься в обморок и утонешь, что я без тебя делать буду? — Жить, — мрачно пошутила Маргарет, даже не подозревая, насколько пророческим был этот диалог, и захлопнула дверь. Маргарет включила воду, чтобы она набиралась. Сняла грязную одежду. Бинты — спасибо душке-медсестре, что приходила менять их — бинты же пришлось отдирать вместе с присохшей корочкой. Она стояла перед зеркалом, разглядывала отражение. В зеркале отражался кто-то смутно знакомый, словно дальний родственник, которого видишь раз в год на рождество. Точно также она рассматривала себя несколько лет назад, выписавшись из больницы. Произошедшее недавно накладывалось на воспоминания. Снова стала выделяться мощная в сравнении с остальным телом грудная клетка, проступили ребра. Она легко надавила на живот — внутри будто резануло. «Хоть бы не селезенка, ну пожалуйста, я не хочу снова мучаться…» Один плюс во всем этом — вывихнутое плечо ей сразу же вправила сердобольная медсестричка, одной из задач которой было следить, чтобы Маргарет раньше времени не отрубилась [ловкие пальцы развязывают веревку и осторожно снимают её с импровизированной дыбы. Всё затекшее туловище ныло] Маргарет едва сдержала всхлип, заткнула себе рот ладонью. Заплакать сейчас, от нахлынувших воспоминаний, — значит признать их силу и превосходство. Она замерла. Глубоко вдохнула, выдохнула через нос. Это всегда помогало успокоиться. Маргарет распрямилась и недовольно поморщилась, глядя на потрескавшуюся, местами почерневшую кожу и покрывающую её гноящиеся язвы и грязно-бордовую корку на местах, где её жрал Расемон. И спросила с любопытством хирурга-самоучки: кто ты? Кем ты стала? Этот вопрос она с ужасом задает себе каждое мгновение — потому что меняется каждое мгновение, кто сможет сказать точно, что секунду назад был тем же человеком? Потом она отмокала в воде; лежала, откинув голову на бортик и в какой-то момент чуть не уснула. Она испуганно дернулась, когда вода попала в уши, громко ударилась и услышала отдаленное обеспокоенное: — Ты окей? — Да, — перекричала воду. — Просто подумала, что до «хорошо» еще воз работы и расстроилась. Мочалкой Маргарет сдирала с себя струпья (хотя вообще-то она планировала быть к измученному телу нежной, но провалилась в размышления и пришла в себя только когда белая пена, растираемая по телу, местами окрасилась в красный). Замерла ненадолго. Осознала. Подумала, что нужно помазать какой-нибудь сильной гормональной мазью — и все равно что Уолдо будет ругаться за лишнюю самодеятельность — зато заживет быстрее. Наверное. «А еще можно залить перекисью ко всем чертям», — подумала Маргарет, промакивая полотенцем те разбухшие и побелевшие от воды корки, которые не успела содрать. Не то чтобы она особо разбиралась в том, как нужно за собой ухаживать. Мелкие порезы щипались от прикосновений. Было душно и влажно, зеркала запотели, и голова начинала кружиться, поэтому Маргарет чуть приоткрыла дверь, чтобы выпустить пар. Уловила еле слышный разговор. — …в результате не получилось установить примерно стоун, но это не должно быть проблемой. Не думаю, что в суматохе кто-то заметит… Маргс, ты всё? Черт. Услышали, что она притихла. — Да, я сейчас буду. Натянула растянутую футболку с длинными рукавами, широкие спальные кюлоты. Почти больничный вид, если не учитывать легкомысленные принты. Сдернула с крючка махровый халат — на несколько размеров больше нужного, он доходил ей до щиколоток, рукава давным-давно были подвернуты, а в приподнятый воротник можно укутаться так, что шеи не было видно. — О чем разговор? — сходу спросила она. — О том, что… — обернулся к ней Генри. — Что ты сдурела — выходить с мокрой головой. Холодно же! На данный момент влажные волосы были наименьшей проблемой Маргарет, поэтому она отмахнулась от него и села на диван рядом с Ральфом. Тот посмотрел на неё. Когда-то давно он смотрел на неё так же, ну прямо как уже побитая собачонка, которая ждет последнего пинка под ребра. Как будто в чем-то виноват. Маргарет расхохоталась в тот раз ему в лицо и обняла крепко-крепко, чтобы он понял. Теперь же просто протянула руки, полностью доверяя. Он нахмурился, рассматривая мокро блестящие содранные ранки. Маргарет знала, что за этим последует: удаление оставшегося гноя и дезинфекция. У неё закружилась голова, она закрыла глаза, приходя в себя. — Что ещё? — услышала Маргарет, отдавшаяся в осязание и слух. — На ногах то же самое. И в животе режет. Но это моя старая язва наверное. И мозг о череп больно ударяется, — попыталась пошутить она. Ральф замер на мгновение, что-то обдумывая. — Я знаю рентгенолога, который… — Мне сказали, что всё в порядке! — дернулась Маргарет. — Кто? — Она назвала себя Токутаро*[5], но я уверена, что это имя — фальшивка. У Токутаро светлые рыжеватые волосы, собранные в высокую прическу и завязанная на бант юката; она села напротив Маргарет и прислонила к столу традиционный зонтик; будто ненароком дотронулась до оставшихся висеть на поясе вакидзаси. Для того, чтобы прочесть такое послание, особых знаний не нужно, и Маргарет натянула дружелюбную ухмылку. Эта женщина парой слов выставила охрану, что ясно говорило о её статусе. Маргарет присмотрелась. Это интересно. Токутаро двигалась плавно, и высокий голос её тоже был размеренным. Было в ней что-то такое, от чего на ум приходил Чуя (или это в Чуе было что-то, напоминающее эту женщину?). При разговоре с ней Маргарет чувствовала, что идет по краю и вот-вот сорвётся, и эта женщина знала, какой эффект производила; но она не знала, насколько Маргарет хотела сделать из своего падения огромное представление. Желательно, цирковое. Маргарет сыпала словами, старалась увильнуть, но мафиози не давала ей сбежать на кривую дорожку полуправды и недоговорок. Отчаянная, нелепо бессильная злость удушливой волной захлестывала изнутри, затмевала кристальную чистоту разума, сбивала мысли и намерения. Маргарет пыталась удержать ситуацию под контролем. Поддавшийся эмоциям человек — слишком легкая добыча для умелого манипулятора и слишком жалкое зрелище, чтобы позволять незнакомке это видеть. Там, где приходит жалость — уважения нет. Маргарет четко видела, что эта женщина опасна и жестока (пощечина от гигантского монстра, похожего на куклу, неприятно саднила), но почему-то ей казалось, что Токутаро относилась к ней незаслуженно дружелюбно и будто покровительственно. По крайней мере, условия сделки были очень подозрительными. Маргарет обещали и выпустить, и осмотреть на летальные повреждения за мелочи: выдачу пары основных мест дислокации стритрейсеров, замеченных в незаконной торговле оружием в обход картеля и — а вот это уже было попротивней — за краткую характеристику Джованни Оссоли и за историю самой Маргарет. С ней было сложно уходить от темы: эта женщина умело возвращала диалог в нужное русло, и Маргарет ничего не оставалось, кроме как честно выложить данные о собственной способности. И, что самое удивительное, Токутаро на самом деле заставила врачей осмотреть её. Маргарет не очень понимала, откуда взялась такая доброта, но особо не сопротивлялась. Мысленно она решила, что будет необходимо копнуть под неё, узнать, кто она вообще такая. Проблема состояла в том, что одним из пунктов их договора было неразглашение. Да и Ральф, с его-то подозрительностью, не понял бы таких внезапных благородных порывов. Маргарет судорожно соображала, пытаясь быстро состряпать правдоподобную легенду. — Ты же знаешь, после мытья я всегда очень хочу есть — поэтому и живот болит. А остальное… Понимаешь, у них же аббревиатура — Пи-Эм, pious mercy, праведное милосердие. Вот, они полностью аббревиатуре соответствуют и поэтому… — Честно врешь? — устало прервал её монолог Ральф. За столько лет Маргарет так и не придумала подходящий ответ на этот вопрос и обиженно заворчала. — Держи её крепче, - вдруг раздался голос Генри за спиной. Маргарет хотела обернуться, но Ральф удержал её за руки. На голову опустилось что-то мягкое. Заелозило. — Эй! Возмущения оставили без реакции. Она ненавидела, когда за ней начинали ухаживать без спроса — особенно так позорно сушить волосы полотенцем (ещё позорнее было признать, что массирующие движения и чужая забота — это неимоверно приятно). Она наконец-то расслабилась и через какое-то время даже смогла нормально поесть какую-то жидкую кашицу. Не самая вкусная еда, но для её желудка она была идеальной. Тепло разлилось внутри, стало лень сопротивляться любым манипуляциям с собой. В какой-то момент она поняла, что тупо пялится в стену, Генри задумчиво рассматривает что-то за окном, а Ральф трогает её лоб тыльной стороной ладони. — Зачем ты пошла мыться с температурой? — в голосе усталости больше, чем неодобрения. Маргарет пожала плечами. — Хорошо, что ты выбралась оттуда, — сказал он, поднимаясь с корточек. — Хорошо, что мы оба выплыли, — улыбнулась Маргарет. — Какой план? Она чувствовала себя той еще сукой — но сукой в фаворе у фортуны. Уже который раз она вытягивала счастливый билет, шанс начать все с чистого листа, шанс прирезать всех призраков прошлого, шанс сбежать от собственной головы. Но что-то определенно было не так. Генри переглянулся с Ральфом. Тот пожал плечами, мол, «сам разбирайся». Генри шумно втянул воздух, поднял руку к лицу и дотронулся до еле заметной татуировки слезинки. У него было странное выражение лица. Застывшее, напряженное. Непривычное. Он словно собирался прыгнуть со скалы в бурное море. Мимика не оживляла черты лица, а наоборот усиливала ощущение искусственности, гротеска. — Как ты правильно заметила, срок моего контракта истёк. Он остановился, подбирая слова. Маргарет прищурилась, замечая еще один нюанс. Лицо у него не только напряженное, но и уставшее. Будто он уже прыгнул со скалы дюжину раз, высушил одежду, поднялся наверх, и будет прыгать снова. Ещё столько же. Потому и мимика такая странная — если он расслабится, глаза закроются, уголки рта безвольно опустятся. Маргарет начинала понимать, куда шел разговор. И это ей решительно не нравилось. — Но у меня все еще есть определенные… обязательства. Клятвы. Долг. «Ну ясно», — мысленно разозлилась Маргарет. Он действительно обречен. Тот, кто регулярно прыгает со скалы в бурное море, должен разбиться. Оступится ли он, ошибется, попадет под ногу камень, налетит порыв ветра — гибель в волнах неизбежна. Особенно если порыв броситься в шторм мести до этого сдерживался только стремлением исполнить чужую месть. — Я думала, ты уже смирился. Маргарет запнулась об осознание, что если бы кто-нибудь попросил её остановиться и сменить планы, она бы ни за что этого не сделала. Из чувства противоречия. Утихнуть на время — да, смогла бы, но остановиться, когда до исполнения задумки всего ничего… — Смирение, — ответил за него философски настроенный Ральф, убравший инструменты. — Это когда ничего нельзя изменить. Тогда остается делать вид, что всё под контролем, даже если ты ни черта не понимаешь и в глубине души можешь быть абсолютно против. Смирение — другое имя усталости. У Ральфа вечно были какие-то свои, очень запутанные и громоздкие представления о том, как именно следует вращаться миру, и Маргарет давно оставила попытки в них разобраться. Восстановившее было свой ритм сердце снова сорвалось в скерцо. Внутри поднималась горячая злость и ярость. У Маргарет был собственный список людей, которых она ненавидела, и (хотя о покойниках или хорошо, или ничего, кроме правды) имя Андре Жида, его тупейшее мировоззрение и желание всех повязать клятвами, заняло в нём свою заслуженную строчку. Она хотела ненавидеть Генри с его промытыми мозгами и желанием выполнять указания уже лет пять как почившего командира, но не могла. — А как же… — попыталась надавить на жалость Маргарет. — Как же дом? — Я дам знать, когда будет самый удобный момент, чтобы туда отправиться, — Генри постучал костяшкой пальца по оконной раме. — Я считаю, что ты слишком ценен, чтобы умирать. Ты много знаешь, ты можешь… — резко, гораздо жестче, чем планировалось, парировала Маргарет, выпрямляясь в кресле. Она осеклась: слишком много всего крылось в нескольких кратких фразах, слишком много разочарования, слишком много страха, слишком много потерь и той неприглядной правды, которую швырнули ей в лицо комком грязи. — Не упоминать о прошлом. Не называть имен. Не возвращаться. Быть благодарным, — почти нараспев ответил ей Генри. Убийственное спокойствие. Больше всего на свете Маргарет хотелось схватиться за сердце, но она взяла себя в руки, и как раз вовремя, потому что именно в ту секунду к ней пришла трезвая и вполне весомая мысль: если обмороженного лечить снегом, то можно потом долго удивляться, почему лечение не помогло и пациент умер. Если пытаться заставить человека забыться в чужой мести, странно думать, что он откажется от собственной. — Мы с тобой встретимся в Бостоне, — вмешался Ральф. — Как ты понимаешь, самая большая проблема — выбраться из Йокогамы. Ты должна выбрать удобный для себя путь. Придется путать следы. Маргарет перевела на него вопросительный взгляд. — Ты можешь уехать завтра же: Цусеко гарантировала сопровождение и безопасность до Тёфу. Оттуда с пересадками до Логана*[6], а там уже… — Есть ещё вариант? Ральф потер переносицу. Нервный жест. Нехороший. — Да. Но он связан с определенным риском. Нужно будет подождать какое-то время здесь. Немного — до пятницы. Вечером из порта отплывет экскурсионный лайнер до префектуры Тиба. Когда пришвартуются, нужно будет отделиться от экскурсионной группы и доехать до аэропорта Кисарадзу — и дальше как по нотам. Маргарет задумалась. Из них троих ей в Йокогаме, похоже, безопаснее всего (точнее, своё она здесь уже отстрадала), а значит… — Я подожду, — сказала Маргарет. — У меня здесь есть один неоконченный разговор. — Если бы знал — не давал бы выбирать… — выдохнул Ральф. — Ты уверена? Оно того стоит? — Ты уважаешь его выбор, — она кивнула в сторону Генри. — Уважай и мой. — Ты должна взять себя в руки, — сказал тот и скрестил руки на груди. — Тебе следует дышать, Маргс. Не закупоривай себе приток кислорода. Ты понимаешь, о чём я. Но Маргарет вскинула руки в предупредительном жесте. — Если бы нашлось, чем дышать, я бы дышала. Понимание, что снова придется учиться жить по-новому, жгло изнутри. Холод на самом деле не там, где по цельсию минус тридцать. Холод там, где мерзнёшь от собственного тепла. — Так часто бывает. Нет никакого счастливого конца, — отрезала Маргарет. — Вам всё равно меня не переубедить. Она придала своему лицу самое упертое выражение, на какое только была способна, и упрямо посмотрела исподлобья. Генри сел на подоконник. Он часто бросал взгляды за окно, будто высматривая что-то. Ральф сидел напротив, положив ногу на ногу, а руку на столешницу. Ноутбук стоял у него рядом с пальцами, и Ральф трогал его мизинцем. Они разговаривали. Говорили много — как повелось, о дорогах и о том, сколько времени осталось. Выяснилось, что не так много, а ради безопасности лучше будет даже на это небольшое время разделиться. От этого вывода у Маргарет внутри скреблось и болело. Ясное дело, что этот узел давно нужно было развязать — но не так быстро, не так резко. Не рубить. Она замерла, словно кролик перед удавом — вот, дорогая, допрыгалась, доигралась, а сейчас хоть влево, хоть вправо, хоть на блядский марс, исход один и ты его знаешь. Знаешь ведь, знаешь? Можно ли надышаться перед смертью? Уже потом, ближе к вечеру, Маргарет прощалась с Генри. Глупое совпадение: как встретились, так и расстались — с общей изломанностью и разбитостью. С внешними травмами и внутренней опустошенностью. В этом совпадении определенно что-то было. Что-то вроде фатума? Вереница неправильных событий, как переломанные кости, как обглоданные кости. В его глазах Маргарет разглядела пустоту, как если бы у него вдруг не оказалось души. [«Иногда мне приходится делать вещи, которые впадлу другим» — сказал Генри при знакомстве, не зная ещё, что они связаны на долгие годы. — «Мне за них платят. Думаю, мы как-нибудь ещё увидимся и поговорим»] — Под небоскребами целая сеть туннелей. Думаю, у них есть выход к коллектору. Будь осторожен, — сказала она на прощание, судорожно выдыхая. На следующем вдохе она громко прошептала обещание-признание. — Тебя никогда не было. Никто не упомянет о тебе. Никто не назовет твоего имени. Никто не вернет тебя. Мы благодарны. — Спасибо, Маргс. Береги себя. Маргарет легонько сжала его руки в своих ладонях. Когда она подняла взгляд на его лицо, ей показалось, что он как-то неуловимо изменился. Хотя попроси её кто-нибудь назвать различия, она не смогла бы: все те же черты, все та же небольшая татуировка слезы. Но она почти видела, как рассыпался на части Генри Торо. Она отпускала не его, а Шайтана из Рамади. Когда за ним закрылась дверь, Маргарет поняла — больше всего в этой жизни она ненавидела клятвы. Йокогаму затоплял дождь, под её ребрами образовывалась звенящая пустота. Она подумала, что вряд ли в этот раз выплывет, хоть и тяжело тонуть, когда умеешь плавать. Ральф остался с ней до утра, будто предугадав то, что должно было случиться. Ночью Маргарет ломало. Изнанку жгло так, что хотелось выцарапать обломанными ногтями нутро. Она хотела вырезать дыру в легких. Чертову дыру, из которой наверняка несло гнилью. Гореть и не сгорать. Она сползла на ледяной пол, ей казалось, что руки скользнули по жирным лужам. Всё это было её. Её нутро лезло наружу, не скреблось и не просилось, а уже было там, на полу, под ней: кишки, глаза, мозг… Больно. Страшно. Маргарет скорчилась на полу, почти заскулила — в мыслях она выла, орала, уже без ругани или язвительных замечаний. Но она старалась не кричать вслух, чувствуя непонятный стыд за собственную боль. Чужие руки обхватили со спины, Маргарет вцепилась в них; она не понимала, кто рядом с ней. Она что-то быстро зашептала, переходя то на визги, то на шипение; слов почти не разобрать. Мысли скакали, ей нужно хоть что-нибудь, что дало бы отрубиться, ей хотелось, чтобы больше не было _так_ Абстиненция?.., — прорвалась случайная мысль сквозь ворох первобытных эмоций и страхов. Она дернулась, но этот, за спиной, был сильнее, и не выпустил. Обездвиженная, она вдруг так захотела спать, что голова разлеталась на осколки, будто была сделана из дурацкого фарфора. С дымкой сонливости возвращалось сознание. Спать хотелось до безумия, до трясущихся рук, но она боялась увидеть во сне то, что больше никогда не случится. Больше кошмаров Маргарет боялась увидеть счастливые сны. Она закинула руки себе за голову, нащупала чужие волосы, потянула на себя, заставила прижиматься к спине теснее — лишь бы чувствовать человеческое тепло. Повернула голову. Ей почудилось — у Ральфа на шее не белый ворот рубашки, а ошейник. [«Земля огромная, » — говорила Маргарет, откусив от кислого яблока. Она уже не помнила, где это было, или как выглядела та комната, но помнила сводящую скулы кислоту и собственное отчаяние. — «Искать на ней одного человека… так себе задумка. Как долго мы будем этим заниматься?» «До тех пор, пока не найдем. Пока не победим, если тебе так больше нравится» «А мы победим?» — спросила она тогда, и Ральф кивнул: «Иначе и быть не может» «Мы выживем?» Он усмехнулся, но промолчал.] В конце-концов она провалилась в тяжелую дрему, откинув голову на чужое плечо. А проснулась в одиночестве. С кухни несло кофе. Маргарет принюхалась, встала, помогая себе руками — застуженная спина ныла. Ральф поставил перед ней жидкую овсянку, аргументировав, что для её желудка сейчас это лучшая еда. Маргарет стойко приняла свою участь, в качестве компенсации кинув в кофе несколько кубиков сахара. Мстительно заметила появившийся на лице Ральфа ужас. Он все ещё считал, что подслащивать кофе — практически богохульство. Подумав, Маргарет назло ему добавила еще один кусочек сахара. Сладко — не горько. Когда она поела, Ральф наложил прохладную мазь на затянувшиеся свежей коркой укусы Расёмона. — Тебе нужно убираться отсюда как можно скорее. Оставаться здесь в таком состоянии… — Нет, — упрямо тряхнула головой Маргарет. — Или вместе, или ты первый. Сам подумай: меня выпустили, чтобы поймать всех сразу. Ловля на живца. Уходи, пока можешь. Маргарет знала: нет больше трех. Раз уж она не смогла отговорить одного, то постарается уберечь другого. Они слишком много для неё сделали, чтобы она могла вот так просто смириться. — Чего ты пытаешься этим добиться? — Почему нет? Мы все равно пересечемся. Как думаешь, тот дуб у Альма Матер еще стоит? — Проверь по гугл-картам? — предложил Ральф. Напряжение постепенно сошло на нет. — Но правда. Я не хочу оставлять тебя здесь. — Об «оставлять» речи и нет, — как неразумному втолковывала Маргарет. Ральф закончил с её ранами и отошел от стола убрать аптечку. — Я просто приеду чуть позже. Будь добр, встреться с моими родителями и скажи им, что блудная дочь собирается наконец-то вернуться в отчий дом… Что? Ральф отвел взгляд. Потер покрасневшую шею. Он редко смущался, а когда делал это — становился очень милой клюковкой, и в обычной ситуации Маргарет бы издала умиленное «оууу», но сейчас причина была непонятна. — Уолдо?.. Его плечи содрогались от беззвучного смеха. Маргарет шутку не поняла. — Эй! — Я писал твоим родителям. Привирая, конечно, но так, в общих чертах, не вдаваясь в подробности… Маргарет застыла. Осознала. Возмутилась. — Зараза! Ты у меня шоу украл! А я уже напланировала-то, напланировала! А тыыыы! Я с самого начала чуяла, что ты мне подставу какую устроишь! Уже в пять лет натура была видна! И вот оно — выстрелило-таки! Долго шуметь у неё не получилось — к концу тирады её все-таки пробрал смех. Маргарет всегда удивляло: и как только у него получалось так жить? В его стремлении поступать по-своему не было ни вызова, ни бунтарства. Искренность Ральфа Эмерсона порой была похожа на родник — и хлестала из него во все стороны. Маргарет хотелось быть на него похожей. — Ну и ладно, — голос её дрожал от захлебывающегося смеха, но она все ещё пыталась держать серьезное лицо. — Тогда твоей задачей будет выдумать историю поправдоподобней, почему я в таком состоянии, ладно? — Ладно, хорошо, я подготовлю почву к твоему приезду, — он был явно недоволен таким раскладом. Но Маргарет была готова потратить все свои нервы, чтобы все было так, как она хочет. — Не забывай про детерминистичность. Помнишь, Маргс, на каждое действие… — Есть сопротивление, нужно соображать, к чему приведут мои решения и всё такое. Я, между прочим, старше тебя! — Ненамного. — Но старше же! — И не забывай про мази, — тем же тоном продолжил Ральф, проигнорировав её реплики. Эта его привычка очень раздражала. — Не нагружай себя. Не запивай обезболивающие вискарём… — Эй! Вообще-то тут все индивидуально: я когда мешаю, меня обезболивающее обезболивает, а алкоголь алкоголит! — Пожалей свою печенку. Пожалуйста?.. Очень прошу. Я ведь тебя знаю. Маргарет нахмурилась, имитируя гнев. Впрочем, взглядом она внимательно следила за собирающимся Эмерсоном. Во время диалога он иногда исчезал из поля её зрения, но пререкаться они умели и через стенку. Маргарет вышла в коридор. Ральф был уже готов уходить. — Хватит меня бесить. — Всё равно сделаешь всё по-своему? — он тяжело вздохнул, раскрывая руки для объятий. — Именно. Пора было уже привыкнуть, — Маргарет уткнулась ему куда-то в изгиб шеи. Ральф пах озоном — выходил куда-то, когда она ещё спала? Ей померещился первый холод и набат. Маргарет замерла на выдохе. — Прощай. — Нет, до свидания, — покачал головой Ральф. — Глупости. — Совсем нет. Ральф провел рукой по ее спутанным волосам и сказал, что скоро все наладится. Говорил, что мог бы умереть. Что мог потерять её. Но она всё ещё дышит. Повторял, как мантру, что буря в конце-концов окончится, нужно просто держаться. Маргарет ему не верила. (И правильно, в общем то, делала) Когда Ральф ушел, Маргарет выдохнула и тяжело осела на стул. Она отчетливо поняла, что нет больше трех. Есть три по один. И на этот раз перестановка значила многое. ξ Здесь толпа, хотя рабочий день был в самом разгаре. Маргарет неприязненно повела плечами. Прошло всего несколько дней — неимоверно долгих дней, когда она старалась никому не показываться на глаза. Впрочем, на это место обычные правила не распространялись. Ряды окошек, в центре — зона ожидания. Не самая лучшая планировка, Маргарет предпочла бы, чтобы всё было наоборот. Можно было бы взять талон из автомата, но она подошла к стойке консультанта. Маргарет оперлась на неё, обращаясь к вежливо улыбающейся девушке. — Здравствуйте. Я из «Фенимор транспортейшн». Девушка на мгновение оторопела. Метнула взгляд вниз (сверялась с инструкциями?) и кивнула. — Пожалуйста, ваш номер. Пройдите в зону ожидания. Вас вызовут. Маргарет кратко поблагодарила консультантку, сжав между пальцев свеженапечатанный талон. Здесь и вправду было многовато людей, она чувствовала нервную чесотку от нахождения в настолько просматриваемом зале. Впрочем, а что она ожидала от посольства? Спустя минут двадцать её пригласили. Человека в гражданском, ожидающего в безликом офисе, она определенно где-то видела. Он ей не нравился. В этом типе было что-то неприятно скользкое. Однако главное правило, которое Маргарет уяснила за свою жизнь — если тебе что-то не нравится, то стоит к этому приглядеться, зацепить на крючок и не давать спуску. Но делать это следовало осторожно и без лишней спешки, как шпагоглотатели двигают лезвия по всему кишечнику. Она мысленно повторила: «Никакой спешки, Маргс. Иначе будешь пахать носом землю». Видно стоило это проговаривать чаще, раз получалось всё наоборот. Маргарет, на самом деле, спешила до ужаса. — Я требую обеспечения моей безопасности, как персоны грата. Вы должны были получить рекомендации от мистера Танеды, — начала Маргарет. Ей приходилось быть настырной и мутить ил на темном болотистом дне у тех, кто ей не приходился по душе. — Рекомендации были получены не только от него, — Маргарет изогнула бровь. Интересно. — Мы приносим свои извинения за то, что только теперь можем гарантировать вам дипломатический иммунитет. Я наслышан о вашей трагедии. Инцидент с Моби Диком многих выбил из колеи. Он поправил свою черную кепку. Маргарет осенило, где она видела этого человека. Рядом с Луизой. Ах, солнышко Олкотт, всегда всё продумывает на сто шагов вперед, нужно будет навестить старину Бронсона и вместе порадоваться за успехи его дочери… Нет. Не время представлять дружеские застолья. — Тогда, я думаю, вы понимаете, о чем ещё я хочу попросить, — решила гнуть свою линию Маргарет. Говорили долго. И если вопрос с её возвращением на родину получилось уладить без проблем, то с Брамой возникали сложности, типичные для любой недвижимости. Впрочем, через какое-то время они «случайно» обнаружили наличие общих клиентов. И это был, пожалуй, первый раз в жизни, когда Маргарет была рада знать суку-тварь такую-Эдгара По*[7] Ясное дело, что после такого диалога Маргарет чувствовала, как усталость струилась по венам. Ком в горле не стоял, но душил, и не было сил поднять руки. После длительного сидения ныла отбитая спина, но Маргарет была упряма и беспощадна к собственному телу — и вскоре смогла вернуться к привычному темпу. Она на несколько мгновений замерла у выхода, засмотревшись на стремительный поток машин, а потом вздрогнула, осмотрелась. Укуталась посильнее в одежду и сорвалась на быстрый шаг. Прежде чем вернуться домой, она какое-то время петляла по району, держась тени переулков. Неприятное открытие: фетишистов на свете слишком много, и все они беспардонные. Маргарет пытался сфотографировать исподтишка странный гик, мотивируя это тем, что он фотограф, хотевший осветить проблему насилия. «Ага, как же», — с отвращением подумала Маргарет, якобы случайным движением ударив его по ладони, выбивая телефон в лужу. — Извиняюсь. Будем считать, что это пойдет в счет моей моральной компенсации, — старательно грассируя и имитируя излишний акцент, громко сказала Маргарет, привлекая к себе внимание прохожих. Она хотела добавить пару тяжелых слов о том, чем чревато фотографирование людей без их ведома, но странному мужику хватило и этого, чтобы подобрать с асфальта свой телефон и сбежать. Когда она закрыла за собой дверь в квартиру, её накрыло пониманием, насколько она ненавидела это место. Оно состояло из отчаяния и одиночества. Они были повсюду, как отпечатки пальцев, как звуки вдохов и выдохов, как стук дождевых капель. Отчаянье никогда не отступало, только прибывало. Скапливалось под фундаментом, поднималось до верхних этажей. Скоро она сбежит отсюда. Правда, желания уже никакого не было. Нет ни тепла, ни жара, ни слов, ни искры. Нет ничего, нутро только давило камнем. Обсессии. Она проковыляла в спальню, чтобы автоматически переодеться в шорты и футболку с коротким рукавом и рухнуть мертвым грузом на кровать. Она, уже лет пять как не жившая одна, думала, что готова к одиночеству, и не считала это большой проблемой. Оказалось, что ошибалась. Тоске она предавалась с упоением — впрочем, как и любым другим чувствам-эмоциям. В какой-то момент она провалилась в мутный сон без сновидений. Такой, после которого просыпаются ещё более усталыми и разбитыми. Но проснулась она не по своей воле — мигрень вкручивалась в висок, отдаваясь пульсацией в глаз. Маргарет захрипела, сжимая кулаки. К горлу подступала тошнота. Она замычала и часто задышала через нос. Ральф предупреждал, он говорил, что это нормально, что, вероятнее всего, головные боли будут преследовать её еще очень долго, и ничего с этим поделать нельзя. Придя в себя, она просто лежала, прислушиваясь к организму, обреченно ожидая новые вспышки. Во рту сушняк, щеки были мокрыми от слез, Маргарет даже и не помнила, когда она успела заплакать (может, ещё во сне?). Плач, считала она, вообще самая дурацкая хрень в мире, спроектированная кем-то сумасшедшим. Когда внутренности успокоились, она поплелась в ванную, лениво заметив, что уже вечерело. Режим Маргарет был сбит к чертям — то постоянно хотелось спать, то она мучилась бессонницей. Она ничего не успевала, и это убивало веру в себя. Встав у раковины, Маргарет размотала бинт. Она так и не смогла приучить себя систематически мазать заживляющие мази на экскориации, вспоминая об этом через раз. Она включила воду, от этого шума ей становилось спокойней. Почесала ранки, чувствуя, как корки цепляются за ногти, отходят по краям. Компульсии. Она усилила напор и содрала часть запекшейся крови. Она собиралась под ногтями, слезала то ленточками, то неровными чешуйками, обнажала красное, сочащееся влажным. Ей было хорошо, пусть она и точно знала, что будет ругать себя, как только закончит. Она понимала, что так нельзя, но ничего не могла поделать со своими желаниями. Маргарет умела генерировать проблемы, но не поддерживать или решать их. — Ну и ну… Если хочешь знать, вены режут немного не так. Был у меня знакомый, он бы тебе целую лекцию прочитал на эту тему. От внезапного чужого голоса её окатило волной жаркого страха. Она резко обернулась. — Я может и мазохистка, но специально себя калечить не буду, — Маргарет буквально проскрипела эти слова. Это было неправдой, слова противоречили действиям, противоречили её собственной сути. Может, это и стало бы трагедией, но такова была её природа: скорми Маргарет одно противоречие, она охотно выдаст десять. Внешне она выглядела настолько свирепой, насколько могла выглядеть безоружная женщина, верящая только в себя. Впрочем, это старая истина: победить силой веры можно только когда у тебя кроме веры ничего нет и ты приперт к стенке. — А это тогда что? — он размашистым жестом показал на неё саму. Маргарет неприятно ощерилась. Её глаза заволок не страх и не злость, а что-то между этими двумя состояниями. Что-то между — ты как будто бы маршируешь по заминированному полю, но ни разу не сапер. Он… изменился. Или нет. Маргарет рассматривала незваного гостя внимательно и жадно, отыскивая новые детали, сопоставляя старые. В нём будто исчез азарт гончей, вставшей на след. Но осталась всё та же холодная сдержанность и самоконтроль. — Что, нравится вид? А, Чуя? Зачем ты приплелся ко мне? — её голос перекатывался вздохами, как будто бы ей недоставало воздуха, и она заглатывала, что есть мочи. Чуя молчал, только смерил взглядом. Глаза у него серафические — выразительные, а ещё знающие цену любому действию. Маргарет и не думала, что они когда-нибудь с Чуей снова увидятся. Впрочем, так порой случается, казалось бы исчезнувшие люди возвращаются, а старый добрый блюз остается таким навсегда. Чуя стянул перчатку. Маргарет некуда отшатнуться: позади только ванна. Она прикинула, что можно дотянуться до душа, включить обжигающе-горячую воду и в случае чего плеснуть в чужое лицо. Повалить на спину и вливать в глотку, пока по шее не пройдет судорога, а вода не польется из носа… Но второй раз фокус с опрокидыванием вряд ли пройдет. Пока безумные идеи крутились у неё в голове, не желая образовывать что-то связное, Чуя протянул ладонь. На периферии воспаленного сознания Маргарет возникла одна-единственная связная мысль: «Будет больно» Она беззащитна, она ничего не могла противопоставить силе сминающей все гравитации. Маргарет зажмурилась. Замерла в ожидании удара. Не дождалась. Она почувствовала чужие теплые пальцы на своей щеке, гладящие с какой-то больной лаской. Чувствовала, как он вложил ей в ладонь что-то округлое. Маргарет резко раскрыла глаза и все-таки отшатнулась: резко алым будто вспыхнул ожог на шее. Часы. Обычные такие, немодные часы с откидной крышкой, на которой темнел давно не чищеный вензелек буквы «Т». Она прижала их к груди; ей казалось, что металл теплый. Огладила пальцами, баюкала в ладонях. В горле клокотала невысказанная благодарность и нахлынувшая всепоглощающая нежность. спасибоспасибоспаси Маргарет подняла взгляд — и поняла. Сложись всё немного иначе — и она сидела бы на цепи. Впрочем, она и так все это время мчалась верной псиной за первым приласкавшим. Слишком уж часто она чувствовала себя потерянной, как тощий уличный котяра, который гордо сидит под навесом магазина в ливень и делает вид, что у него всё по плану, отворачивается от прохожих, а сам только и мечтает, чтобы кто-нибудь забрал его домой. Маргарет был необходим человек, способный потушить её плавящийся мозг. Потому что она очень боялась однажды остаться среди огня агонизирующего сознания в одиночестве. Ведь она точно знала, что поджечь его точно в её силах. «Позволь мне остаться, я буду любить тебя, мое сердце говорит, что я должна любить кого-то, это можешь быть ты, почему бы тебе не быть им, пожалуйста, не гони меня, я всего лишь хочу быть с кем-то, я не хочу остаться одной в черной темноте.» Где-то в её голове голос Ральфа пытался напомнить, что произошло, когда она в прошлый раз пыталась слить свои границы с чужими. Тут очень важна эмоциональная составляющая. Люди — существа, которые мечутся. Метаясь — совершают ошибки. Маргарет на пределе своих душевных сил — а ещё она продумывала свои пути сама, у неё не было учебных пособий и примеров, которые подсказали бы, как всё сделать правильно. Просто всю жизнь её одновременно учили помогать другим и отвечать за свои поступки. Сделали роботом-помощником, и даже годы поддержки от близких друзей не помогли вправить мозги на место. Где-то внутри Маргарет всё ещё ощущала себя инструментом. А брошенный инструмент никогда не сможет действовать сам, каким бы сложным не сделался за долгие годы. «Китайская комната»*[8], — вспомнила Маргарет и горько усмехнулась. Тишина давила. Чуя с хмурой задумчивостью рассматривал её. Паузу хотелось заполнить хоть чем-нибудь. — Твою ж мать, — вырвалось у Маргарет, когда она снова бросила взгляд на свои пальцы. — Выглядит хреново, — наконец сказал Чуя, и Маргарет почему-то почувствовала себя легко-легко. Будто внутри давно назревал ком напряжения, и он наконец-то прорвался, а прорвавшись — исчез. Осталась только апатия и немного неловкости. — Бывало и хуже. На ноге ещё, похоже, швы разошлись. — Эм, хочешь, я помогу? Маргарет отложила часы на раковину. Чуя бросил на неё взгляд исподлобья, но промолчал, ждал реакцию. — Если тебе не сложно, — наконец ответила она и поставила ногу на бортик ванной. — У тебя есть иголки? — спросил Чуя. — Во многих аптечках… — Да, в моей есть. Она в шкафчике слева от тебя, — Маргарет оперлась на колено. — Уолдо предпочитает быть готовым ко всему, ну, ты с ним знаком. Да и… сам понимаешь, иногда они необходимы. Ей показалось, что Чуя усмехнулся. Он, похоже, совершенно не боялся запачкаться. — Ты хорошо зашиваешь? — спросила она, наблюдая, как он надевает медицинские перчатки. — Приходилось накладывать пару швов. Знаешь, когда нужно дотащить напарника с чужой территории до штаба, а у него кишки вываливаются, как-то все равно, если выходит немного неровно. Вообще-то это одна из тех шуток, которые следует забыть, если хочешь произвести хорошее впечатление, но Маргарет засмеялась, и в этом смехе явно прослеживались истерические нотки. — Да все ты врешь! Что ж, мне тоже все равно. Главное, чтобы швы своё дело делали, и плевать, если я буду похожа на нечто из фильмов про чудовище Франкенштейна. — Всё не будет так плохо. Я надеюсь, — сказал Чуя, присаживаясь на край ванны. Маргарет наблюдала за тем, как он достал закругленную иглу и замолчал, что-то выискивая. — Слушай, я не хочу торопить тебя, но… — Да, прости, — он поднял на неё взгляд. — А обезболивающее?.. — Без. — Прости, что?.. — Аллергия на лидокаин. Тут же анафилактический шок. Я пару лет назад попала в больницу после… — тут она запнулась. — Неудачного падения. Там и выяснила, что с ним я не очень дружу. А другого обезбола у меня сейчас нет. Так что давай на живую. Чуя замер, задумавшись, но сейчас Маргарет было наплевать на чужие размышления. Она кашлянула, привлекая к себе внимание. — Если не хочешь, я могу сделать всё сама. Будет, конечно, гораздо дольше и мучительней, но… — Нет, всё в порядке, — дернулся Чуя. Он поднес иглу к коже и покосился на Маргарет. — Будет больно. Большая часть швов остались целыми, но некоторые действительно разошлись. На её бедре, кроме рубцов, расплывались гематомы и кровоподтеки. Маргарет почувствовала, как Чуя дотронулся подушечками пальцев до одного из её черных синяков, еле ощутимо проведя дорожку к ране. По её спине пробежались мурашки. Не такую реакцию должны вызывать его прикосновения. Забота не должна становиться причиной тянущего узла внизу живота. — Не удивил, — отозвалась Маргарет, прогоняя посторонние мысли, и глубоко вдохнула. — Скажи, когда начнешь. — Ну давай… Три-четыре. С этими словами он проткнул иглой кожу. Маргарет резко выдохнула-вскрикнула, так, что у неё дернулся живот. Этот приемчик помогал ей терпеть боль, ей казалось, что так она чувствовала меньше. — Ты хорошо держишься, — похвалил её Чуя. Маргарет кивнула, закусив внутреннюю сторону щек. Пока он шил, Маргарет чуть не порвала край своей футболки, а когда было особенно больно, вцепилась Чуе в плечо, но быстро одумалась и одернула себя. Это смешно, ситуация зеркальна той, которая была в самом начале их знакомства. Только теперь за пациента она, а не он. — Никогда не видел, чтобы это выдерживали без анестезии… не в стрессовой ситуации. — Мазохистка, помнишь? — хмыкнула Маргарет. — Для меня это что-то вроде прелюдии. Чуя изумленно поднял брови, будто приняв это за правду. Ей нравилась его мимика, живая и искренняя. Он плохо скрывал свои эмоции, Чую было достаточно легко прочесть. — Шутка, — устало пояснила она. — У меня высокий болевой порог, а ты действительно неплохо латаешь людей. С этими словами она аккуратно вернула ногу на пол. Перенос веса отозвался ноющим, тяжелым ощущением. Маргарет наморщила нос, но стерпела. — Мне жаль, — вдруг сказал Чуя, и она почему-то ему поверила. Маргарет хотелось верить, что он не обманщик. Она так и не приучила себя ассоциировать Чую с его сомнительным местом работы. Будто между её мучителями — безжалостным Акутагавой, изворотливой Хигучи, расчетливой Токутаро — лежала какая-то невидимая черта, отделяющая их от Чуи и маленького Юмэно. Вспомнив о мальчике, Маргарет вдруг подумала, что её Анджело был бы ненамного младше, и глаза у него были бы серафические Разум обожгло, ему будто стало тесно в голове, Маргарет дернулась, вычеркивая, забывая эту случайную мысль, возвращая сознание на пункт выше. Она хотела верить, что он говорит правду, потому что четко помнит голос Чуи, остановивший черного зверя. Монстра, жрущего само пространство, заменяющего в коде реальности функцию бытия на <не_быть>. Он бы и её сожрал, но Маргарет слышала окрик, пыталась найти, откуда он идет — но не смогла. — Послушай, Маргарет, — в голос Чуи закралась странная нотка: настаивающая, вкрадчивая и понимающая; своим размеренным тембром голоса он напомнил ей Ральфа. А когда Ральф говорил медленнее и плавнее, и складывал руки — он был серьезен и чего-то хотел. — Молчи, — выслушивать наставления у неё не было ни сил, ни желания. — Иди за мной. Она не посмотрела, пошел ли за ней Чуя. Маргарет знала, что мозги у неё немножечко набекрень, и сам этот факт пресекал появление и малейших комплексов по этому поводу. Главное, ей комфортно. Главное, её всё устраивает. — Что ты творишь? — Чуя всё же проследовал за ней. Оперся о косяк, внимательно следя за её действиями. Маргарет совершала какие-то невероятные манипуляции с бутылками, стаканами и солонкой. — Хочу сделать тебе такую Маргариту, за которую и убить можно, — ответила она, слизывая с пальцев соль. — Знаешь, почему она так называется? Чуя ничего не ответил, но ей и не требовался ответ. Сейчас она была в таком состоянии, что могла разговаривать, не особо нуждаясь в собеседнике. — Говорят, она впервые появилась во время национального соревнования в сороковых… Или пятидесятых? Не важно. Его изобрел бармен из Лос-Анджелеса, звали его ещё как-то смешно… Джонни Дурлессер, если я тебя не обманываю. В молодости он поехал на охоту со своей возлюбленной и она погибла от случайной пули. Она была мексиканкой, и погибла за двадцать с лишним лет до того соревнования… Напиток, наполненный сожалениями. Если подумать, прошлое, о котором жалеют, тоже наполнено смыслом. — Какая шаблонная сказка, — хмыкнул Чуя. — Но хорошая пиар-акция. Драматичная история гарантирует продажи. — Фу, какой ты циник. Но может быть, ты и прав, — Маргарет пожала плечами и не стала спорить. Она подумала, что теперь он скорее напоминал ей Генри — этим терпением и отсутствием даже малейшего намёка на осуждение. — Можешь рассказать мне, зачем ты это всё творила? Маргарет замерла на мгновение, а потом подала ему напиток — текила, лайм и лед. Чуя принял его, но не притронулся. Напрягся, из-за того что она не пьет и потенциально подсыпала ему туда что-то или?.. Она бы на его месте напряглась. — Я на антибиотиках, прости, что не могу разделить удовольствие, — она налила в стакан воды и делано весело стукнула им по бокалу с маргаритой. — Чин-чин! — Я жду ответа. Маргарет криво усмехнулась искусанными губами. — Что толку быть эспером, если обычный человек всё равно сильнее? — она прищурилась и тихо засмеялась. — Oh hell yeah. Это лицо того стоило. Маргарет наткнулась на обиженный взгляд и мирно улыбнулась. В ней просыпалось огромное желание потрепать Чую по плечу — Уолдо часто говорил, что эта её страсть к прикосновениям однажды её погубит. Памятуя о его словах, Маргарет просто сцепила пальцы в замок. Она хотела смеяться, но хохот царапал горло и отдавался в пояснице. Маргарет хотела бы не отбрасывать тени — быть тенью — не ощущать себя жалким подобием человека. Игра в прятки от самой себя закончилась острым взглядом. — Почему ты зашла так далеко? Маргарет знала ответ, но не желала его признавать. — Я делала то, что считала нужным. — Ты гналась за прошлым? Маргарет вцепилась пальцами в спинку стула, стоящего рядом. Сообразительный, зараза. — Откуда ты знаешь, что прошлое вообще существует? — Маргарет натужно засмеялась. — Как ты можешь быть уверен, что оно не придумывается твоим мозгом каждый раз, когда ты моргаешь и открываешь глаза? Чуя отставил бокал, так и не сделав ни глотка, и подошел ближе. Он посмотрел на неё, и матовость в его взгляде была стопроцентно трезвая и осознающая. «Лучше бы был дурман», — подумала Маргарет. — Ты в порядке? Стандартный пинг. Маргарет глубоко вдохнула воздух. Хочет покопаться у неё в душе? На, пожалуйста, сколько угодно. Хоть подавись. — Скажи, тебе самому-то не страшно? Тебе совсем ничуточки не страшно даже просто представить это — не-существование себя? — она замерла на мгновение, а потом продолжила, захлебываясь собственным дыханием. — А мне страшно. До этого мне просто везло. — Вера в везение — предрассудки. Он всё ещё был без перчаток. Маргарет поняла это, когда Чуя разжал её впившиеся в стул пальцы. Маргарет почувствовала, как он медленного огладил её дрожащие руки. Она чуть сжала его ладони в ответ, поощряя. — Вера вообще неверный союзник. Я провозглашаю мысль. Выбираю факты. — И что тебе говорят факты? — спросил Чуя, ухмыльнувшись. В этой его ухмылке — вызов; в нём всегда вызов; если не присматриваться, можно подумать, что это его суть, но, так же, как не обманщик, Чуя не провокатор. Он просто пользуется провокациями и враньём ради собственной выгоды. — Всё плохо, — ответила Маргарет и потянула его на себя, коротким рывком обнимая Чую. Человеку нужен человек, а Маргарет было необходимо тепло. А ещё объятья — это лучший способ спрятать лицо. Она ткнулась носом ему куда-то в ворот, прислушиваясь к его запаху. Искала в себе внутренний отклик. «Дорвалась!» — протянул карамельно-насмешливый голос Ральфа в её голове. Чуя замер, и Маргарет подумала, что это хороший знак. Если она может шокировать окружающих, значит, она ещё чего-то да стоит. — Задай вопрос, — почти приказала она, положив подбородок ему на плечо и с удовольствием понимая, что на объятья хоть и заторможено, но всё же отвечают. Тепло чужих рук, сомкнувшихся на позвоночнике, вызывало улыбку. — Только не расплывчатый. Быстрее, пока я на всё готова. — Оссоли? — Мммм… Любила, — так же кратко ответила Маргарет. В её понимании это слово объясняло все. Судя по напрягшемся плечам Чуи — для него это мало что прояснило. — Убийство? — Генри. — Пистолет? — Винтовка. — Нет, пистолет. — А, ты о том. Он именной. Старая метка, старый приказ. — Отчаяние? — Верность. — Продолжение? Тут Маргарет задержала дыхание перед ответом. — Скоро, — еле слышно прошептала на выдохе. Чуя разомкнул объятья, а Маргарет потянулась за ускользающим теплом. Что-то изменилось во взгляде мафиози. Он посмотрел иначе: как командир, наконец-то узнавший стратегически важную информацию, как аналитик, готовый генерировать план. — Я не верю, что ты говоришь правду. — Лучше поверь. Где-то внутри я ещё надеюсь, что всё обойдется. Маргарет не отошла. Осталась на том же месте, в полушаговом расстоянии, нагло нарушая его личное пространство. Без объятий ей было зябко, и отсутствие тепла нежности она компенсировала жаром вульгарности. Маргарет было плевать, что ей пользовались (она подозревала, что Чуя всегда и всем просто пользуется. Издержки профессии). Ей хотелось проверить, сумеет ли Чуя не отстраниться. Но воспаленный взгляд в глаза выдержал. Он покачал головой. Маргарет ощущала в его взгляде сочувствие, и оно резало. Внутри всколыхнулась ненависть к сочувствующим взглядам. Она набрала в легкие побольше воздуха, чтобы высказать всё, что она думала по поводу непрошеной жалости, однако Чуя в это время выложил из кармана на подзеркальник её собственный телефон, дигл и складной ножичек, которые он конфисковал перед тем, как провести её в небоскребы Портовой Мафии. Маргарет уже и не чаяла их увидеть. От неожиданности она поперхнулась воздухом, оскорбительные слова застряли в глотке. — Я не представляю, как ты будешь выбираться из этого дерьма, — наконец сказал Чуя. Его голос звучал приглушенно. — Но я постараюсь тебе помочь. — Зайди в Браму как-нибудь. Заодно узнаешь, как я выберусь. Чуя проворчал что-то в ответ, а Маргарет вдруг стало интересно, как у него вибрирует горло, и заурчит ли он, если почесать шею и за ухом, как это обычно делал Уолдо. — …что ты делаешь? — Чуя скосил глаза на её руку, но не отшатнулся. Маргарет провела пальцами по гладко выбритой шее, дотронулась до мятого воротника рубашки. — Ищу мурчало. Но у тебя его, похоже, нет, — она нахмурилась и чуть выпятила нижнюю губу, изображая обиду. Чуя завис на несколько секунд, но потом до него дошел смысл её слов, и он глухо засмеялся. Когда Чуя смеялся, он опускал лицо вниз и прикрывал глаза. Маргарет нравилось запоминать чужую мимику. Он явно собирался уходить, смущенный и разочарованный, и Маргарет тихо усмехнулась себе под нос. Обхватила сама себя руками, имитируя объятья; закрылась, пытая сохранить тепло. За это недолгое время она научилась провожать людей, но Чую провожать было странно. Его будто бы что-то мучало, словно он что-то хотел сказать, но не знал, стоит ли поднимать эту тему. — Что на флешке? — вдруг спросил он. — Воспоминания, — пожала плечами Маргарет. — А пароль? Тут она улыбнулась, обнажив крупные зубы. — Пароль: «экзотика». Он выглядел удивленным. Маргарет всегда радовал такой эффект. Смешно смотреть на лица людей, когда ответ был на поверхности, но они до него не додумались. А теперь она смотрела на лицо Чуи, и не знала, что ей делать. Ведь ей ещё было, что сказать. Она не знала подробности плана, но знала, что задумал её бывший напарник. Легко было просчитать, чем обернётся его идея. Маргарет чувствовала: пришло время выбирать. Это игра с высокими ставками, и она не терпит компромиссов. …я дал ему выбор, и он принял решение. …тебе тоже придется его делать. …учитывай последствия. Маргарет взвешивала решения. Выбирала. Рассказать всё. Предать Генри. Замолчать собственную боль. Проигнорировать тысячи жертв Мафии, пострадавших от наркотиков, торговли людьми, сбора органов, попрощайничества. Оставить в живых Исполнительный Комитет: сборище извращенцев, мошенников и садистов. Промолчать. Отомстить за свои страдания чужими руками. Уничтожить верхушку преступного сообщества, дезориентировать Мафию. Дать возможность властям раздавить оставшуюся без управления группировку. Избавить город хотя бы от части зла, наполняющего его. …и утопить Йокогаму в крови. Оставшись без своих лидеров, люди Портовой Мафии быстро разобьются на фракции и передерутся за власть. Ущерб, причиненный мирному населению, можно будет сравнить с «Атакой дракона». Сара Фуллер вспоминала образ человека, который помог ей оклематься в тяжелейшие времена, не прося ничего взамен, кроме исполнения собственной клятвы. Маргарет Оссоли смотрела в глаза тому, кто выбросит её, как только она станет бесполезной. Выбор жесток. Но Маргарет пришлось выбирать. — Он может быть и кажется мудаком, но кодексы нарушать не любит. Солдат, который так и не вернулся с поля боя. Никто не отдавал... приказа отступать. — О чем ты говоришь? — Я не знаю код отзыва, но скорее всего он связан с этим. Ты сообразительный. Я верю, что у тебя получится остановить Генри до того, как станет слишком поздно. Пока… я не знаю, что он собрался сделать. Это в любом случае будет страшно. Чуя промолчал. Маргарет не была уверена, что он всё понял, но надеялась на это. Ей хотелось верить, что теперь ответственность за происходящее она переложила на него. — И какого это, окружить себя такими психами? — вдруг спросил Чуя. — Как кататься на велосипеде, — легко ответила Маргарет. — Горящем велосипеде. По минному полю, где вокруг всё тоже горит, и я горю, находясь на самом деле в аду, и одновременно со всем этим жаром Сатана с ближайшего разлома рокочет, что я сама во всем виновата. Чуя хмыкнул. Разошлись они до неловкости странно. Маргарет заперла дверь и вернулась на кухню. Потянуло сквозняком. «Так вот как он тут оказался…» Маргарет поежилась, подходя к окну, через которое можно было вылезти на балкон с пожарной лестницей (часть которой давно уже демонтировали по причине старости, но Маргарет подумала, что для человека, манипулирующего гравитацией, это не было большой проблемой). Она взяла с подзеркальника телефон. На нем не было ни пропущенных звонков, ни сообщений. Значит, в нём уже пошарились — поняла Маргарет. А если пошарились, то могли установить и прослушку, и отслеживание вызовов, и ещё много всякой гадости. Поэтому она открыла список контактов и нашла единственно нужный. Черные квадраты вместо имени пестрели перед глазами. Маргарет списала на листок номер телефона и подошла к раковине. Класть телефон в слив и включать воду было жалко, но Маргарет не нужны проблемы. Ещё больше проблем. Странное чувство опустошенности навалилось на неё. Она не была уверена в правильности того, что она делала. В последнее время каждое решение вызывало в ней сомнения, каждое действие требовало переоценки. Моральные устои не прочней глины. Она вышла из дома, закутавшись в верхнюю одежду. Прошла к синей телефонной будке. Интересно, за ней наблюдали, или мелкие сошки разбежались, поняв, что её дело перешло в руки к одному из главарей?.. Она кинула в автомат монетку и с листка набрала списанный номер. «Здравствуйте, Вы позвонили в офис юридической конторы Cape Code. Ваш звонок важен для нас. Чтобы узнать о режиме работы и адресе компании, нажмите один. Нажмите два, чтобы оставить заявку. Для соединения с оператором нажмите ноль.» «2» «Ваша заявка будет рассмотрена в течение дня. Оставьте сообщение после сигнала» Противный звук. — Соедините меня с отделом Смотрителя, — прочеканила Маргарет. В трубке повисла тишина. Какое-то время Маргарет барабанила пальцами по аппарату, но вскоре ей ответили. Маргарет скрестила пальцы на удачу, прежде чем продолжить. Она отдавала себе отчет о том, что пощады вряд ли дождется. Так зачем тешить себя пустыми надеждами? — Здравствуйте, инспектор Сакагучи. Я хочу договориться о встрече, чтобы обсудить детали вашей части договора. Если гореть — то только сгорая дотла. _ Примечания не влезли в отведенное для них место: [1]Один из основных тезисов Кьеркегора. По тексту чарсонга Чуи становится ясно, что он придерживается его идей; [2]Little spoon — дословно «маленькая ложка», сленговое выражение, обозначающее человека, которого обнимают со спины. Big spoon — «большая ложка», человек, который обнимает со спины. Т.е. Маргс любит быть инициатором обнимашек, а не когда ее обнимают; [3]Англоязычные люди говорят об умерших близких не dead — «мертвый», а has/had gone — «ушел»; [4]Джазовый стандарт: Chet Baker — My Funny Valentine [5]Настоящее имя писателя Озаки Коё [6]Тёфу — аэропорт, дальше, чем Токийский, но тоже относительно близкий к Йокогаме. Логан — аэропорт неподалеку от Бостона. [7]Отношения с Олкотт, Готорном и По — те же, что и у прототипов. Я не могу достойно прописать это в тексте, не ударясь в подробности, поэтому оставлю ремарку тут. Надеюсь, что однажды смогу раскрыть эту тему в драббликах) Человек в посольстве — одна большая отсылка к «Вступительному экзамену Дазая Осаму», обоснуй такого легкого и незаконного решения проблем Маргарет там же) Люблю новеллы. Спасибо команде фб за перевод <3 [8]Китайская комната — изначально мысленный эксперимент, критикующий тест Тьюрига, подтолкнувший развитие когнитивистики. Ставит вопрос, является ли сознание эксклюзивной способностью мозга, основанной на его нейронных процессах (т.е. связанной с биологической основой функционирования мозга) или же является достаточно абстрактной сущностью, чтобы быть абстрагированной от нейронов и быть реализовано на любой платформе, которая позволяет выполнить те же функции Маргарет, являясь трансценденталисткой, т.е. сторонницей интуитивного постижения макрокосма через микрокосм, придерживается теории идентичности в философии сознания.