Underfell Midnight Story.

- Дерьмовая идея.. - говорит Санс сам себе, стоя на пороге их с Папирусом дома и обтирая о коврик с дружелюбным "Пошел ты, Джерри" на нем окровавленную биту. Металлическую биту, сильно погнутую и искореженную в местах соприкосновения с чужим телом. Как на такое "дружелюбное" взаимодействие отреагировало само тело, остается только гадать. - О-очень дерьмовая. Санс бросает биту в кусты плотоядных цветов под окном, поправляет их ногой и во второй раз замирает у входной двери в собственное жилище. Пригодится, если Папирус этим вечером снова ходил к Андайн и, как водится, от нее огреб. "Чертовски сильный говнюк, - говорила полурыба про него, - но слишком вспыльчивый. Совершенно не способен контролировать свою ярость - потому и лажает в поединках". Вспыльчивый? Если можно назвать "вспыльчивым" неебически здоровый вулкан, по сто раз на дню извергающий из себя припадки бешенства, ненависти, матерщины, и следующие за все этим счастьем побои с бесплатной раздачей моральных оплеух - тогда да. Прямо в точку. Правда, есть во всем этом одно "но": не сказать, чтобы "селяне", чья деревня стоит у подножия "вулкана", были безгрешны. Все-таки, есть в Папирусе тяга к справедливости.. искаженной, извращенной, полной домыслов и гнева, и местами страшно нечестной.. справедливости. Санс усмехается собственным мыслям и, наконец, преодолевает барьер, отделяющий его спокойную, прекрасную жизнь редкостного ублюдка от бытности безмозглым и безвольным манекеном для еще большего мудака. И дело этого вязкого, страдальчески тяжелого шага даже не в решимости Санса, не в силе его души, а в той безграничной силе, что делает ушибленного на голову шутника тем, кто он есть.. В похуизме. - Эй, Папирус! - шоркая ногами по ковру и категорически отказываясь бороться с давящей на них гравитацией, Санс неторопливо приближается к младшему брату. Папирус сидит на диване, запрокинув голову назад и, пока что.. Пока Что.. не реагирует на появление в доме низкорослого сожителя. Что, между прочим, странно. Не этим ли утром Санс ходил по дому с корзиной нестиранного белья и, содрогаясь от предвкушения, вытряхивал из нее - куда придется - свои грязные носки? Не этим ли утром он незаметно открутил крышки на перечнице и солонке в безмерной заботе о том, чтобы пища Папируса не была слишком пресной? Разве не сегодня он начинил диванные подушки "пердушками", что в клочья разрываются от чрезмерного давления? Почему, черт возьми, Санс еще дышит? Почему дышит.. так омерзительно ровно и неторопливо..? - Эй.. эй-эй, Папс? Почему добряка посадили в тюрьму? Мертвая тишина в ответ невозможно беспокоит Санса. Разумеется, это оттого, что он стоит посреди гостиной, которая принадлежит двум братьям-скелетам, богатый внутренний мир которых можно увидеть и даже потрогать, если просунуть руку подальше в грудину, и все же.. лоб старшего из братьев покрывается испариной. - .. потому что его тянет к ЧУЖОМУ добру. Он напрягается парой из двух сотен своих костей (рекорд!), чтобы, в случае чего, увернуться от летящего в голову пульта, но уже секунду спустя признает: лучше бы пультом по черепу. Папирус никак не реагирует на такой офигенный, умопомрачительный в своей гениальности каламбур, а это, мать его, - не норма. - Босс? Санс пристально смотрит на брата, подступая к нему все ближе, и лишь в трех метрах от него понимает, почему Папирус до сих пор не отреагировал на его присутствие. Он пьян. И пьян он буквально в паучий рогалик: на полу у дивана стоят две бутыли из-под баснословно дорогого сидра Маффет, пустые, но источающие слишком явный запах подставы. Папирус, может, и считает, что контролирует все на свете, вот только жадная до денег паучиха с его мнением как не считалась никогда, так и сейчас не считается. Даже Сансу, далекому от их личных разборок, прекрасно известно: за спиной Папируса Маффет такие интриги и схемы по отмыванию наличности плетет, что у Королевского Стража бы голову на части разорвало, знай он, какого огромного восьминогого слона не заметил под собственным носовым провалом. Ухмыльнувшись, Санс подходит к Папирусу вплотную. Высокий скелет сидит, широко разведя колени, и даже его темная магия - обычно чуткая и смертоносная - сейчас никак себя не проявляет. Доспех Папируса перепачкан паучьим сидром.. как и его лицо, впрочем.. как и перчатки.. как и штаны. Как и диван. Сансу до смерти интересно, булькает ли у Папируса в сапогах, но ему категорически лень это проверять. Вместо этого, он касается пальцами колена Папируса, неторопливо ведет острыми фалангами вверх по бедренной кости и несдержанно расплывается в полубезумной счастливой улыбке: брат не проснулся. Совсем немного времени требуется Сансу, чтобы, взгромоздившись на колени младшего брата, понять, ПОЧЕМУ он не проснулся. Папирус не проснулся, потому что он НЕ СПАЛ. - Хеей, Папс.. Санс чувствует, как кости его деревенеют под уничтожающим взглядом распахнувшего глаза Папируса, но не двигается с места. Пот затекает в глазницы, магия дрожит, изо всех сил стараясь уберечь носителя от глупостей, но Стражник так и остается сидеть на диване: недвижим, зол и чертовски сексуален в своем гневе. Забавная догадка приходит в голову Санса, когда он, заподозрив неладное, начинает снимать с Папируса его тяжелый доспех. Невысокий скелет кряхтит от натуги, делая вид, что ему невообразимо тяжело, и облизывается, ощущая костями, что соприкасаются с ногами младшего брата, подавленную ярость его магии. И, как всегда, Санс оказывается прав. Тело высокого скелета оплетено паутиной. Ребра Папируса, его позвоночник, ключицы - вся грудная клетка, и даже кости таза - паутина красивым узором свисает отовсюду, куда могла проникнуть через треклятый паучий сидр. Она так плотно сковала душу Папируса своими липкими сетями, что буквально лишила его возможности управлять собственным телом.. Но самое смешное, конечно, не это. Удивительным и категорически необъяснимым образом паутина, что оплела собой ребра Папируса, под взглядом Санса медленно, но верно слипается во вполне читабельные аккуратные буквы, и чем более очевидным становится послание, тем сильнее и чаще пульсирует в нетерпении его душа. "Повеселись." За считанные секунды после прочтения, Санса накрывает чувство безнаказанности. С трудом сдерживая истеричное хихиканье, он склоняется к лицу Папируса и тихо, сдавленно шепчет сквозь смех: - Эй.. эй, Папирус. Эй. Knock-knock*. И сам же отвечает, тягуче, медленно: - Who's there? Счастливая улыбка психопата появляется на его лице, когда Папирус под ним резко содрогается в попытке побороть собственную немощь, а в глубине совершенно трезвых пустых глазниц пробуждается магия. "Сраный комедиант!" Ну, разве это не смешно? - Sider. Чем дальше - тем осознаннее становится взгляд Королевского Стражника. Папирус все еще не в силах выпутаться из прочной паутины Маффет, но, видит Азгор, он чертовски старается! Будь его воля, он бы уже вколотил слова Санса обратно в его же череп! Старший брат изнывает от восторга на его коленях, и, имей он губы - кусал бы их от удовольствия; впрочем, скрип стиснутой челюсти выдает его с головой. - Sider who? Он прекрасно знает, что огребет. Он осознает это так же ясно, как и собственную непреодолимую, болезненную тягу к брату-садисту, и все же.. это так весело, что остановиться невозможно. Санс склоняется к Папирусу так близко, как это возможно, и шепчет: - ConSIDER this my revenge. Папируса трясет. Его душа вспыхивает, пульсирует за плотными слоями паутины, и на какое-то мгновение Сансу кажется, что игра окончится, не начавшись, но младший брат остается сидеть на месте, несмотря на то, что его магия искрит от накопленной мощи, - и лишь прожигает коренастого скелета взглядом, полным искренней, оголенной злобы. Санс ухмыляется в ответ и приоткрывает рот. Он проводит языком по зубам Папируса, по краям его носового провала, по скулам. Облизывает его лицо, будто послушная, но своевольная шавка, "обнимает" его голову руками и утыкается своим лбом в его лоб. Глаза младшего брата смотрят на него пристально, обещая.. гарантируя плохие времена, но Сансу достаточно того, что это будет потом. Он трется тазовыми костьми о кости Папируса и возбуждается все сильнее - его душа так близка к душе другого скелета, что Сансу начинает казаться, будто это он в ярости. Хочется вцепиться пальцами в идиотскую рожу СТАРШЕГО БРАТА, и смотреть в его нахальные глазницы, пока член вытрахивает из его податливого тела эту блядскую самоуверенность. "МОЁ". Санс вздрагивает и, отстранившись назад, удивленно смотрит на Папируса. Выражение мрачного лица не изменилось - похоже, босс не в курсе, что его лояльная шлюшка теперь знает куда больше, чем ей положено. Череп низкорослого скелета снова покрывается испариной, а щеки краснеют. Он продолжает разглядывать брата, пока его собственная рука, живущая, кажется, отдельной от него жизнью, пробирается под ребра Папируса и медленно, неотвратимо рвет сковавшие его паучьи сети. Сансу так хочется, чтобы босс швырнул его на пол, поднял за грудки и с неповторимым, честным презрением взглянул на него. Может, на этот раз он увидел бы нечто новое в глубине одуревших от ненависти глазниц? Санс одергивает себя. Прикрыв глаза на секунду, он расплывается в улыбке и опускает руку на штаны Папируса. Хрена с два. - Эй, Папс. Хочешь еще одну уморительную шутку? - он опускает голову, наблюдая за тем, как его член едва соприкасается с позвонками брата, подносит его безвольную руку к лицу и зубами стягивает с длинных пальцев идиотскую перчатку. - Я видел человека в лесу. Санс касается языком костяных пальцев, лижет их, обвивая неестественно длинным языком, утыкается носом в жесткую ладонь. Все его естество вопит о том, что Папирус изменился - его магия гудит от напряжения, а сияние перевозбужденной души пробивается даже сквозь паучий кокон. "Человекоохотничий фанатик", да? - И я дал ему уйти. Улыбка Санса становится совершенно неадекватной: он чувствует, как трясется рука Папируса в попытке сложиться в кулак. Еще немного, и.. Возбуждение накрывает низкорослого скелета. Тяжело дыша, он двигает бедрами, трется своим телом о тело брата, и дрочит одной рукой свой крепкий стояк. Вторая рука ласкает Папируса сквозь штаны - Санс едва ощутимо проводит пальцами вдоль его ширинки, а после повторяет это движение, только с большим усилием. Папирус бесится, но все же закрывает глаза. Его дыхание сбивается, и Санс, наконец, приспускает с его бедер плотные штаны. Плотоядно глядя на член Папируса, он сгибается над ним и, ткнувшись лбом в костяные ключицы напротив, капает на стояк слюной. Неосторожные пальцы прикасаются к чувствительной магии, возбуждая ее, дразня.. Сансу безумно хочется облизать ее, но он в сотый раз за вечер запрещает себе спешить. И это бесит: будучи бесправной игрушкой в руках Папируса, он полностью расслаблялся и позволял себе все, зная, что босс все равно опустит его и сделает все по-своему. Почему воспоминания об этом так мучительно заводят? - Я ненавижу тебя, бро, - рычит Санс, упершись руками в плечи Папируса, и приподнимаясь над его ногами, - так ненавижу.. Он кончает, не опустившись на член и наполовину. Запрокидывает голову, истошно матерясь, и пачкает ребра Папируса своей спермой. Забавно наблюдать за тем, как она, стекая вниз, без убедительной на то причины разъедает паутину Маффет.. если, конечно, обратить на это внимание. Санс не останавливается. Это надуманное, фальшивое единение с братом - все, что у него есть сейчас. Впрочем, сам он никогда не стремился к эмоциям. Есть противник - убей его, есть друг - изувечь его до полусмерти, чтобы знал свое место, есть Папирус.. Подчиняйся ему. Обреченный скелет смеется, когда руки Папируса до костяного треска сжимают его плечи и насаживают на член до конца. Стонет, облизываясь, и глухо вскрикивает от боли, когда рука брата сжимает в кулак его обнаженную душу. - Еще.. Он даже не пытается сопротивляться, когда Папирус насильно открывает его рот, пальцами вытаскивает язык и вливает в напряженное горло остатки паучьего сидра. Высокий скелет отхаркивает паутину в сторону и медленно, нечленораздельно хрипит: "я тебя удавлю". Реагируя на его слова полузадушенной паникой, Санс ехидно жмурится, пока тело еще подконтрольно ему, и скалит острые зубы в издевательской улыбке. - Да брось, босс. Ты уже давно не способен ни на что УДАВИТЕЛЬНОЕ. Наверное, целая минута после его жутковато глупой реплики проходит в тишине. Санс продолжает улыбаться, но чем больше времени проходит, тем сильнее гаснет его уверенность в себе. И как Папирусу это удается? Кроме того, коренастый скелет начинает замечать, что собственные руки перестают слушаться его. Он пытается шевелить пальцами, но абсолютно ничего не происходит. Теперь улыбается Папирус, и улыбка эта не сулит брату ничего хорошего. Когда тело Санса немеет окончательно, Папирус укладывает его на диван - роняет через подсечку, если быть предельно откровенным - и нависает над ним. Одной рукой он приспускает с себя штаны, а второй - утыкает мелкого гаденыша лицом в диванную подушку. - Тук-тук, - злорадно хрипит Папирус, склоняясь над братом, которому уже не так весело. Паутина оплела собой все его кости - это мешает дышать, не дает шевелиться, не дает произнести: "Кто там?" Папирусу это не нужно. Это нужно Сансу. Младший брат придвигается к нему ближе, переступает коленями по дивану и замирает чуть выше линии пояса. Странная поза, если подумать. Душа Санса трепещет от ужаса, а Папирус дрочит свой стояк быстрыми, резкими движениями, не получая от них никакого удовольствия. Чуть позже, он резко вгоняет член между ребер Санса и упирается передавленной головкой в его дрожащую чувствительную душу. Санс кончает незамедлительно. Он беззвучно кричит, глядя отсутствующим взглядом в пустоту, а Папирус продолжает свои движения. Промежуток между ребрами слишком узок - Стражнику почти больно двигаться, но выражение лица старшего брата.. градом катящийся пот, пылающий румянец на щеках, текущая с онемевшего языка слюна.. Папирус собирает ее пальцем и слизывает собственным языком. Он глухо стонет, подаваясь бедрами вперед все быстрее, и почти сдвигает душу Санса с ее опорной точки. От этого ощущения коренастого скелета выкручивает, ломает - прижатое к дивану тело стремится повторить движение души, но не в силах даже пошевелиться. Это невыносимо больно - будто кости ломаются изнутри, и все же.. так умопомрачительно сладко. От каждого резкого толчка, сотрясающего душу, Санс снова и снова кончает и дергается под братом, несмотря на паутину. - Пожалуйста.. - стонет он, сплевывая на пол обрывки паутины, - еще.. Папирус широко ухмыляется и, полностью игнорируя полустон-полурык разочарования со стороны Санса, вытаскивает из него свой член. Сегодня наказание будет таким. - Нет.. - одним вымученным движением пальцев старший скелет направляет обломки костей внутрь собственного тела, заставляя их рвать паутину. Его контроль над оружием безупречен, но один из осколков, повинуясь сильной непогашенной инерции, все же задевает абсолютно уязвимую душу. Санс на мгновение замирает, а после, давясь собственной кровью, смеется. - Вот, что значит "опасное обращение с самотыками". Магия в его глазницах гаснет, и последнее, что скелет видит перед собой - лицо Папируса, которого он не знает; лицо, искаженное страхом. - А ну, не смей, сука. Санс!.. Мир собирается в целое по кускам. Склеивает сам себя, неровно, неидеально, рвано. Санс просыпается медленно. Магия, поврежденная, слабая, постепенно приходит в себя и наполняет кости абсурдной жизнью. Низкорослый скелет обнаруживает себя самого все на том же диване, все в той же одежде, он все такой же грязный после Папируса. Простонав несколько матерных слов, он утыкается лицом в подушку, обнимает ее непослушными руками и с удивлением вытаскивает на свет тусклой лампы полную бутылку горчичного кетчупа - изобретения шеф-повара Папируса (здесь главное - дозировка). Санс откручивает крышку с бутылки, проводит пальцем по горлышку и с любопытством рассматривает оставшиеся на костях белые гранулы. Снотворное? Или что-то поинтереснее? Усмехнувшись, он заливает горчичный кетчуп с секретом в себя и снова укладывается спать, ощущая, как унимается в груди беспокойная душа. На бутылке, корявыми буквами, - надпись: "Только попробуй сдохнуть до моего прихода. Урою". Это звучит почти как каламбур. Охренительно мило.