Дикий, дикий Запад

      И Манди вернулся. Опять. Спустя полгода. Мне было уже четырнадцать. Ну, правда, это не особенно что-то поменяло, на самом деле.       В этот раз его приезд я пропустил, потому что приехал он как всегда ночью. Это вообще было странно, но он всегда приезжал ночью и уезжал на закате. Это было странно, хотя бы потому, что никто так не делает. В смысле, какой человек захочет ехать по длинной дороге, проходящей мимо леса, ночью, когда даже толком не разглядишь в темноте ни черта?       Я никогда не отличался особенно чутким сном, но когда во всём доме грохот, а за окном пёс лает как ополоумевший, трудно не проснуться. Однако той ночью я спал как убитый и — что странно — не слышал вообще ничего. Майкл заболел, и мать днями хлопотала вокруг него, поэтому меня наконец-то заняли нормальной работой. Я жутко устал, но был доволен собой. Отец даже похвалил меня.       Только утром я узнал, что Манди приехал: чердак был открыт, обычно мы держим его закрытым. Я заглянул туда, но его самого, конечно же, не увидел. Там только лежали его вещи. Я подумал, что, скорее всего, он снова чистит своего коня, и хотел было пойти проверить, но стоило мне заявиться на задний двор, как до меня донёсся рёв отца:       — Рик! Где ты шляешься, чёрт подери! Мне помощь нужна!       Я хотел сперва заглянуть в сарай и поздороваться с Манди, но отец заметил, что я пошёл не в ту сторону, и рявкнул снова. Он начинал злиться.       Я надеялся, что это ненадолго, потому что обычно меня ничем важным не занимали, и я мог делать почти что захочу. А теперь…       Я освободился вместе с отцом, когда солнце начало пересекать горизонт, и был ужасно уставшим: у меня болели спина и плечи. Семья собиралась к ужину, но голоден я почему-то не был — что странно, ведь я потратил много сил за работой. Чувствовал я только усталость и ломоту во всём теле. Хотелось просто упасть и не вставать несколько дней. Да и с Манди встретиться мне все-таки не удалось: после ужина он всегда запирался на чердаке, куда мне сейчас совершенно не хотелось лезть.       Я медленно подошёл к сараю и зашёл внутрь, потом проследовал к стойлу Каштана. У меня там был небольшой тайник: просто широкая доска, прислонённая к стене. Она стояла в том углу, куда закидывали свежее сено, и её никогда не трогали: как оставили однажды, так и забыли. Когда я был мелким — лет семь-десять — я хранил тут всякие сокровища: поломанные очки, битые стёкла странной формы, циферблат от карманных часов и несколько старых мелких игрушек. Мне всё это уже было неинтересно, конечно, но я полез сюда не за этим. Пару дней назад я стащил у отца губную гармошку. Как-то по пьяни он говорил, что это чуть ли не семейная реликвия: переходила от прадеда к деду, от деда — к отцу. Подержать или посмотреть не дал и настрого запретил трогать, сказал, что у меня руки из жопы, и я всё равно сломаю.       Но мне было интересно, так что пришлось стащить ее. Конечно, я понимал, что ничего особенно от обычной губной гармошки не стоит ожидать, и собирался вернуть её на место через пару дней, а до тех пор оставил инструмент в своём импровизированном тайнике. Гармошка была старая, потёртая и заржавевшая. Но на гравировке всё ещё угадывались кое-какие буквы. Они легко складывались в нашу фамилию и инициалы деда.       Я взял дуделку с собой и уселся снаружи сарая, прислонившись спиной к стене. Я устало смотрел на заходящее солнце, иногда закрывал глаза или просто вертел в руках гармошку. Потом попробовал дунуть: вышел звук. Стал пробовать ещё и ещё. Конечно, выдувать отдельные звуки у меня получалось, как и у любого дурака — что сложного-то? Однако сыграть что-нибудь, конечно же, так и не вышло. И да, я совершенно не слышал, как сзади подобрались тройняшки. Мне казалось, что я просидел не так уж долго…       Джек выхватил у меня из рук гармошку и засмеялся своим тупым писклявым смехом:       — Смотри-ка, что он свистнул! Это ж та самая гармошка! Ребят, как думаете, что будет, если отец узнает об этом, а?       — А ну отдай! — Конечно, я кинулся забирать своё сокровище, но Дин, самый крепкий из братьев, схватил меня за руку и резко толкнул на землю. Джек подбрасывал гармошку в руке, а я просто смотрел на неё, буквально чувствуя, как надо мной нависает тень Дина. Джек дал пасс третьему брату.       — Мне кажется, ничего хорошего, Джек, — ответил ему Билл, легко поймав в воздухе инструмент.       — Это моё! Отдайте, придурки! — любая попытка встать прерывалась на корню, но я не оставлял надежд, пытаясь отделаться от Дина. Он держал крепко, но ничего кроме того, что не давал мне встать на ноги, не делал.       — Тогда забери! — снова дразнился Билл, вертя у меня перед носом дуделкой. Я резким рывком подскочил и потянулся, чтобы схватить гармошку, но меня снова отшвырнули назад. Тройняшки убежали вперёд, в поле, громко смеясь и крича мне насмешки вслед. А я, как настоящий болван, погнался за ними. Если бы они рассказали отцу, может, ничего и не случилось бы. Может быть, меня бы просто наказали чем-нибудь и всё. Но в тот момент я хорошо помнил, как отец ударил меня по рукам, когда я впервые увидел гармошку и потянулся к ней. В тот момент, когда я догонял тройняшек, обзывался и кричал от обиды, прыгая между ними словно маленькая собачка в попытках поймать заветную вещицу... я боялся, что, если отец узнает, то я получу куда больше, чем просто пара нравоучительных слов.       — Придурки! Отдайте! Это моё!       Я не успевал поймать гармошку до того, как её перехватит кто-то из старших братьев, а вырвать её из рук у меня не хватало силёнок.       Я не знаю, сколько бы это продолжалось ещё и чем бы в итоге кончилось. Но Дин кинул гармошку слишком далеко. Билл не смог её поймать и побежал следом, но почти моментально остановился как вкопанный. Метрах в двух от него стоял Манди. Уже с гармошкой в руках.       — Мистер, отдайте её! Это наша гармошка! — почти моментально опомнился Билл.       — Нехорошо брать чужое без спроса, — Джек никогда не умел прикусить язык вовремя. Он не любил быть первым, но если начинал Билл, Джек легко подхватывал и продолжал. А я… а я всё ещё был ужасно зол и обижен. Я почему-то был уверен, что Манди поверит им, отдаст гармошку и тогда уж меня точно ждала бы взбучка.       — Нет! — крикнул я, поднимаясь на ноги. — Это гармошка отца! Не ваша! И не моя!       — Какая разница, Рик? Мы отдадим гармошку отцу и скажем, кто её украл! Чтобы всё было честно! — сказал Джек, морща свой длинный нос.       — Чтобы всё было честно, — начал Манди, осматривая духовой инструмент, — я сам отдам её вашему отцу. А вам пора бы уже бежать домой. Солнце почти село. Насколько я знаю, ваша мать запирает все двери вместе с наступлением темноты. Вы же не хотите ночевать на улице?       Спорить с этим не стал никто, хотя по глазам Джека было видно — ему очень хотелось, но Билл молчал.       — Как скажете, мистер, — с большей долей пренебрежения ответил старший брат и махнул рукой оставшимся. Они убежали в дом. Манди тоже развернулся и направился в ту сторону. Он, видимо, тоже не хотел ночевать на улице. Я смотрел на его спину и плёлся следом, стараясь не отставать. Дом было видно: всё-таки мы убежали недалеко в поле — поэтому особой трудности в том, чтобы просто медленно идти прямо, не было.       Только вот мне опять было стыдно. Потому что я оказался в глазах Манди слабаком, неспособным дать отпор. Он и раньше видел подобное, но никогда не вмешивался так резко. Наверное, поэтому раньше мне не было так противно от этого чувства. Я ощущал себя в высшей степени дерьмово. Мне не хотелось идти домой, потому что там меня ждали взбучка от отца, потом уж и пинки от братьев. И если раньше я ещё мог рассчитывать на что-то особенное от Манди, то теперь я был уверен, что потерял всё его уважение и доверие. Опустился до уровня своих же братьев-идиотов. Я боялся сказать ему хотя бы слово. И дело было даже не в том, что он мог отреагировать как-то грубо или даже жестоко... Я боялся, что он не отреагирует вообще. Я знаю, это звучит так, словно я какая-то неженка, но это было именно так.       Мы так и шли молча до самого дома. Ну, не так уж много, в общем-то. Я плелся следом, потирая ушибленную макушку... и, судя по боли, приложился я весьма недурно.       Я собирался зайти в дом вслед за ним, но он внезапно для меня остановился и обернулся, всё ещё держа в руках гармошку.       — Думаю, будет лучше, если ты сам вернёшь её на место.       Его скрипучий хриплый голос буквально вывел меня из транса, потому что я стоял, опустив глаза и совершенно не зная, что он будет делать. Честно говоря, у меня в голове даже успела пролететь мысль, что он даст мне оплеуху или подзатыльник. А он вместо этого заговорил со мной абсолютно спокойно, без намёка на гнев или злость.       Я буквально вцепился руками в заветную старую дуделку, которая наконец-то попала мне в руки, словно она была символом чего-то великого или святого (например, того, что меня не накажут). И остался стоять как вкопанный, не зная, что сказать. Манди снова ввёл меня в полнейший ступор своим поведением, и я так растерялся, что совершенно не понимал, что теперь думать, как на это реагировать, что мне чувствовать.       Он потрепал меня по голове, и я поймал себя на мысли, что мой отец никогда так не делал, а мама просто гладила меня по волосам, прилизывая их к голове. Манди же… буквально зарылся в мои волосы, потрепал, и я чувствовал его шершавые пальцы, и больше всего мне хотелось ластиться под них вновь и вновь, словно довольный щенок, жаждущий похвалы от хозяев.       Я понимал, что он ничуть не изменил своего отношения ко мне, и это было лучшее, что могло со мной произойти. Мои дурные мысли улетучились куда-то совсем далеко, даже ноющая боль в затылке, даже дикая усталость после работы в поле — вся та грязь, которая висела на мне всё это время, улетучилась в одно мгновение от простого жеста. Наверное, он это заметил, потому что положил ладонь мне на плечо и посмотрел прямо в глаза:       — Слушай, я не люблю указывать другим, как жить, но позволь дать совет, — его лицо было совершенно ясным, а уголки губ дёрнулись в короткой улыбке. — Быстрые ноги кулаков не боятся.       Я его не слушал. Опять. Я был настолько доволен сложившейся ситуацией, что совершенно прослушал всё, что он сказал мне, и просто как зачарованный смотрел на него. Он засмеялся и отправил меня в дом.       Я почти моментально унесся внутрь, остановившись всего на секунду, чтобы сделать то, что я так и не сделал за сегодня.       — Эй, Манди! — я крикнул в темноту громко, хотя он стоял совсем близко и мог слышать каждое слово, даже если бы я говорил шёпотом.       — Да, Рик?       — Привет! — я сказал это и убежал, потому что это было как-то глупо, странно и, наверное, непонятно, но главное, что я это сделал: я, наконец, поздоровался с ним.       Я думал, он пошёл следом, но нет. Он остался. Потом, уже поднявшись в комнату, я видел, как он сидел на земле перед крыльцом и курил. Он затягивался медленно и долго — и так же выдыхал дым. Мне казалось, что он размышлял о чём-то важном. Я не мог хорошо разглядеть его лица, но наблюдал за действиями. Меня буквально переполняли эмоции: я был абсолютно доволен всем, что происходило сейчас в моей жизни. Я на полном серьёзе чувствовал себя избранным. Он, кажется, так и не докурил сигарету, когда мама вышла во двор, чтобы запереть двери, но он ушёл оттуда, как только она спустилась с крыльца. Смотреть на пустой двор было неинтересно, и я лёг на кровать. Уснул почти моментально. Тело требовало отдыха.       Где-то уже во сне я снова услышал всё, что он сказал мне там, на крыльце. Какие-то мутные образы менялись в голове быстро, и я не успел запомнить остальное, но я абсолютно точно помню, как в мой сон совершенно резко вмешался запах сигаретного дыма…

«Здравствуй, Рик»