Дикий, дикий Запад

      В следующий раз мы встретились только спустя почти два года. К этому времени многое изменилось. Первый год я ждал его — всю осень не мог нормально спать и засыпал очень поздно, потому что ждал его. Я каждый вечер прислушивался к звукам и шорохам внизу, надеясь снова услышать громкий лай пса, какой раздавался всегда, стоило Манди появиться. Я был уверен, что он заявится, и даже начало зимы прошло для меня в ожидании. А потом работы стало как-то в разы больше: мать снова забеременела, у неё рос живот, и днями я просто ходил за ней, помогая и делая за неё всю работу. Ей было очень тяжело передвигаться, и это было видно. Я, честно говоря, не горел желанием иметь младшего брата или сестру. Просто потому, что у меня уже было семь братьев. Мне этого хватало с головой, даже учитывая то, что двоих самых старших я видел раз в два-три месяца.       Естественно, мать время от времени осматривал врач, который жил в городе, так что добираться к нам ему было сложно. Роды принимал тоже он. В тот день на второй этаж, а особенно в нашу с близнецами комнату, вообще никого не пускали. Да я и сам старался больше занять себя работой. Мне не хотелось даже думать о том, что там происходит.       Ни брата, ни сестры у меня так и не появилось — ребёнок так и не вздохнул и не закричал.       Для матери это было ужасным ударом. Она ещё долго после этого болела, а мне, как самому младшему, нужно было ухаживать за ней. Это может быть, странно, но я не испытывал ровным счётом ничего. Ну, мне было всё равно. Я просто немного беспокоился о её самочувствии, как и всегда, когда она болела, и только. В большей степени я это осознал, когда она однажды попросила посидеть рядом с ней перед сном. Отец был чем-то занят, поэтому в родительской спальне мы были одни. Я сел, она взяла мою ладонь в свою и смотрела так… глубоко. Я даже не знаю, как описать это чувство. Я просто видел по её карим глазам, под которыми уже давно залегли серые круги, как сильно она дорожит мной. Она сказала, что очень любит меня, и что я самое большое счастье в её жизни, а потом начала рассказывать про предыдущие роды. Ну, как рождался я. Мне было немного противно слушать это, потому что моя фантазия быстро пыталась представить каждое сказанное матерью слово. И я постарался не слушать. Просто думать о чём-то отвлечённом. Я вспомнил, что скоро весна. А по весне должен приехать и Манди. Где-то после моего дня рождения…       Но он так и не появился ни той весной, ни следующей. Я уже начал забывать его. В конце концов, мне шёл уже семнадцатый год. Я уже вырос из того маленького мальчишки, который смотрел на мужика с винтовкой широко раскрытыми глазами. Отец наконец-то стал брать меня с собой в город на ярмарки. Правда, я больше шатался по городу, чем помогал ему. Мне просто было жутко интересно. Причём абсолютно всё. Я бродил по рядам, смотрел на другие товары, смотрел на торговцев, на людей, которые у них покупают. Жизнь в городе совершенно отличалась от того, к чему я привык. Она была яркой, быстрой, резкой. А главное — мне понравилась. В тот день, мне казалось, что не может быть ничего прекраснее, чем жить в городе. Мне просто нравилось здесь и хотелось остаться подольше. Но мы с отцом и братьями пробыли там всего пару дней, а потом вернулись домой. С пустым возом, но полным кошелём.       Это был не последний раз, когда отец брал меня с собой. Но потом, когда я привык, меня уже сложно было удивить. Я не испытывал восторга, но приятное тянущее желание остаться подольше никуда не пропадало. Уже на третий приезд я считал себя чуть ли не местным. Думал, что знал в городе почти каждый уголок. Все эти новые ощущения настолько захлестнули меня, что про Манди я совсем забыл. Мне было уже ровным счётом всё равно. Даже когда он приехал. Я снова проснулся среди ночи от лая собаки, снова услышал внизу шум, мягкие, тихие шаги и скрипучий голос за дверью, но только перевернулся на другой бок и недовольно проворчал. Я снова весь день до этого работал и ужасно хотел спать.       Утром я тоже не стал к нему заходить, мама уже ждала меня внизу. Она всё ещё чувствовала слабость и неуверенно передвигалась. Я только мельком видел его в сарае, когда заходил за отцовскими инструментами. Он тоже заметил меня. И тоже ничего не сказал. Я не знаю почему, но здороваться или заводить разговор первым мне не хотелось. Я как будто чувствовал какую-то обиду на него. Он пропал на чёртовых два года. Он сам виноват в том, что я потерял к нему интерес.       За весь день мы так и не сказали друг другу ни слова.       А потом пришёл вечер. Солнце медленно опускалось за линию горизонта, а я просто смотрел на него, сидя на траве, и ломал в пальцах травинку. Я не думал ни о чём. Я просто наслаждался временем, которое могу потратить не на работу, не на сон или еду. Я мог просто сидеть и не думать ни о чём. Я впервые понял, что у меня совсем не остаётся времени на подобную блажь.       Он подошёл совсем тихо. Я не знаю, как он, такой угловатый и высокий, в своих ковбойских сапогах смог подойти ко мне настолько тихо, словно ни одна травинка не двинулась от его шагов, словно он плыл по воздуху или сам из него состоял.       — Здравствуй, Рик, — он коротко поздоровался и остановился на одном уровне со мной.       — Привет, — я же отвечал ему неохотно, словно делал одолжение. — Долго тебя не было.       — Я был далеко отсюда. Были другие дела.       — Угу, — вот и весь мой ответ. Мне хотелось встать и уйти. Потому что смысла продолжать этот разговор я не видел. Я уже вырос из того возраста, когда меня можно было удивить гладкоствольной винтовкой с прицелом.       — Извини. — Он снова потрепал меня по волосам. — Но, знаешь, я привёз тебе подарок.       И он протянул мне ножны с охотничьим ножом.       Я даже не знаю, что так повлияло на меня: это дружеское прикосновение, которое я помнил из детства, его слова, сказанные с какой-то доброй насмешкой или его подарок — но я почти моментально переменился. Я держал в руках кожаные ножны, смотрел на них и просто не мог сказать ни слова. Это был охотничий нож. Самый настоящий. Почти такой же, как тот, что я когда-то пытался у него украсть. Только рукоять его была темнее и узоры совсем другие. Я вытащил оружие из ножен, повертел в руках, потрогал лезвие. Мне не верилось, что вот эта красота теперь принадлежит мне. Она ведь наверняка стоит кучу денег!       — Чёрт подери… — тихо выдохнул я, еле удержавшись от того, чтобы присвистнуть. — Круто!       У меня даже мысли не промелькнуло вернуть подарок. Ну, просто потому что это было действительно круто: свой охотничий нож! И плевать, что я всего пару раз в своей жизни свежевал тушки!       — Рад, что тебе нравится, — ответил он, опускаясь на траву рядом. Он вытянул ноги и лёг, закинув руки за голову. Он был совершенно расслаблен, спокоен и… Да я понятия не имею, как он выглядел в тот момент! Я был в восторге от ножа и не отводил от него взгляда. Это был самый лучший подарок, который я когда-либо получал. Я смотрел на него, трогал, пробовал на остроту лезвие. Я, наверное, был похож на маленького ребёнка, которому дали новую игрушку.       — Знаешь, ты изменился. Я тебя даже не сразу узнал.       Это было первое, что вывело меня из своеобразного транса, в который я ушёл, восхищаясь новым своим собственным ножом.       Честно говоря, мне было приятно это услышать. И на секунду задумался, что ответить, а потом выдал:       — Зато в тебе только количество щетины на лице меняется. Да седина в волосах.       Я сказал это, смеясь, потому что, пусть и язвительная, но это была шутка, а не попытка оскорбить. Только в следующее мгновение до меня дошло, что Манди может этого не понять. Но он понял и тихо посмеялся вместе со мной.       Мы разговаривали. Ну, точнее я болтал обо всём, а он молчал, иногда кивая, угукая или просто задавая уточняющие вопросы. Я рассказывал ему обо всём: про беременность матери, про мой первый визит в город, про то, как впервые попробовал крепкий алкоголь со старшими братьями, про то, как меня надурил торгаш на ярмарке, и как я потом драпал от него на другой конец города.       — Я, кстати, воспользовался твоим советом… Так что, мне теперь попадает реже. Эти олухи просто не могут угнаться за мной.       Мне было немного неловко говорить это. Не знаю, почему. Просто это звучало так странно. Поэтому я просто начал рассказывать, как Дин оказался в загоне для свиней, погнавшись за мной. А потом про то, как близнецы подрались из-за того, что один из них, промахнувшись, вмазал второму, когда я уклонился от удара.       Я ещё много чего рассказывал. Истории сами собой приходили на ум. Он лежал с закрытыми глазами и слушал меня, иногда отвечая на мои редкие вопросы. И, несмотря на то, что он казался спящим, я почему-то знал, что он меня слушает. И я был прав, потому что, когда я замолчал, не зная, что ещё сказать, а просто сидел на траве, рвал её и мял в руках, он открыл глаза и посмотрел на меня, словно ожидая чего-то.       — А ты? — спросил я, поворачивая голову и глядя на его лицо.       — М?       — Ну, ты почти ничего не рассказываешь о себе. Я уверен, у тебя куча историй. Ты же наверняка какой-нибудь крутой охотник, сплошь покрытый шрамами. У таких как ты не может не быть историй. К тому же, в твоём возрасте… Кстати сколько тебе? Тридцать пять? Сорок? Может, больше? — Я не унимался. Я просто отказывался верить в то, что ему нечего рассказать. Но он действительно был неразговорчив. Я не мог припомнить ни одного раза, когда он рассказывал мне о своей жизни.       — Тридцать девять. Мне тридцать девять лет, — коротко ответил он, поднимаясь и садясь на траву. Он похлопал себя по карманам и достал из нагрудного сигарету и зажигалку. — Из меня плохой рассказчик, честно говоря. Не думаю, что тебе будет интересно это слушать.       — Ты издеваешься? Конечно, будет! Ты же наверняка живёшь куда интереснее, чем обычный фермер. Расскажи хотя бы откуда у тебя шрам на лице! И он ведь не единственный, да?       Он затянулся и выдохнул дым, а потом провёл пальцем по кончику носа и щеке, словно для того, чтобы вспомнить, где он получил этот шрам, ему нужно было его потрогать.       — Это след от ножа. Обычного, столового ножа.       — О, его наверное оставил муж какой-нибудь фигуристой дамочки, когда увидел тебя в её постели, да?       Я знал, что это не может быть правдой, хотя бы потому что Манди не был похож на какого-нибудь дамского угодника. Он даже моей матери не понравился, хотя ни одному мужику до этого не составляло особого труда ей приглянуться. Но было бы забавно, если бы я оказался прав.       — Нет, ты не угадал, — ответил он, улыбаясь уголками рта. — Его оставил мой отец, когда мы с ним последний раз виделись.       Он всё так же улыбался, затягивался и выдыхал сигаретный дым, а я просто замолчал. Я понял, что, сам того не желая, залез слишком глубоко в личные дебри. Настолько личные, что мне было неприятно знать это. Я молчал, стараясь просто заставить себя думать о чём-то другом. Я должен был что-то сказать, но пауза затягивалась, а мы оба продолжали молчать.       — Уже почти стемнело, Рик. Пошли в дом, — сказал он, выдыхая дым и словно разгоняя этим так тяжело нависшее молчание. Он всё так же улыбался, а когда мы поднялись, Манди снова потрепал меня по волосам, и я смог спокойно выдохнуть. Неприятная тема была замята, и я снова расслабился.       Мы снова стояли на крыльце. Он докуривал сигарету, а я принялся рассказывать истории, смеясь. Он тоже смеялся, но тихо, словно хотел, чтобы только я знал, что он смеётся.       — Знаешь, Рик, — сказал он, сделав затяжку, а я просто застыл, внимая ему. — Завтра утром я поеду в город на две недели, и мне не помешал бы помощник. Хочешь со мной?       Я нагло усмехнулся. Мне хотелось, чтобы он стал меня упрашивать — маленькая невинная провокация.       — Ну, даже не знаю, Манди. У меня много работы здесь. Не уверен, что у меня будет столько времени…       Но этот номер с ним не прошел. Он последний раз выдохнул сигаретный дым в сторону, затушил сигарету ногой и похлопав меня по плечу, направился в дом, бросив на пороге только:       — Я уеду в любом случае. Один или нет: решать тебе.       И он оставил меня одного на улице осознавать, что, как бы я не выделывался, он всё равно прекрасно видит, как ужасно мне хотелось бы отправиться вместе с ним. Я постоял на улице ещё минуту, потом тихо кинул в темноту:       — Придурок, — и, посмеиваясь, отправился в дом, чтобы взять ключи и закрыть двери.       Я хотел проснуться раньше того, как проснется он. Чтобы просто посмотреть на него, словно победитель, когда он выйдет из дома, и со всей своей наглостью сказать: «Ну что, ты готов?». Будто это я матёрый охотник, а он маленький мальчишка. Мне кажется, он бы посмеялся или пожурил бы меня. Может, даже нахлобучил бы на голову свою шляпу или наоборот ответил бы абсолютно серьёзно что-то в духе: «Я всегда всё помню».       Но этого не случилось — он все-таки проснулся раньше. У меня даже пронеслась мысль: «Чёрт подери, да он вообще спит?»       Манди седлал свою лошадь: стоял, поправляя стремена, и иногда довольно резко одёргивал жеребца, а тот нетерпеливо ржал и бил землю копытом. Он собирался уезжать и явно был уже готов сесть в седло, отправившись в путь. Казалось, я чудом успел застать его этим утром.       — Доброе утро, Рик. — Он повернулся ко мне лицом и, поправив ремень от своей винтовки, добавил: — Ты разобрался со своими важными делами?       — Знаешь, честно говоря, ещё нет. Ты же знаешь, без меня здесь как без рук, но раз уж ты настаиваешь… — я самодовольно ухмылялся, глядя на стрелка. У меня на поясе уже висел подаренный им нож, смотрелось это немного нелепо, но мне было всё равно. Главным для меня было покрасоваться перед… хотя бы перед самим собой. Он легко закрепил мою небольшую сумку с вещами, которую я собрал ночью, на седле.       Манди сунул ногу в стремя и легко запрыгнул на коня, а потом протянул мне руку. Я раздумывал всего секунду, а затем уверенно схватил его ладонь. Она была сухой, грубой, с узловатыми загорелыми пальцами, на которых были видны мелкие рубцы. На запястье болтался кожаный шнурок, а под рукав уходил длинный неровный шрам. Рассмотреть его поближе или спросить что-либо я не успел: он с силой потянул на себя, и через секунду я тоже оказался в седле.       Когда я был помельче, самые старшие из моих братьев, Боб и Джон, приезжали из города домой на день-другой. Сейчас они бывают дома совсем редко, говорят, что дел много. Но, в общем, раньше, когда они приезжали часто, то катали нас с братьями на своих лошадях. Меня и Тони даже научили ездить верхом. Но последний раз я садился в седло довольно давно. Наш-то Каштан не привык к седлу, его всю жизнь только в телегу или в плуг запрягали. Поэтому, в принципе, ездить верхом я умею, но не сказал бы, что на тот момент считал себя великим наездником. Это было непривычно — ехать вдвоём в одном седле. К тому же, у него были очень длинные ноги, и я почти не доставал до стремян.       Я не думал ни о чём: ни о родителях, которые наверняка волновались за меня, ни о том, что это небольшое приключение может быть куда более опасным, чем мне кажется, ни даже о том, что места в седле не так уж много на двоих людей. Я держался за седло, смотрел вперёд и ликовал. Ликовал от того, что я мчусь верхом на норовистом жеребце, словно безбашенный ковбой, ликовал от того, что я проведу в городе целых две недели, а не каких-то три дня, ликовал от того, что сам Манди взял меня с собой. Я был переполнен эмоциями. Мой восторг не мог сравниться ни с чем. В мои семнадцать лет это казалось мне самым захватывающим приключением в моей жизни. Сейчас мне даже смешно становится от того, как я был глуп. По сравнению с тем, что мне ещё предстояло узнать, это была так, лёгкая прогулочка в соседнюю деревню.       Мы скакали довольно долго, но, захваченный своими же эмоциями, я не заметил прошедшего времени. Я его ощутил на своей заднице, которая с непривычки немного тянула после неудобной позы в седле. Как только мы подъехали к городу, Манди спешился, и я последовал его примеру.       — Ну, куда в первую очередь? — спросил я, поправляя одежду.       — Найти жильё, конечно. Я обычно снимаю комнату в «Маленьком городке», но, может быть, ты подскажешь мне место получше?       Я, конечно, не знал всех тонкостей и особенностей. Я даже не знал всех гостиниц в городе, но про «Маленький городок» слышал немного. Я вообще ничего не помнил об этом месте. Мы с отцом останавливались обычно в месте под названием «мастер Генри». Отец крайне любил тамошнюю кухню и никогда не изменял своим привычам.       — Я ни разу не был там, так что доверюсь твоему выбору. — Я взял лошадь под уздцы, перехватив их у самой морды за несколько секунд до того, как он хотел сделать тоже самое.       Он ничего не ответил и просто пошёл вперёд, а я последовал за ним, ведя лошадь.       Хозяин гостиницы был человек простой и добродушный. Он не хвалился своим заведением, зато радушно принимал всех, кто приходил к нему. Это был лысый пухлый старичок. Его круглые щёки и нос делали его похожим на поросёнка, а приятная улыбка от уха до уха действовала на посетителей успокаивающе.       Помещение само по себе было… непривычным мне. Там сильно пахло пивом и специями, первый этаж был заставлен круглыми столами, а окна были большие, так что света поступало много. Была только одна лестница в углу, которая уходила наверх, и дверь рядом с ней вела, как мне казалось, на кухню.       Манди явно был здесь завсегдатаем.       — О, Митчел! Здравствуй! Ты в этом году как-то рано. Я ждал тебя на несколько позже, — мягко и вкрадчиво сказал мужчина, выходя из-за барной стойки, чтобы пожать руку гостю. — Прости, не подумай плохого. Я гостям рад всегда. Ты сегодня не один, как я погляжу? Неужто твой сын?       В этот момент я немного выпал в осадок. Во-первых, я впервые узнал имя Манди. До этого я называл его только по фамилии и просто не задумывался о том, что его можно называть как-то ещё. Манди, Манди, Манди… Во-вторых, когда этот мужчина назвал меня его сыном, мне захотелось засмеяться. Хотя потом задумавшись об этом, я понял, что Манди в самом деле годится мне в отцы, но это всё равно казалось мне до одури смешным. Сдержав смех, я тихо прыснул в кулак.       — Нет, это мой друг, Рик, — ответил хозяину гостиницы мужчина. — Если бы у меня были свои дети, ты узнал бы об этом раньше.       — Вот значит как, — усмехнулся пухлячок и дальше обращался уже не только к Манди, но и ко мне: — Друзья моих клиентов — мои друзья тоже. Прошу меня простить, но из комнат на двоих осталась только одна с общей кроватью, если вас не…       — Ничуть, — ответил Манди до того, как хозяин закончил. — Мы оставим вещи и пойдём. У нас ещё много дел. Комнату запиши на меня, снимаю как всегда, на две недели. Ты знаешь, всё как обычно.       Пухлый мужчина вытащил из кармана своего передника ключи и кинул их Манди. Тот поймал, не глядя, и отправился по лестнице наверх. Я почти мигом проследовал за ним. Комната была небольшая. Наверное, вдвое меньше той, которую я делил с близнецами дома. Но для меня, почти одного, там было довольно много места. Кровать, тумба, пара стульев и умывальник. На стене даже висело зеркало. Небольшое, запыленное, правда, но это ничего. Честно говоря, мне было совершенно всё равно, в каких условиях нам придётся жить. Думаю, даже если бы мы ночевали в конюшне в стогу сена, это совсем не испортило бы мне настроения. Оставив сумку на пороге, я разбежался, насколько позволяло пространство, и плюхнулся на кровать, растянувшись на ней поперёк во весь свой рост. Манди же был куда спокойнее. Он поставил мою и свою сумки на один из стульев, шляпу повесил на гвоздь, торчащий из стены вместо вешалки, затем легко снял с себя ремень с винтовкой и плащ и оставил их на спинке стула.       — Через пару часов мы пойдём к скупщику, так что пока можешь передохнуть с дороги. Только умойся от дорожной пыли. — Манди принялся закатывать рукава своей рубашки, совершенно не глядя на меня. Но мне было всё равно, в общем-то. Я ловил кайф от мягкой широкой кровати, которая была полностью в моём распоряжении в данную минуту. — Разложи наши вещи, как закончишь валяться, я пока возьму нам еды.       И он ушёл, оставив меня наедине с самим собой. О, ну и с прекрасным матрасом, конечно же.       Этот день прошёл как-то незаметно для меня. Мы перекусили, потом я стал расспрашивать его про дела, которые заставляют его ездить в город. Правда, сам постоянно сбивался и начинал что-нибудь рассказывать.       После скупщика он зашёл ещё в несколько мест, но надолго он нигде не задерживался. Максимум несколько минут. Пока мы ходили по городу он иногда рассказывал мне, кто где живёт, кто что продаёт, у кого какое качество товаров. В общем, всякую неинтересную чертовщину. Я слушал вполуха. Иногда что-то кивал в ответ или пожимал плечами, но, в общем, мне было неинтересно его слушать, поэтому я обрадовался, когда мы наконец-то вернулись в таверну. Ужинать мы остались внизу; только поднимаясь наверх, я прихватил с собой недопитую кружку пива. Манди со своей справился раньше.       Честно говоря, спать с кем-то было непривычно. Последний раз я спал с кем-то в совсем сопляческом возрасте. Но в общем, меня всё устраивало. Обычно я засыпал ещё один и просыпался уже один, но сквозь сон слышал копошение Манди, когда он ложился в кровать.       Вообще за эти две недели мало чего интересного произошло. Они были похожи на поездки с отцом. Манди ходил по своим делам, я таскался за ним, иногда убегая, чтобы прогуляться или изведать новый уголок во дворах. Мне даже иногда становилось немного скучно, но Манди довольно быстро это замечал и вечером волок меня в какой-нибудь бар или трактир. Туда, где было весело: играла музыка, на сцене танцевали полураздетые женщины, а я подпевал пьяным песням, которые горланили за соседними столиками. Сам Митчел (чёрт, непривычно его так называть) обычно только потягивал пиво и тихо сидел за столиком. Один раз я видел как он немного перебрал и, когда я вылез танцевать вместе с какой-то из служанок, к нему подсела девушка. Из тех, что носят слишком короткие юбки и слишком глубокие декольте. Потом захмелевшего меня унёс танец под что-то звонкое и задорное, а когда я вернулся, Манди за столиком уже не было. Только плащ висел на стуле. Не знаю почему, но пылу у меня резко поубавилось. Я расплатился тем, что было в кармане его плаща, захватил вещицу с собой и ушёл. Выходил я ещё навеселе, но пока добрался до нашей гостиницы, моё настроение кардинально изменилось. Нет, серьёзно, я просто уселся на крыльцо, надел на себя его плащ, который, конечно же, был мне великоват, и просидел так около часа. Я не знаю, что со мной случилось в тот вечер, но ушёл я, только когда у меня в голове промелькнула дурацкая мысль: «Ну, что ты как баба? Сидишь тут. Ещё поплачь давай!»       Я не знаю, когда вернулся Манди, но когда я проснулся утром, в комнате его не было. Он нашёлся внизу, за одним из столиков. Я подошёл к нему, сел и, постаравшись выкинуть весь этот вчерашний бред из головы, списав его на алкоголь, попытался быть таким же, как и раньше:       — Ну, как та красотка, которая увела тебя вчера? — спросил я, а он сперва прожевал, потом сделал знак мужчине за барной стойкой, чтобы мне тоже принесли завтрак и только потом ответил:       — Бывало и лучше.       Я усмехнулся, и дальше день был таким же, как и все остальные.       А ещё я впервые увидел Манди пьяным. Он особенно ничем не отличался от трезвого Манди. Только передвигался не очень уверенно и непривычно много говорил. В тот вечер к нему зашёл какой-то друг, и он выставил меня за дверь нашей комнаты, чтобы поговорить с ним наедине. Меня это немного обидело, поэтому я не пытался даже подслушивать. Я не знаю, о чём они разговаривали, но после этого разговора Манди стал ещё более хмурым, чем раньше. Весь день он молчал, а вечером снова взял меня с собой в бар. На этот раз он заказал себе алкоголь покрепче. Я просто решил не трогать его и снова вдоволь повеселиться. В этот раз я опомнился, когда увидел его выходящим из трактира с бутылкой в руке. Далеко он не ушёл. Только прислонился к одному из деревянных столбов, что подпирали крышу, нависающую над крыльцом. Было уже очень поздно. Он просто стоял, оперевшись на брус, и смотрел куда-то вдаль. Я подошёл ближе. Он, кажется, не заметил меня. Я сделал ещё несколько шагов вперёд, а когда совсем поравнялся с ним, он сделал глоток из бутылки.       — Кто это был сегодня утром? — спросил я, не удержавшись. Молчание становилось очень долгим, а я хотел всё-таки узнать, что же такого произошло. Конечно, в тот момент я совершенно не думал о том, что это может быть что-то слишком личное.       — Брат моего отца. Приехал передать мне слова любящего родителя, — Манди сделал ещё глоток, глядя куда-то вдаль.       — «Дорогой сынок, — принялся цитировать Манди, выводя пальцами какие-то символы в воздухе, словно копируя написанный текст. — Пишет тебе твой отец. Знаю я, что не хочешь ты возвращаться домой, но чувствует моё сердце, что недолго осталось мне жить на этой земле, и хочу я напоследок увидеть тебя. Знай же, что я прощаю тебя за всё, что ты сделал, и хочу увидеть тебя прежде, чем отойду в мир иной…» Аж противно становится.       — В смысле? Твой отец умирает? — Для меня это было бы ужасной новостью. Конечно, я не мог бы сказать, что мой отец был хорошим родителем, но это же мой родной отец. Мне казалось немного диким то, с каким пренебрежением Манди говорил об этом.       — Это повторяется из года в год. Он просто хочет, чтобы я вернулся домой и зажил «нормальной», как он говорит, жизнью. — Манди скривился, словно глотнул чего-то кислого и продолжил: — Помогал ему пасти овец, стричь их и ездить в город на ярмарку, чтобы продавать всё, что можно продать. Я не считаю эту жизнь нормальной. И однажды я высказал это ему в лицо. Тогда я и получил этот шрам.       Он указал пальцем на светлую полоску на носу и щеке. Я молча слушал, не зная, то ли удивляться, то ли сочувствовать, то ли ещё что-то.       — Не похоже на меня, да? Я тогда был чуть старше тебя. Мне хотелось чего-то большего, чем жизнь заурядного фермера. Это было скучно. Да и сейчас тоже весёлым не кажется. Так вот, меня тогда заперли в хлеву со скотом на ночь, чтобы я подумал над тем, что несу. А я сбежал. Ещё и лучшую лошадь с собой прихватил. Ну, лучшая она была только из тех, что были у нас. Так, полуживая кляча.       Он снова потянулся к горлышку бутылки, но, кажется, там ничего не осталось, и он поставил её на крыльцо возле того столба, на который опирался.       — Я пытался с ним помириться. Бесполезно. Проще просто отправить к чёрту и не возвращаться никогда. Так вот, ближе к весне, у него начинает ломить ноги и он отправляет своего младшего брата за мной. Ну, вдруг это меня разжалобит. А если не разжалобит, то хоть за наследством приеду. Только какого чёрта оно мне сдалось, это наследство: покореженный дом, хлев, стадо овец да пара лошадей. Куда оно мне? У меня и так уже есть всё, что нужно для счастливой жизни: лошадь, винтовка, любимое дело да…       Он резко осёкся. Я понимал, что он хотел сказать что-то ещё, но смолчал. Спрашивать я не стал. Для меня так много откровений за один вечер и так уже было перебором. До этого я всё это представлял несколько иначе. Мне казалось, что Манди был охотником чуть ли не с пелёнок, что он вырос в семье таких же охотников. А оказалось… вот так.       — Слушай, Манди… Может, пойдём уже домой? Вот-вот и светать начнёт, а у тебя вроде ещё остались дела.       Да, это звучало глупо, но я просто не хотел, словно губка, впитывать в себя то, что могло прийти в голову Манди после. В смысле, это, конечно, было круто, что он наконец-то начал делиться со мной всем этим, но… но хотя бы когда он говорил об этом с улыбкой, словно показывая, что его уже совсем не задевают события минувшего, мне было не так дерьмово понимать это всё. Я просто неосознанно ставил себя на его место. И от этого становилось так пусто внутри.       Я просто знал, что это нужно остановить. И я был рад, когда он не стал сопротивляться и, немного пошатываясь, поплёлся вперёд. Я шёл следом совсем рядом, потому что мне то и дело казалось, что на следующий шаг он просто свалится на землю и останется лежать прямо посреди дороги.       По лестнице он взбирался долго, а когда мы зашли в комнату, действия его приобрели необычайную резкость. Как в ту ночь, когда я поддался на провокации Била и Джека. Я даже не понял, когда всё произошло: только что я закрывал дверь в нашу комнату — секунда — и я уже прижат к стене за плечи двумя сильными ладонями, а его лицо абсолютно отчётливо видно в паре сантиметров от моего. Он явно наклонился, чтобы наши глаза были на одном уровне.       — Рик, — начал он, дыхнув на меня запахом виски изо рта, но я этого даже не заметил. У меня просто мурашки по спине ходили от того, насколько близко он был и как говорил. — Если тебе когда-нибудь. Хоть когда-нибудь понадобится помощь. Если ты будешь в опасности. Если твоей жизни будет что-то угрожать. Просто найди способ передать это мне. Я обещаю. Слышишь, Рик? Я обещаю, что, пока я жив, ни одна сволочь, причинившая тебе вред, не останется безнаказанной. Слышишь, Рик? Ты слышишь меня?       — Д-да, Манди. Я слышу.       Нет, я должен был сказать ему совсем не то. Абсолютно не то. Я должен был ответить иначе. Но я просто не знал, как. Это было глупо, скомкано и абсолютно нелепо. Это было так неожиданно после всего услышанного за сегодня, что я просто не знал, как это воспринимать. Я понятия не имел, как на это реагировать. Он постоял так ещё несколько секунд, потом чуть подался вперёд и выпрямился, отпуская меня. Я видел в его взгляде что-то похожее на разочарование. Он ждал совсем не той реакции и совсем не то хотел сделать в ответ. Но чего именно он ждал и что именно хотел сделать, я не мог понять. Для меня это было загадкой. Я просто решил, что всё дело в алкоголе.       После этого Манди завалился в чем был на кровать и почти моментально уснул. Я же разделся, умылся и тоже устроился спать. Правда, перед этим ещё добрых минут пять сидел на краю кровати и смотрел на него, просто пытаясь переварить в себе всё, что я услышал, увидел и почувствовал за последние пару часов. И всего этого было слишком много во мне, чтобы разобраться и понять хотя бы свое к этому отношение. Мне было интересно. Мне было страшно. Мне было смешно. И всё это я испытывал от банального непонимания.       Но я уже чувствовал, как мой мозг отключается, а тело требует сна. Это было первое утро, когда я проснулся раньше Манди.       Он тихо сопел, лёжа на боку. Видимо, он просыпался посреди ночи, потому что носом я утыкался ему в голую спину, куда-то между лопаток. Честно говоря, это было странно, понять, что я лежу почти вплотную к нему, а у меня за спиной ещё добрая треть постели, на которой я могу спокойно растянуться.       Яркое солнце светило через окно, бросая свет на кровать. Я лежал и смотрел на его широкую спину: его кожа была загорелой, хоть мне и казалось, что он почти постоянно ходит одетым, а тёмные волосы были встрёпаны и торчали на макушке в разные стороны. От него ещё пахло алкоголем, но следом пробивался запах каких-то трав и сигарет, и ещё чего-то дикого, животного. А ещё всё его тело было покрыто шрамами. Их было очень много, даже учитывая тот факт, что я мог видеть только его спину до поясницы. Нет, у меня и у самого были шрамы, но их было совсем немного, да и вряд ли хоть один из своих шрамов Манди получил от того, что наступил на гвоздь, например. Были светлые прямые полоски, явно оставленные каким-то большим ножом, были тёмные рваные раны, видимо, оставшиеся после чьих-то когтей, был длинный шов, уходящий в волосы самую малость, даже несколько круглых небольших вмятин от пуль.       Я смотрел на это всё с какой-то зачарованностью. Этот момент казался мне каким-то особенным, может быть, даже интимным. Я просто хотел, чтобы он не просыпался подольше, чтобы это ощущение внутри меня не заканчивалось. Потому что, наверное, со стороны это выглядело крайне странно и не совсем нормально. Я неловко коснулся одного из шрамов, провёл пальцами по нему, дотронулся до второго. Это было для меня в новинку, потому что до этого прикосновения к нему были совсем редкими и совсем не такими. Я чувствовал, как под моими пальцами скользит его кожа, перемежаемая шрамами. Я наслаждался этим, и это наслаждение казалось мне странным, неправильным, но мне нравилось. Мне нравилось прикасаться к нему. Мне нравилось вдыхать его запах. В моей голове вертелись какие-то неправильные мысли. Но и они нравились мне. Мне представлялось, как я…       Он резко заворочался, ёрзая и переворачиваясь на другой бок, а я так сильно перепугался, что скатился с кровати кубарем, хотя пытался просто встать и сделать самый непринуждённый вид. От такого шума Манди, конечно же, проснулся. Я лежал на полу, держась ладонью за голову, которой умудрился не очень удачно удариться.       Когда я поднялся, Манди уже сидел на кровати, протирая глаза.       — Доброе утро, — выпалил я, хватая со стула свою одежду. Я пытался как можно быстрее одеться и вылететь из комнаты пулей, надеясь на то, что он ничего не почувствовал, или если почувствовал, то не станет пытать меня расспросами. — Я закажу нам завтрак. Спускайся.       Он что-то промычал в ответ, но я не разобрал его слов и просто спустился вниз. Он спустился, мы позавтракали, а дальше сценарий почти не изменился: он пошёл по своим делам, сути которых я всё так же не знал, а я спустя часа тасканий за ним, сбежал, чтобы прогуляться. Я вернулся ближе к ужину, но в этот вечер мы снова задержались допоздна в одной из таверн. Правда, в этот раз всё прошло не так гладко. Я умудрился врезаться в какого-то громилу и, отшучиваясь, ляпнул:       — Хэй, великан, смотри куда ноги ставишь, — крикнул я ему, громко смеясь, и думал, что это сойдёт мне с рук. Я ошибся. Громила буквально сгрёб меня в охапку, видимо, собираясь врезать по полной. Я посмотрел на его кулак, который, казалось, был больше моей головы. Веселье как-то сразу прекратилось, вокруг стало тихо, и нарушил эту тишину только звук возводящегося курка где-то совсем рядом. Это был Манди.       — Отпусти его, — это всё, что он сказал, но великан только недовольно фыркнул и действительно опустил меня на землю. Я так и остался стоять столбом, глядя, как Манди прячет свой револьвер в кобуру, а громила просто уходит, постоянно оглядываясь на нас. Дальше веселиться нормально не вышло, и мы покинули таверну.       Следующий день был таким же. Только безо всяких драк, потасовок и всего прочего. И следующий после него, и после него тоже… А потом пришёл день нашего отъезда. Честно говоря, мне не хотелось уезжать. Хотя бы потому что это означало снова вернуться к заурядной фермерской жизни и полгода, а, может, и больше, ждать новой встречи с Манди. И после того, что я узнал от него, моя обыденная жизнь казалась мне вдвойне тошной. В смысле, я и раньше не особенно хотел быть похожим на отца, а сейчас мне было противно думать об этом так, словно это действительно существующая возможность. Я думал о том, чтобы попросить Манди забрать меня с собой, но был уверен, что он откажет. Чем ближе подбирался этот злосчастный день, тем хуже мне становилось. Я долго не мог уснуть по ночам, ворочался, много думал о сложившейся ситуации. И даже сам факт того, что я так из-за этого парюсь, заставлял меня нервничать ещё больше. В общем, я был сам не свой. Даже по утрам просто молча ковырялся вилкой в еде.       Ночью я засыпал с полной уверенностью, что завтра меня ждёт унылый и серый день, но — вопреки всем ожиданиям — даже утро этого-самого-унылого-дня стало самым странным из всех, что мне доводилось встретить до этого.       Проснулся я с оттопыренным в районе паха одеялом. И нет, это было не то «странное». Это как раз таки было совсем не странно. И то, что кровать возле меня была пуста — тоже было вполне нормальным явлением: я же говорил, Манди почти всегда просыпался раньше. Я услышал тихую возню в комнате и плеск воды, и лениво приоткрыл глаза: Манди был в комнате, он брился. Из одежды на нём были только штаны, и я, протерев ладонью сонные глаза, просто из интереса стал за ним наблюдать. Честно говоря, я думал, что Манди ужасно худощав, в чём, как оказалось, заблуждался. Ему скорее подойдёт слово «поджарый», потому что хоть он и не отличался плотным телосложением, мышцы у него были. И… я буквально сверлил его взглядом, ловя каждое движение и каждый вздох. Я совершенно не понимал, почему со мной творятся такие вещи, но я хотел смотреть на него. В какой-то момент я поймал себя на том, что невольно покусываю нижнюю губу в каком-то непонятном мне предвкушении. Я видел в отражении зеркала, как он снимает полосками мыло со своего подбородка, как выбривает скулы и шею. Чёрт подери, в тот момент, когда он поднёс бритву к своему горлу, у меня перед глазами заплясали совершенно странные картины: я представлял себе, как кусаю его за шею. Не словно хищник жрущий свою добычу, а скорее игриво и дразнящее. Я представлял, как проведу своим языком вдоль бьющейся под кожей вены вверх к скуле, а потом прикушу его ухо. Я представлял, как он прижимает меня к стене своими сильными руками, как в тот вечер, смотрит прямо в глаза, а я скольжу ладонями по этим сильным рукам, касаюсь пальцами его плеч, груди, худому животу. Эти мысли невероятно будоражили меня, я возбуждался сильнее. Я уже чувствовал, что мне просто необходимо что-нибудь сделать с собой, но я не мог. Это было бы слишком заметно.       Он отошёл к умывальнику и принялся смывать остатки пены со своего лица, а после сдёрнул полотенце, что висело рядом. В этот момент мой взгляд уцепился за одну каплю воды, соскользнувшую, наверное, со щеки. Она несколько секунд держалась на его ключицах, а после от резких движений поползла вниз по груди, животу, дальше, вдоль дорожки волос, уходящей под штаны, эта капля скользнула туда же. Я сильно закусил губу, чтобы просто не выдать себя с головой, потому что дышать ровно у меня получалось с трудом. В моей голове снова завертелись навязчивые мысли: как же мне хотелось быть той самой каплей. Я хотел дотронуться до него, огладить, иногда сжимая пальцами, чтобы почувствовать его тело полностью — и это, пожалуй, была самая невинная мысль в моей голове. То, что являлось мне, стоило только закрыть веки, я не мог описать.       Когда он подошёл ближе к кровати, чтобы забрать со стула рубашку, я испугался и попытался отвернуться так, чтобы он не заметил моего краснеющего лица. Вышло, должно быть, чертовски нелепо, но никаких лишних звуков, смешков или ещё чего, я не услышал. Он забрал рубашку, натянул её на себя и вышел из комнаты. Как только я услышал звук захлопнувшейся двери и удаляющиеся шаги на лестнице, я, наконец-то, выдохнул и, откинув одеяло, принялся ублажать себя.       Уже позже, успокоившись, приведя себя в нормальный вид, даже позавтракав, я осознал, что впервые в жизни так сильно возбудился от вида мужского тела. И это был уже не первый странный звоночек в моей голове. Первый был, когда я из праздного детского любопытства сунулся в бордель, на который наткнулся в одном из дворов. Было это, наверное, когда мне должно было вот-вот стукнуть пятнадцать. Я, конечно, и раньше замечал, что ни одна из множества девушек, которых я видел в городе, не вызывала у меня хоть каких-либо чувств. Но это меня особенно не задевало. Я просто не обращал на это внимания и всё. Я даже не задумывался об этом до какого-то момента.       Так вот, из борделя я просто сбежал. Барышня, цепко выделившая меня, может быть, и была умела в своём деле, но от одного вида её огромной груди мне становилось противно. Это, наверное, должно показаться смешным, но мне правда совершенно не нравилась её грудь, которая была самой заметной её частью. Она полезла своими губами ко мне, и в этот момент я понял, что не желаю находиться здесь больше ни секунды. Глупо, наверное, выглядело, но после этого я стал замечать, что что-то во мне происходит не так, как у всех вокруг. Потом, пока мы с отцом бывали на ярмарках, я пытался познакомиться с кем-нибудь из местных. Даже удачно, как ни странно. Я пытался искать девушку, которая бы мне понравилась. Но из тех, что имелись, таковых не было. Тогда я решил, что, может, она понравится мне потом. Но история почти повторилась: мы поцеловались, а потом я избегал её до самого отъезда.       И теперь ещё вот это. Мне всё это давалось с трудом. Это было странным, неправильным и совершенно непонятным. Как-то раз я подловил момент, когда отец был подвыпившим и попытался невзначай спросить, бывает ли такое. Что ж, я много нового услышал. Он сказал, что такие люди прокляты Богом, что это ненормально и всё в таком духе. Ну, это если коротко. В его пламенной речи было слишком много ругательств. Мне стало как-то не по себе от этого. Мама сказала почти тоже самое. Только если отец неистовой яростью ненавидел таких людей, то мама им сочувствовала, потому что всюду их ненавидели, презирали и гнобили. Ни то, ни другое отношение мне не нравилось, и я отбрехался, чтобы меня не заподозрили. Я ещё сам не знал толком, что происходит со мной.       Я понимал, что я совершенно не знаю, что с этим делать. Я ведь даже посоветоваться ни с кем не мог. Из всего моего окружения, которое было не таким уж и большим, если подумать, не было человека с такой же проблемой. Я боялся, но я хотел знать.       После завтрака Манди попросил запрячь нашу лошадь, пока он сходит куда-то там по делам. Опять. Честно говоря, иногда мне казалось, что он совершенно бесцельно мотается по городу, и, если бы я не ходил с ним, вряд ли бы у меня в голове промелькнула мысль, что он может действительно ходить по каким-то важным делам.       За то время, пока не было Манди, я мог успеть запрячь лошадь несколько раз. Серьёзно. Его не было очень долго, и я уже начал немного беспокоиться. К тому же, мне было скучно сидеть то на крыльце, то в комнате, то шататься по конюшне. Мне было совершенно нечем себя занять.       Вернулся Манди уже в сумерках, так что домой я рассчитывал попасть уже по темноте. Всё-таки скакать нам было больше пары часов. По дороге обратно во мне уже не было того энтузиазма, который я буквально излучал вокруг себя две недели назад на том же пути в обратную сторону. Я чувствовал своей спиной его грудь и думал о чём-то, наверное, не очень важном — потому что я совсем не помню, о чём я тогда думал.       Когда впотьмах появилась чёрная тень нашего дома, он сбавил ход, а у самых ворот затормозил жеребца, чтобы я слез. Я думал, что он снова останется у нас на сутки и тронется в путь только завтра вечером, но этого не случилось. Он только тронул свою шляпу в намёке на прощальный жест и пришпорил лошадь. Я же кинулся следом, крича его имя.       — Манди! — Я не мог называть его Митчелом. Ну, вот никак не мог. — Подожди! Манди!       Его жеребца мне, конечно, было не догнать, но он остановился, когда услышал меня, хоть и не стал слазить с лошади, а просто немного наклонился. — Манди, когда ты приедешь следующий раз? — выпалил запыхавшийся я, хватаясь за седло руками. Мне хотелось знать точно. Чтобы хотя бы знать, как долго мне придётся ждать прежде, чем я смогу снова увидеть его. Я ощущал себя какой-то влюблённой девочкой в тот момент. Но, чёрт подери, он был первым человеком в моей не такой уж длинной жизни, которого я назвал бы своим другом. Он не считал меня ребёнком, не сюсюкался со мной, не издевался и не забывал о моём существовании. Может быть, я ошибался, но мне казалось, что он тоже считает меня своим другом, как смешно бы это ни было.       — Скоро. Очень скоро. Обещаю, — ответил он и снова пришпорил коня, не давая мне возможности ни возмутиться, ни переспросить, ничего. Я просто остался стоять на дороге, глядя, как его силуэт растворяется вдалеке. И такой ответ меня совсем не устроил.       Иногда мама начинала рассказывать сплетни, которые ей передавали жёны, сёстры, дочери тех торговцев, что останавливались у нас на ночь. Так вот однажды мне пришлось слушать историю о какой-то крайне истеричной дамочке, которая ушла от своего мужа к музыканту, приехавшему в их городок. Что ж, каково же было её разочарование, когда однажды утром оказалось, что квартет, а вместе с тем и её любовник, покинули городок ночью. И она осталась ни с чем. Так вот я чувствовал себя примерно так же в этот момент. Но всё, что я смог, — это бросить в темноту: «придурок» и — вернуться домой, где отец стал расспрашивать меня о том, чем мы занимались в городе, мама кинулась целовать и обнимать, а братья особо-то и внимания не обратили на мой приезд. Следующим утром моя жизнь снова приобрела цвет помоев, которыми я каждый день кормил свиней. И всё, что мне оставалось, это смириться и ждать, когда же вернётся мой «музыкант».