Игра

— Я не уйду до тех пор, пока ты не согласишься со мной погулять, — голос тихий и серьёзный, лишённый малейших намёков на то, что всё происходящее — большая, глупая и неудавшаяся шутка. Стальной блеск серых глаз завораживает, приковывает внимание и заставляет неотрывно смотреть в них, неосознанно изучать замысловатые узоры серой радужки и ощущать, как краска эмоций медленно, но верно окрашивает щёки пунцовым цветом смущения. Взгляд прямой, смелый и невероятно пристальный, с лёгким проблеском непонятной иронии, чуть пугающе-смущающий и совсем-совсем немного, но ощутимо раздражающий, что не позволяет затуманенному разуму утонуть в вихревом потоке уже знакомых ощущений. Ещё продолжающееся, довольно властное, но одновременно… такое трепетное и осторожное, даже чуть нерешительное прикосновение к талии, необычайная близость чужого тела — всё это чётко ощущается даже через плотную ткань школьной блузки, заставляет дышать чаще и глубже, а сердце биться быстрее под воздействием нагло ворвавшихся в кровь гормонов. Хаотичный каламбур мыслей, бессмысленными обрывками заполнивший сознание, не даёт сосредоточиться на происходящем, лишает способности здраво оценить ситуацию и принять хоть какое-то решение. Впервые за последние пару лет возникает ощущение полной беспомощности, растерянности и… жизни. Именно жизни, дарующей людям массу новых эмоций, чувств и впечатлений. Жизни, способной дать человеку самоосознание, счастье бытия и познание мира во всех его проявлениях. Она чувствует, как её мир, шаткий, хрупкий, построенный на литрах горьких ночных слёз, возведённый в глубокой депрессии и поддерживающий своё жалкое, но такое привычное сердцу существование в сильнейшей апатии, начинает медленно, но верно разрушаться под воздействием эмоционального водопада жизни, к которой она начала возвращаться. Ей безумно страшно. Страшно от того, что она вполне осознанно желает изменить прежний уклад бытия. Страшно от того, что эта новая жизнь, на порог которой она неожиданно встала, вновь будет разрушена, растоптана до основания и навек погребена под новым океаном возможной и, вероятно, последней истерики в истории её существования. Возникает резкое желание вырваться из этих неправильных, совершенно ненужных её миру объятий и снова влиться в привычное русло обыкновенной, серой и унылой жизни… Нет. Она просто продолжит существовать. Лишённая эмоций и совершенно бесчувственная, одинокая льдина в океане тёплой, пьяняще-яркой и такой сладостно-манящей жизни. Она чуть прикрывает глаза, делая глубокий вдох и всего на миг теряя связь с окружающей реальностью. «Знаешь, Нацу Драгнил, » — обрывки «каламбура» начинают формироваться в чёткие и ясные мысли. — «Я доверю тебе свою жизнь, » Ей безумно не хочется признавать этого, но в глубине души она уже знала, что примет такое решение. — Хорошо, — она опускает взгляд вниз, скрывая глаза за опустившейся на лоб чёлкой. — Подожди меня внизу. Я переоденусь, — голос тихий и будто бы севший. Назад уже не повернуть. Ощущение близости с чужим телом мгновенно исчезает. Звук закрывшейся двери оповещает о том, что в комнате осталась только она. Мимолётное, но теперь до ужаса противно-пугающее ощущение одиночества проносится где-то совсем рядом, заставляя невольно вздрогнуть. Она больше не хочет оставаться одна. Колени резко подкашиваются и Люси безвольной куклой падает на мягкий ковёр, не в силах справиться с переизбытком впечатлений.

***

Задумчиво прокручивая в голове недавние события, Нацу ещё раз представил в голове её образ, безуспешно пытаясь связать внешность девушки с её совершенно непонятным ему характером. Обычно очень короткая юбка, часто обтягивающая тело полупрозрачная блузка, с вызывающе расстёгнутыми тремя верхними пуговицами, довольно высокий каблук чёрных туфель — всё это создавало образ типичной, такой же как и все, девушки, славящейся истеричностью натуры и лёгкостью поведения. Но странная, довольно забавная реакция на его прикосновения, искреннее возмущение его наглыми действиями, в следствие которых он оказался у неё дома, говорили о том, что Хартфилия приличная девушка, не похожая на прочих «наштампованных кукол». А ещё его внимание приковывал тот глубокий, отчего-то сильно знакомый океан печали, плескавшийся в её глазах. Её поведение, полное апатии к миру и предрасположенности к одиночеству, интересовало и одновременно пугало, отталкивало Нацу. Он не хотел, всей душой не желал знакомиться с ней ближе, не хотел знать о её прошлом и разделять с ней чувства. А ещё он не желал причинить ей боль, чётко осознавая, что она так просто не сможет с этим смириться. Собираясь оттягивать время до рокового момента как можно дольше, чтобы дать ей время оправиться от этого гнетущего одиночества, в котором она находилась, Нацу не осознавал, что привязав её к себе, ранит её ещё больше. Парень с интересом оглядел помещение, в котором очутился после недолгого спуска по лестнице. Тёмно-бордовые обои, с чёрным замысловатым цветочным узором по всему периметру, создавали чуть напряжённую, угнетающую атмосферу, разбавленную белоснежным кружевом длинных штор, касающихся лакированного паркета. На алом круге старого, чуть пыльного от времени ковра примостился довольно мягкий, на первый взгляд, шоколадно-коричневый диван. Небольшое количество деревянной, довольно старой мебели, покрытой искусной резьбой, не занимало много места, позволяя почувствовать простор комнаты. Под бронзовой люстрой, оснащённой смысловой нагрузкой, расположился письменный столик, совершенно выбивающийся из атмосферы гостиной своей новизной, показывающей, что куплен он был совсем недавно. Завороженно вздохнув и невольно сравнив размеры помещения со своей небольшой двухкомнатной квартирой, расположенной в центре города, Нацу понял, что всё же есть люди, живущие гораздо красивее него. «Но не счастливее,» — пронеслось в его голове. Обратив внимание на белый, наполовину исписанный лист бумаги, покоящийся на светлой поверхности стола, Нацу, не совладав с любопытством, мгновенно оказался у предмета мебели. Отодвинув в сторону оставленную на бумаге шариковую ручку, парень впился взглядом в аккуратно выведенные буквы. «Дорогая мамочка, я так по тебе скучаю,» — гласила первая строчка, заставившая сердце парня отчего-то болезненно сжаться: «Мне очень не хватает вас с папой. Как ты себя чувствуешь? Чем занимаешься? Передавай папе привет и поцелуй его от меня. Знаешь, мама, мне очень одиноко,» — последнее слово было частично размыто уже высохшими капельками слёз. Мысли невольно напомнили о Игниле, возвращая к воспоминаниям из детства. Судорожно выдохнув, Драгнил продолжил чтение: «Я совсем не жалуюсь на свою жизнь, да и меня всё вполне устраивает, но… Мамочка, я забыла, что значит жить. Я не верю, что без вас возможно радоваться жизни, улыбаться солнцу, да и вообще испытывать что-либо. Я просто боюсь почувствовать жизнь, отдаться её счастливым течениям без вас. Мне очень стыдно даже допускать такие мысли, мама… Я знаю, что вы с папой можете сильно обидеться на то, что я так легко рассталась с прошлым и, забыв вас, начала жить полноценной жизнью обыкновенного человека. Поэтому я никогда так не поступлю. Я всегда буду помнить и ждать встречи с вами,» — Драгнил не смог разобрать, что было написано дальше — последующие строчки были частично перечёркнуты и залиты достаточным количеством слёз, что несомненно помешало прочтению. — Нацу?! — погружённый в свои мысли парень не успел вовремя уловить звук приближающихся шагов. — Кто позволял тебе трогать чужие вещи?! Драгнил вздрогнул. Не то от неожиданности, не то от того, что Хартфилия впервые назвала его по имени. Подняв задумчивый взгляд на возмущённую девушку, облачённую в простое льняное платье с длинными рукавами и повязанной на талии синей атласной лентой, парень вдруг ощутил искреннее желание помочь ей. Помочь почувствовать жизнь. — Люси, — не обращая внимание на разгневанный взгляд одноклассницы, Нацу всё же решился задать ей мучавший его вопрос. — А твои родители, они., — он не успел договорить. — Они на небе, — перебила его девушка, не желая вновь слышать те страшные слова, ставившие её перед столь ненавистным ей фактом. Отобрав у него листок с собственной писаниной, девушка вернула его на место, развернув бумагу чистой стороной вверх. Она не заметила странно заблестевших глаз парня, изо всех сил старающегося подавить непрошенные эмоции. Сейчас, в эту минуту, он понимал, что близок к этой странной девушке как никогда. Он чувствовал всю её боль, ощущая как постепенно даёт о себе знать и его собственная. «Где же ты, Игнил?» — Ты была в старой части города? — голос звучит чуть надломлено, однако, заметив удивлённый взгляд Хартфилии, Нацу быстро справляется со своими чувствами. Ничуть не задумываясь, Люси быстро мотает головой из стороны в сторону, произнося едва-слышное: — Нет. Нацу чуть заметно улыбается, осторожно беря в свою руку её маленькую ладошку. — Тогда я бы хотел тебе кое-что показать, — голос звучит твёрдо и уверенно. Поднимая голову вверх, он чему-то улыбается и уверенно тянет девушку за собой, прямиком к выходу из дома. «Странная Люси, я научу тебя жить.»

***

Тёмно-зелёный, почти изумрудный оттенок печальных глаз, цепляет за что-то живое, заставляет раздражённо вздохнуть и вновь подавить в себе то странное, тайное, запретное стремление к столь ненавистному добру, воспоминания о котором захоронены где-то на задворках души. В невидимом человеческому глазу измерении духов, скрывающем за своей холодной и мрачной завесой Дрэйвиса, совершенно не было холодно, однако юноша продолжал ещё сильнее кутаться в жёсткую ткань длинного плаща. Коротко стриженные волосы тёмно-рыжего оттенка меди, цвета позднего мёда и осенних яблок едва касались худеньких, чуть подрагивающих от слабого кашля плеч. Тонкие пальцы продолжали с усилием натягивать на хрупкое тело слишком узкое для него вязаное платье. Чем дольше он наблюдал за своей жертвой, тем отчётливее в хмуром взгляде его небесных глаз читалось сочувствие, которое он просто не имел права испытывать. Почувствовавший веяние ненавистных каждой нечисти эмоций, демон злобно оскалился, издав глухое рычание и делая попытку оборвать сковывающую его движения цепь. Дрэйвис лишь раздражённо цыкнул на порождение ада, отмахиваясь от него, как от назойливой мухи и крепче натягивая тяжёлое, антимагическое приспособление, удерживающее жаждущую крови тварь. Его жертвы — слабые духом, безгранично добрые невинные создания, лишённые и семени зла в открытой наивной душе, всегда были больны той или иной тяжёлой болезнью с неизбежным летальным исходом. И это была его маленькая тайна, которая делала поиски очередной жертвы достаточно трудными. Сколько бы он ни проклинал себя, он просто не мог себе позволить забрать чужую жизнь, которая могла бы длиться долго и, возможно, счастливо. Понаблюдав за ней несколько дней, Дрэйвис понял, что не ошибся с выбором, однако что-то снова, как и в прежние времена не позволяло ему так просто взять и отдать её демону здесь и сейчас. Проклиная себя самыми изощрёнными фразами, юноше ничего не остаётся, как последовать на улицу за ничего не подозревающей девушкой.

***

Жёлтая полоска закатного солнца очертила горизонт, отбрасывая на холодную, ещё не прогревшуюся воду золотистые, танцующие на её поверхности блики. Тёмные, лилово-чёрные тяжёлые тучи, обрамлённые приглушённым оранжеватым сиянием, медленно подбираются к солнцу, постепенно заволакивая всё небо. Холодный ветер, резкими, короткими порывами нарушает спокойствие волн, заставляя их внезапно подниматься и, постепенно нарастая, обрушиваться в тысячи маленьких пенистых брызг у самого берега. От старых, деревянных, кое-где уже прогнивших досок исходит приятное ногам тепло, резко контрастирующее с леденящими кожу воздушными движениями. Безмолвие момента нарушает лишь шум прибоя, перекликающийся с пронзительными редкими криками парящих над водой чаек. Люси завороженно наблюдает за игрой природы и невольно ещё крепче сжимает ладонь Драгнила, ощущая, как что-то тёплое и светлое медленно наполняет душу, прогоняет остатки тревоги и рассеивает печаль. В голове ни единой мысли, а в сознании чисто, пусто и ясно — это позволяет полностью отдаться моменту и насладиться природной красотой, которую раньше она долго и упорно продолжала не замечать… Не имея понятия, к чему её всё это приведёт, она доверилась почти незнакомому ей парню, который резко и внезапно, наглым вихрем ворвался в её жизнь. И сейчас она уже совсем не была этому против. — Тебе нравится… жить? — голос Нацу звучит немного неуверенно, вырывает из размышлений и заставляет обратить на него внимание. Она не отвечает, задумчиво глядя на солнечный блеск, окрасивший стальную поверхность его глаз каким-то светлым, янтарным оттенком. Растрёпанные волосы, необычного, розового цвета, прямой и маленький нос, придающий его лицу какое-то детское очарование, линия тонких, хорошо очерченных губ — девушка невольно залюбовалась им, нехотя, в тайне от сознания, признавая, что всё же парень довольно милый и… даже красивый. — И всё же, — она наконец решается нарушить тишину момента. — Зачем я тебе, Нацу? — она чувствует, как по его телу будто бы проходит электрический разряд. Ещё день назад парень смутился бы и не смог найти ответа на этот вопрос, однако сейчас он уверенно, ничуть не сомневаясь в своих словах и совершенно позабыв о «Игре», отвечает: — Хочу помочь тебе почувствовать жизнь, — его вторая рука неосознанно тянется к талии девушки. — Ты же не против? Хартфилия ощущает, как кровь предательски приливает к лицу, окрашивая щёки алым цветом смущения, и совершенно теряется в чувствах и эмоциях, подобно заблудившемуся в лабиринте страннику. Её безумно раздражает такая реакция на Драгнила, но, даже не зная причины этому, она ничего не может с собой поделать. Опуская взволнованный взгляд карих глаз, она концентрируется на гулком ритме биения своего сердца и неровным голосом отвечает: — Нет, не против. Последний лучик солнца скрывается за нагло набежавшими на небо свинцово-серыми, почти чёрными тучами. Резкий порыв ледяного ветра приносит за собой пару крупных капель весеннего дождя. Волны поднимаются выше и, в преддверии бури, обдают ноги обжигающим холодом солёных брызг. Вздрогнув от неожиданности, Люси невольно прижимается к Драгнилу, смыкая пальцы в крепкий замок на его крепкой широкой спине и заставляя его покраснеть. — Кажется, мы влипли, — тихо констатирует парень, задумчиво глядя на грозное небо и мысленно обдумывая план возможного отступления. — Погнали, пока совсем не намокли, — он быстро хватает сбитую с толка девушку за руку и, постепенно переключаясь на бег, тянет её за собой, вглубь старых улиц, мощёных столетним камнем. Одна за одной, крупные, холодные капли срываются с неба, оставляя на дороге множество мокрых, овальной формы пятен. Холодный ветер насквозь пронизывает дрожащее от холода тело, заставляя ощутить, как зубы невольно начинают стучать друг о друга. Со светлой грустью она смотрит на промокшего до нитки одноклассника, на его невероятно тёплую ладонь, крепко сжимающую её запястье и ощущает, как в душе разливается приятное, согревающее изнутри тепло. — Знаешь, Нацу, — на её лице впервые за долгие годы появляется искренняя, добрая улыбка. — Мне нравится жить, — отвечает она на его проигнорированный ранее вопрос. Поддавшись моменту, забыв обо всём на свете и подняв своё лицо вверх, к чернеющему океану тяжёлых туч, она вдруг почувствовала себя легко-легко. С губ срывается смех. Чуть нервный от холода, но такой счастливый и полный беззаботного счастья.