мама, мамочка

I’m flying to the moon again, Dreaming about heroin

Вокруг курят только самые лучшие люди, мам. Тебе ведь знакомо это, не так ли? Когда всюду столько народу, и ты знаешь каждого в лицо и по имени, а они знают тебя, но вы проходите мимо друг друга столько раз в день, что если нарисовать эти линии, их никто никогда не распутает. Но все они смотрятся как жалкая массовка в самом масштабном сериале ёбаного двадцать первого века. Когда люди действительно повсюду, а ещё они выглядят одинаково, однако ты всё равно замечаешь с в о и х. Как думаешь, чем все они похожи? Что в них такого, чего нет в остальных? Не знаешь? Тогда позволь рассказать мне хотя бы немного о них (о нас). Мы красивы, прямо до клятвенного сумасшествия, и дело в том, что ты никогда не заметишь подобное с первого раза — что-то мешает, отталкивает, вводит в чёртово заблуждение. Но смотри, убедись же: тебе достаточно второй встречи, чтобы отыскать внутри себя симпатию, и всех последующих, чтобы найти любовь. И вот тогда ты будешь говорить о таких людях всё время, никогда не уставая: и другие будут вторить твоим разговорам, а после шептаться о нас, возводить ледники из секретов, которые никогда не растают, потому что личностей в нас — целая тьма, и нам ни разу не жаль.

Probably gave you everything And took your life away

Наш смех гораздо более, чем просто безумный. В голове у нас тысячи голосов, мы даём им имена, рисуем на вырванных листках их истории, а после переносим это на холст, печатаем книги или пишем песни — мы творческие настолько, что у тебя голова кругом. (Как и от моей метафоричности, которую ни ты, ни кто-либо другой не в силах понять. И знаешь? Мне ни разу не жаль.) Как много ты встречала таких? Со сколькими делилась последними сигаретами? Настолько сильно это знакомо тебе, мам?

It’s fucking hot, hot Winter in the city Something 'bout this weather made these kids go crazy It’s hot, even for February Something 'bout this sun has made these kids get scary

Мам, а ты знаешь, к а к и е у нас глаза? Не в смысле цвет; их оттенок, то, как они прячутся от солнца, но любят луну, как осколки сверкают, когда идёт дождь, как пепел падает, когда идёт снег. Вот это всё тебе доводилось встречать? Конечно же, да. А теперь вспомни и скажи честно-честно, насколько серьёзно это испугало тебя? Когда ты проходила мимо других, сливающихся со всеми, но сталкивалась взглядом с кем-то из нас, как сильно электрический ток пробивал твою грудь? Как много рёбер сердце сломало? Наши глаза уникальны. Нам не страшно смотреть друг на друга, потому что говорить вовсе не обязательно: мы способны пересчитать нарисованные борозды в самом зрачке и понять, когда, почему, из-за чего же, блять, что-то однажды пошло не так (почему до сих пор продолжает? Почему никогда не останавливается хотя бы на одну ёбаную секунду?) Ты видела хотя бы раз, как это работает в действительности? Я надеюсь, что нет. Я надеюсь, что ты никогда не узнаешь, что пошло у меня не так, мам. (Просто мне ни разу не жаль, даже если всё это до сих пор падает, разбивается на мириады осколков, кромсает сотни лет назад мёртвые звёзды, оставляет дыры прямо в фундаменте, забирает силы и отпускает ни с чем. Не жаль, даже если грудная клетка не справляется, я не могу дышать, я не помню, как нужно правильно это делать, но ничего страшного н е т.) Наши руки холодные, но сердца горячи: нам плевать на себя, мы не знаем, что такое забота о себе, зато мы можем спасти любого, кто хотя бы попросит (однако нас даже просить и не нужно. Глаза, мам. В них и правда запрятана в с я история). Мы любим отмораживать руки, чтобы покурить, эй, а потом отогревать их в карманах или сплетая пальцы с другим человеком, который эти сигареты, в общем-то, нам и отдал. А ещё мы любим, мам. Мы так бесконечно сильно влюбляемся в человека, что каждый отзвук его имени отдаётся ядом, и он просачивается в сосуды, создаёт чёртову систему порванных верёвок из пролитых слёз, и обычно, знаешь, обычно наши сердца перестают работать, оставляя всего лишь трескающиеся уголки губ. И все приборы будут показывать сердцебиение около семиста, и врачи всегда будут зачёркивать этот столь ненужный нолик, говоря, что у нас всё в порядке, мы живы, а значит, не так уж сильно мы и потеряны. Мам, скажи правду: ты знала об этом? Я так чертовски надеюсь, что нет. Я так чертовски надеюсь, что когда-нибудь обязательно брошу. (Что стану лучше, сильнее. Что найду чёртов покой в просторах своей запутавшейся головы.) А пока я буду здесь, мам, пока буду писать эти глупые письма, сочинять истории, скрывая их от мира, пока я буду искать примирение с этими никогда не замолкающими голосами, не забывай спрашивать, как я. Не забывай обо мне вообще н и к о г д а. И я найду выход, потому что по-другому нельзя. (И тогда палитра навсегда перестанет быть чёрно-белой.)