мама, мамочка

Я пытаюсь понять, когда это началось и почему оно не хочет, блять, останавливаться, ты знаешь? Я пытаюсь сообразить, какого хрена ты делаешь, когда просыпаюсь в районе трёх от этой твоей особенно мерзкой интонации, от которой у меня бежит кровь по рукам даже без лезвий (мне больше нельзя, но чаще всего я не могу не и потому совсем не знаю, что же мне делать). Что-то случилось, да? У вас там что-то сломалось, а ты стала одной из двухсот с лишним причин, и самое, блять, отстойное в том, что мне всё равно. Я бы предпочла увидеть чёртову разруху на том месте, где ещё вчера стоял особняк, потому что вот это вот выносить просто, блять, невозможно. Потому что ты сама лично едешь на лифте на самое дно — вот, насколько обстоятельства бегут стремительно и мимо меня, не желая останавливаться, и вот, насколько ты позволяешь. Какого, чёрт тебя возьми, хрена? Я пытаюсь осознать и принять тот факт, что это лишь временный отдых. Это накопившаяся усталость за годы, за которые я ни за что тебе не смогу отплатить, мамочка, но я не могу. Ты сливаешься с подобными людьми воедино, прикрываясь маскою собственной бедности из-за высасывающих обстоятельств практически каждый ёбаный день, и если я понимала это недели там, ну знаешь, три назад, то сейчас не хочешь ли ты пойти к чёрту? Почему я должна просыпаться в единственную ночь, которая не собирается утром меня забирать на учёбу и возвращать только после четырех, а иногда даже после пяти, от твоих бесконечных звонков, смешков и слишком громкого тона, холодность в котором становится выше и чувственнее с каждой выпитой каплей? Почему я должна молиться о том, что ты быстро уйдешь, ни слова мне ни сказав, и о том, что квартира стремительно очистится от этого кисловатого запаха, что повсюду? Почему, мамочка, блять, вот это всё происходит, и ты даже не видишь, что в целом, Боже ты мой, творишь? Я пытаюсь понять, когда твой хороший плейлист поредел, заменившись на то, что слушает молодежь сейчас, напиваясь и трахаясь в клубах, но у меня вряд ли что получается. Я не хочу сказать, что эта музыка из ряда вон плоха, но как-то так получается, что всего лишь месяц назад ты говорила, что это омерзительно, а теперь ты часто готовишь, громко включив её, ни сколько и ни о чём не беспокоясь, не забывая при этом ещё подпевать. Почему тебя перестало волновать моё состояние кожи? Почему теперь так легко скрыть каждый вулкан, неожиданно появляющийся? Почему ты даже не замечаешь, когда я при тебе беру совсем не ту мазь в попытке остановить чёртово извержение? Ах, ну да, точно же, Господи. Ты ведь теперь не представляешь жизни без своего мобильного, каким-то образом успевая отвечать каждому вне, блять, зависимости от времени суток. Я пытаюсь понять, когда многое в этой жизни перестало тебя ебать, придумать за тебя отговорку, хоть как-то эту ситуацию сглаживающую, и постараться быть сильной, ведь я не имею никакого чёртового права сдаваться, но ты создаешь скандалы на утро и пробелы на полотне наших отношений, не пытаясь потом ничего исправить, и хорошо. Хорошо, мамочка, продолжай. Я вижу, ты пытаешься сделать так же, как и они, только вот смысл в том, что я никого из не вернула. Я однажды проснулась с потерянной любовью к ним и ощутила лишь счастье. Я не зову подобное разочарованием. Нет, не с тобой, да и в общем-то даже не с ними. Это освобождение. Это заставляет вспомнить о самом главном человеке — себе — и помочь ему быть тем, кем он хочет. Сражаться за него. Убивать. Гордиться этим. Так что да, мамочка, пожалуйста, продолжай. У меня большой опыт, не причиняющий мне даже малейшую боль. Зато голова перестаёт раскалываться от попытки понять всё это, и чем же не рай? Не останавливайся, мамочка, ну же. Отравляй всё хорошее, что было здесь. Порть мою идеализацию в твоём портрете. Напоминай, что даже на тебя здесь положиться нельзя. Проводи чёткую черту, которая будет иметь смысл лишь для тебя. Ладно, чёрт подери, ладно. Я разрешаю тебе погибать, я не буду за тебя, блять, бороться, не опаляй своим грязным дыханием мои уши — у меня и без того вечные проблемы со здоровьем, так что давай уже, уходи. Не смей возвращаться в таком состоянии, потому что я немножечко после хочу тебя, блять, уничтожить. Потому что я всё чаще и чаще едва себя контролирую, но кто ты такая, чтобы заметить, не так ли? Удачи тебе, мамочка. Надеюсь, ты найдешь покой в недрах этой ебаной Земли, а потом как-нибудь уж спасёшься. Только вот я не знаю, останусь ли здесь. Будет ли в этом смысл. Я не знаю, смогу ли я вот это вот когда-нибудь, блять, понять, но ничего, ты только не останавливайся. Чем быстрее достигнешь дна, тем явственнее захочешь выплыть обратно наверх. Я буду здесь, на берегу, который я спасу ради твоего же, блять, блага. Я буду здесь, чтобы подать тебе руку, но я уйду, как только ты окажешься у моих ног, сплевывая накопившуюся мутную воду, больше похожую, знаешь, на желчь. Я уйду, потому что ты снова и снова продолжаешь меня предавать, а терпеть всё это я не хочу. Не забудь протрезветь прежде, чем молить о пощаде, и тогда, может, я тебя выслушаю. Может, я попытаюсь тебя спасти будто бы в первый раз, будто бы я никогда до этого и не пыталась. Может, у тебя получится заметить тот ужас, что ты успела после себя оставить. Может, ты почувствуешь стыд. Возвращайся, мамочка; тебе не нужна эта тьма. Я могу подарить тебе настоящий солнечный свет, который я прячу годами. Просто вернись. Просто захлопни чужую дверь. Исправь это всё, пока ещё можно. Пока я временами вижу проскальзывающий смысл в этом во всём. Возвращайся, мамочка, прямо сейчас и отделаешься лишь лёгким испугом. Возвращайся, пока я справляюсь, хотя особо этого не хочу.