мама, мамочка

Есть что-то в том, как прошёл почти месяц с тех пор, как ты переехала, вот только ничего толком не изменилось — я тону в боли, но успеваю улыбаться, ходить по магазинам, подпевать и подрагивать ногой в такт, ходить в кино и растворяться в фильме, а не в себе, приезжать домой в конечном итоге и учить, и учить, и учить, ведь как, блять, иначе. Есть что-то в том, как ты приходишь сюда время от времени и тянешься, чтобы оставить поцелуй на щеке, и как я каждый раз нахожу занятие более важное и срочное в данный момент, и как ты раздражённо вздыхаешь. Есть что-то в тебе, такой мелькающей почти каждодневно где-то поблизости, но чересчур около меня не оказывающейся — есть что-то в тебе, в этой разрушающей ситуации, в этом абсурдном состоянии, в котором оказались наши с тобой отношения, но, чёрт подери, прости меня, а по чьей же вине? Есть что-то в их «Ты должна простить её, ведь, какой бы она не была, мама у нас одна», из-за чего мне хочется наорать, ударить и после уйти, потому что они н е знают. Они н е видят. Не они после убирали за тобой, не они проветривали комнату без шанса на полное освобождение от, не они плакали, отсчитывая минуты с тех пор, как ты ушла, не они спасали твою чёртову задницу в те моменты, когда спасать было априори почти невозможно и так глупо. Не они, не они, не они — всё время это была я, я, я, однако вот кому это вообще, чёрт возьми, интересно? Они говорят: «Перестань обижаться на неё и прими назад», а потом начинают рассказывать что-то о своих ссорах с родителями, будто это хотя бы на йоту похоже на то, с чем я столкнулась. Будто бы их бытовые ситуации могут меня спасти, будто с ними я, блять, не сталкивалась, будто из них быстро не выплывала, будто сейчас эта мутная янтарная жидкость содержит хотя бы толику, блять, кислорода. Будто ты видишь в этом проблему? Чёрт возьми, не смеши. Это ведь мы виноваты, как ты сказала. Мы всё сделали ради того, чтобы ты захотела о с в о б о ж д е н и я. Как славно, что в твой план побега не входила твоя же дочь. Как славно, что ты обещала ей, чёрт тебя подери, помочь. Они говорят: «Не забывай звонить ей, сходи в гости, останься там в конце концов ночевать. Почему ты не хочешь хотя бы попробовать?», а потом, когда ты пытаешься чуть-чуть углубиться в тему, чтобы они поняли, почему нет, они вставляют очередные пять копеек и тянут что-то про счастливые семьи, выходившие и не из такого дерьма (как будто они знают, о чём говорят? Ну ты просто послушай, невероятно). Они говорят, но никто не пытается сосчитать, сколько раз я прощала тебе и верила вновь, и что после происходило, где, с кем я просыпалась, в каком состоянии, и кто меня потом, блять, спасал. Они говорят, но в сущности не пытаются помочь, и они н е должны, только вот почему никто не хочет закрыть свой рот и хотя бы на пару мгновений, чёрт возьми, замолчать? Почему ты ни черта, блять, не исправляешь? Почему я надеюсь на это самое исправление, несмотря вообще ни на что? Они говорят: «Она вернётся рано или поздно, хорошо? Просто попытайся принять её. Дай шанс. Всё получится, ну же», вот только при этом никто не учитывает, что я не хочу тебя принимать. Не после всего, что ты сделала. Сказала. Как себя повела после и сразу же за тем, как единственное оставшееся здание догорело. Не после и даже с учётом, что я просто жду извинений и твоего «мне очень жаль, чёрт возьми, я так виновата». Но смогу ли я принять тебя? Извини, кажется, мне совсем никак. Я не хочу. Я не думаю, что нас ещё можно спасти. Где эти 'мы' потерялись? Если отыщешь, дай знать. Я с места не сдвинусь, есть дела поважнее. Есть уцелевшие места, где у меня получится спрятаться. Вот и всё. Это конец всему.