мама, мамочка

Я помню мальчика, чьи карие глаза были пусты. Он жил на три этажа ниже нас у бабушки с дедушкой, а в соседней подъезде жил его папа с очередной мачехой и младшей сестрой, так на брата похожей. У нас практически не было общего, но мы были вместе. Гуляли во дворе, носились по школьным коридорам, вспоминали какие-то нелепости и глупости со времён детского сада и где-то очень отчаянно и практически до боли верили, что всё изменится. Что всё в один момент прекратится. Только вот если он понимал, остановку чего он хочет, то я — нет. Я просто была рядом. Я не могла иначе. Я помню мальчика, от прикосновений которого у меня пальцы сводило (язык, кажется, слегка немел). Дети кричали о любви, а кем были мы? Такими же детьми. Такими же — едва вообще что-либо во всём это понимающие, вот, почему я кричала о ней тоже. Я тоже думала, что люблю его так бессовестно по-взрослому, так до одури восхитительно. (Не то чтобы я ошибалась, ведь форм любви много, однако это была не она. Не та самая.) Я помню мальчика, чья бабушка умерла так же внезапно, как и то, что на следующий день пошёл дождь. — Наконец-то. — Что ты имеешь в виду? — Наконец-то она умерла. Я ненавижу её. Я помню мальчика, чьи слова были неправильными. Чей взгляд был почему-то пустой. Чья старшая сестра, подаренная миру со стороны отца и его некогда бывшей любовницы, вечно ходила в синяках и в водолазках с высоким воротом даже в то знойное лето. Чья мать избегала чужих взглядом даже во время того, как здоровалась, если приезжала к нам на квартал, чтобы увидеть детей. Я помню мальчика, чью жизнь я не могла понять, но чью руку сжимала, наблюдая за тем, как «скорая помощь» отъезжает с женщиной, которой оставалось жить считанные секунды. Мам, а ты помнишь его? Помнишь те тайны, что он скрывал? Помнишь твою утешительную улыбку и лживо-сохраняющие-меня объятия? Эти просьбы по типу: «держись от него на безопасном расстоянии, ясно тебе?» Мам, а ты помнишь, что произошло после? Я помню мальчика, чей отец любил поднимать руки не для того, чтобы погладить сына по макушке. От которого ушла женщина, до беспамятства любившая его. От которого уходили дети по мере возможности. Я помню мальчика, который ненавидел свою семью: маму — за слабый характер; отца — за чересчур сильный; домработницу, являющейся тетей, — за стыдливо прячущиеся глаза; старшую сестру — за её всегда работающий не в правильном русле язык; младшую — за то, что она вообще родилась, за то, что её свесили на него; себя — за само существование и безжалостно-жалостливые попытки выжить. Я помню его, мам, а ты? Я понимаю его. И сейчас бы многое отдала за то, чтобы рассказать, что сделала ты. Рассказать о том, где прячется мой отец, и почему я боюсь своего дядю. Рассказать, как представляла (иногда до сих пор продолжаю) своё самоубийство, и почему всё ещё остаюсь. Я хочу рассказать ему, мам, о тебе, о твоих поступках, о твоих нисколько не искренних словах, о твоих несуществующих попытках всё вернуть на свои места, о твоей жизни в общем. Я хочу прикончить эту старую бутылку виски, которую я привезла с конца этой дурацкой страны для себя и человека, который предпочёл бы случайно выпасть в окно, лишь бы со мной более не встречаться. С человеком, которого я бы хотела вернуть. Который может убить меня, мам, знаешь, но разве во всём это вина не моя? Разве когда-то я имела права так поступать? А ты? А отец этого парня? А каждый родитель, сломавший своё дитя? Иногда я хочу сказать тебе: «возвращайся». Иногда я всё-таки говорю. Возможно, порой ты даже слышишь. Только вот твои сигареты сладкие и с ароматом ментола, а перегар — это лучше всех тех духов, что ты перепробовала, и одежда твоя теперь сидит так, словно ты другой человек. А может, так и есть в самом деле? Может, во всём лишь вина долбанных лезвий? Может… может, я — Может, я просто оказалась недостаточно важной для того, чтобы ты оставалась? Для того, чтобы продолжала бороться? Всё хорошо. Прошло почти пять месяцев с тех пор, как ты оставила меня в наркотическом дыму лишь потому, что я пыталась спасти нашу семью. Прошло почти три месяца с тех пор, как я вроде как даже справляюсь, как ты вроде как иногда пытаешься тоже. Всё хорошо, просто вдруг вспомнилось, как этот мальчик смотрел на меня. Как в его глазах где-то на долю секунды зажёгся факел, который не смогли потушить даже слёзы. Наверное, мой тоже продержится дольше, чем я когда-то себе оставила. Наверное, ты вернёшься. Всё хорошо. Через четыре дня ведь уже март. Весной всегда легче. (мне жаль, я больше тебя не люблю.)