Хамелеон

      Солнце уже начало заходить за высотные здания города, окрашивая небо в палитру красных и оранжевых оттенков, когда угольно-черная машина плавно подъехала и остановилась у одного из зданий, покрытого легким мраком вечера. Неумолимо темнело. Загорались яркие сверкающие вывески, неоновыми строчками начинала бегать реклама, выделяясь на фоне темноты. Колеса машин надрывались, набирая скорость на ровных дорогах, образовывали пробки, мелькали многочисленными фарами и просто напросто превращали извилистую ленту в одно большое пятнистое полотно. Рывки и резкие повороты порой окатывали обочины грязной водой из настоявшихся пыльных луж, где-то вдалеке выли сирены. Светофоры умудрялись окрашивать унылые улочки в яркие цвета, освещая отсутствующие сосредоточенные лица красными, зелеными цветами. А еще была музыка, такая тягучая и в то же время ритмичная, что доносилась из ближайшего бара за углом, в который он больше никогда не сможет попасть. Не сможет сесть за стойку, непринужденным движением руки махнуть бывалому бармену, и почувствовать, как по рукам пройдется озноб от обжигающе холодного стакана виски. Ледяного снаружи, но при первом же глотке такого греющего изнутри. Он никогда не любил этот бар. Он напоминал мужчине о том, что он никогда не сможет иметь.       Колеса седана будто бы и вовсе не прикасались к земле, и он бы даже не услышал, как остановилась машина, если бы не громко хлопнувшая передняя зверь. Два человека в строгих черных костюмах, один похожий на другого, мигом вышли из авто, будто бы репетировали синхронность движений друг друга. Робин сглотнул, наблюдая, как один из амбалов стремительно приближается к нему с таким прямым безразличием на лице, что становилось действительно неуютно.       Холодный отсутствующий взгляд пробежался по лицу мужчины, после чего человек в черном заговорил спокойным, ровным, почти стальным голосом:       — Пройдемте с нами.       Не оставалось ничего, кроме как повиноваться. Мужчина слегка недоверчиво сел в черный отделанный кожей салон автомобиля, дождался, пока один из этих «охранников» вежливо захлопнет за ним дверь, а затем буквально погрузился во тьму. Тонированные стекла почти не давали ясно видеть, делая даже темнеющий вечер кромешной тьмой. Внутри пахло кожей и горьковатым одеколоном, что врезался в нос и впитывался в кожу, заставляя задыхаться.       Он не знал, стоит ли теперь жалеть о принятых решениях, будет ли эта новая жизнь лучше прежней, почувствует ли он себя вновь свободным или же страх быть пойманным войдет вместе с ним в новую реальность. Поэтому все, что оставалось — это смотреть в толстое тонированное стекло автомобиля, не думая абсолютно ни о чем, и в последний раз рассматривать и запоминать такие знакомые улицы родного города.       Больше он никогда их не увидит.       По мере того, как машина приближалась к назначенному месту, по улицам незаметно прокрадывалась тьма. Расползалась так явно, что, казалось, можно было видеть её расплывчатые очертания, плавающие по переулкам, врезающиеся в омраченные высотные дома, шипящие при попадании на свет. Потерявшийся диск луны мутным грязно-желтым кругом еле выглядывал из-за свалявшихся сереющих облаков и отражался во внушительных лужах, сверкающих почти стеклянной спокойной гладью.       Теперь, уже покидая эти дотошные переулки, он видел город именно таким: грязным, мрачным, осунувшимся и утонувшим в одной большой луже, общем потоке, смывающим с лица земли. Оборвав все нити, он больше не хотел находиться ни минуты в этом прогнившем для него месте, не хотел помнить ничего, из того что было в прошлом.       Но все же отвратительному человеку навсегда достаются отвратительные воспоминания.       Все, о чем он действительно жалел и будет жалеть всегда, так это о том, что стал отвратительным отцом, чего всегда и боялся. В голове не укладывался поступок, за который его собственный сын всегда будет его ненавидеть. Но он надеялся, что мальчик все же поймет. Со временем, но поймет, и будет благодарен, что его имя все-таки останется незапятнанным таким чудовищем. И он будет счастлив в своем чистом неведении всего. Его мальчик вырастет хорошим человеком, он знал, только уже без него.       Дороги широкими лентами вились позади него, завязывая серые полотна во всевозможные узлы и кольца, делая, казалось бы, обычный путь настоящей головоломкой для его измученного сознания. Он не знал ничего, зная больше, чем все остальные и это сводило с ума. Точно по пути на плаху, он практически ждал собственной экзекуции, зная, что такие перемены просто не могут привести ни к чему хорошему. Робин уничтожал, выжигал, разбивал собственную жизнь, имя, память по собственной воле, считая что так будет лучше.       Но лучше не станет.       Неужели он хоть на секунду мог задумываться о другом исходе?       Тихо шаркнув колесами, автомобиль, наконец, замедлил ход и остановился, чуть разбрызгивая серые лужи по обочине, и с этим звуком в голове, казалось, что-то зазвенело, перекрывая всякий шум внешнего мира. Напряженный взгляд уперся в довольно-таки высокое помпезное здание, в этот раз смотря уже сквозь распахнутую дверцу машины, прогулялся по стеклянным стенам и бегло окинул близ стоящие здания.       Он не знал, где находился, и, наверно, никогда и не был в этой части города, но и окраинами это место нельзя было назвать без скрежета зуб. Вполне себе обычное здание, которых десятки в центре города, и если бы не знание происходящего, Робин бы подумал, что его привезли в очередной банк или, может, какую-то финансовую компанию.       Бегло выбравшись из авто, Локсли не смотрел ни на что другое, кроме этого здания, будто с каждым этажом, бегая то вверх, то вниз, он найдет в этом что-то новое, неподвластное его взгляду раньше. И когда не находил, уже в четвертый раз напрасно пересчитывая этажи, все что оставалось — свыкнуться и понять, что все уже никогда не будет как раньше.       — Агент Колдуотер ожидает Вас, — монотонно проговорил тот самый «разговорчивый» мужчина и все же предпочел добавить напоследок. — Попрошу не опаздывать, этого у нас не приветствуется.       — Да, хорошо… — пробормотал мужчина и, выдохнув, казалось, в последний раз ступил на эту землю, как Робин Локсли.       Сделал шаг.       И исчез…       Время было поистине удивительной вещью на линии жизни. Оно либо лилось, точно со скоростью течения на богатом потоке водопада, либо по крупице соединялось в тонкий ручей, назойливо пересекающий чью-то дорогу. Капля за каплей, секунда за секундой оно разбивалось о голые камни, заставляя вздрагивать, точно рядом кто-то намеренно бил тонкое стекло. Снова и снова. Вновь и вновь. Жизнь ставила его в разные ситуации, заставляя сердце ударяться об грудную клетку, благодаря богов за каждую минуту свободы. Этот драйв жил настолько долго, настолько отрывисто вырывал из обыденности, что он привык скрупулезно отсчитывать каждую песчинку. Времени никогда не становилось слишком много. Никогда мужчина не мог себе позволить жадно испивать его, не беспокоясь ни о чем. Роскошь для слюнтяев.       Но теперь, здесь, в Сторибруке, бесполезный мешок костей проживал свое время бесцельно целых три года и по-настоящему чувствовал себя жалким, не чувствуя времени как такового ни разу за все это время.       До этого момента.       Его бросило в пот, едва все трое уселись за обеденный стол, бесцельно выдавливая из себя чересчур вежливую улыбку. Слишком фальшиво, мисс Шейфер, слишком. Это обещал быть безумно долгий вечер. И самый стремительный в своих песочных секундах.       По дому распространялся душистый запах спасенной индейки, ждущей своего часа на массивном столе рядом с золотистым тыквенным пирогом, так любезно принесенным брюнеткой к общей трапезе. Как же долго он не чувствовал этой томительный запах, как давно он не был заворожен видом какого-то блюда и заманен в сети обычной выпечкой. Выпечкой, которая сейчас просто сводила его с ума одним своим видом.       О да! Он просто не простит себе, если не попробует хотя бы кусочек этого чуда с восхитительным запахом из его детства и манящей хрустящей корочкой. Эта женщина поистине была дьяволом, раз сумела каким-то пирогом заставить Вуда продать душу, лишь бы поскорее приступить к делу.       — Итак… — едва выдавила из себя Эмма, прерывая до безумия неловкое молчание в комнате, разбавленное лишь постоянным тиканьем настенных часов.       — Итак… — подхватил Робин, тут же устремляя взгляд на другую женщину, что упорно смотрела на полупустой стол каким-то практически неживым отстраненным взглядом.       — Я плохо знаю обычаи этого праздника… — смутилась блондинка, делая неловкий смешок, — но вроде бы, раз это все же День благодарения, мы должны благодарить за все хорошее в нашей жизни… эмм… правильно я говорю?       — Да, да… — пробормотал мужчина, практически не обращая внимания на то, что говорит Эмма, и не отрывал глаз от потерянной знакомой. — Точно.       — То есть… мне нужно сказать, за что я благодарна? — нахмурилась блондинка, очевидно уже не раз проклиная глупость этих странных обычаев и чертово мертвое молчание за столом, которое ей изо всех сил приходилось разбавлять неловкими вставками и вопросами, точно чересчур соленый суп.       — Почему бы и нет, — вздохнул мужчина, мысленно же прикладывая ладонь к лицу от всей абсурдности ситуации.       Да, и ему определенно хотелось поскорее попробовать этот пирог!       — Так… ну… Я благодарна, что у меня, моей семьи и друзей все хорошо… эмм… Благодарна, что у меня есть работа мечты… — Робин тихо фыркнул, удивляясь такому специфическому выбору идеалов для женщины. — Так же я особенно благодарна Кливленду за то, что они все-таки выиграли этот чертов матч и просто сделали тогда мой день! И еще…       — Погоди! — Мужчина заметно оживился, как-то даже расправляя поникшие плечи. — Ты болела за Кливленд?       Блондинка улыбнулась, поджигая азарт в глазах, и с жаром откликнулась на вопрос Вуда:       — Ты шутишь?! — практически выкрикнула он, подскакивая на месте. — Они просто нечто! Ты видел их финальную игру? Я думала, что просто умру, если они не забросят последний мяч в корзину!       Она отвечала на его вопросы с такой отдачей, будто эта команда была смыслом её жизни. Хотя, может, порой оно так и было, когда долгими скучными вечерами её компанией был не любимый человек или родные, а Леброн Джеймс, беспрестанно и на удивление метко попадающий мячом в небольшое кольцо. Баскетбол не то чтобы был её величайшей страстью, но, на самом деле, не так то и легко найти человека со схожими интересами, так что Эмма просто наслаждалась каждой минутой.       Дом медленно, но верно наполнялся шумом, который хоть и создавали всего два человека, но впервые за три года он казался живым, а не пустующим местом для душевнобольных. Эмма взбудоражено подскакивала, имитируя движения игроков, или смеялась, когда он строил странные гримасы, и как не странно, ему стало намного легче, пусть и цель всего этого ужина все еще отстраненно сидела в отдалении от них самих.       У блондинки почти сорвало дыхание, когда она, наконец, опустилась на стул, поглядывая на свою полупустую тарелку. Затем впервые за весь вечер послышалось тихое бурчание со стороны брюнетки:       — Ведете себя, как дети…       — Простите? — осмелевший распаленный голос мужчины без промедления долетел до ее ушей.       — Вроде взрослые люди, а шумите, будто вам самое место в детском саду, — фыркнула брюнетка, как-то обреченно вздыхая.       — Неужели надумали заделаться нашей воспитательницей, мисс Шейфер? — поинтересовался он, переводя дыхания.       — Увы, я здесь бессильна, — сощурилась женщина, локтями опираясь на стол, и просверлила Вуда острым темным взглядом, что получил незамедлительный ответ с его стороны.       Внутри него мучительно медленно и до тошноты быстро начало что-то закипать. Открытая неприязнь к нему и его словам сквозила в её взгляде, не позволяя Вуду даже разорвать контакт, чтобы недаром не порвать незримое соперничество и напряжение. Да и с чего бы им ступать на этот путь? Просто потому, что так говорили их потемневшие глаза, хаотично ищущие где-то в глубине скрытые слабости, чтобы посильнее надавить. И никому не было дела до опешившей блондинки, наблюдающей за разгорающимся конфликтом прямо на её глазах, видимо, боясь ощутить все это на себе. Похоже, это и правда было тяжелее, чем казалось.       Пока соперники достойно держались на поле боя.       — Я уж думал, для Вас не существует ничего невозможного, — выкинул он, наблюдая, как она вопросительно вскинула бровь.       — И что Вы этим имеете ввиду? — отбросила она, переходя точку кипения, невозврата, ненависти к этому чрезвычайно назойливому человеку, просто не умеющему держать свой гадкий язык за зубами.       — Ну как же, — хмыкнул мужчина, не отрывая взгляда. — За какую-то пару месяцев, что Вы находитесь в этом городе, Вы не только успели напрочь сломать всю мою систему, лишить меня сна из-за того разговора в кафе, и даже накликать беду на весь город одним своим присутствием!       Воцарилось молчание.       Брюнетка опустошенно открывала рот, пытаясь выдавить из себя хоть что-то, но эта стрела оказалось слишком меткой, чтобы успеть её отразить. Она вонзилась в неё по самое оперение так, что брюнетка даже перестала дышать, с каждой секундой все больше осознавая — он знает.       Шейфер кинула молниеносный взгляд на Эмму, что с какой-то суровой сосредоточенностью прожигала взглядом стол.       — Ты просто глупец, который не понимает, во что ввязался… — почти прошипела она, совершенно выбрасывая из головы пустую официальщину. — Иногда просто стоит вовремя замолчать!       Она вскочила из-за стола, раздраженно вздергивая нос, и процедила:       — Я, пожалуй, принесу еще вина…       И когда брюнетка скрылась за углом его же кухни, почему-то именно в этот момент он почуял дикую недосказанность, что прожигала легкие. Скрипнул еще один стул, отпуская распаленного интересом Вуда, и тогда, несмотря на серьезно-настроенную Эмму с её расспросами, он твердо решил последовать за беглянкой. Реджина стояла у кухонной тумбы, крепко сжимая горлышко бутылки побелевшими пальцами, и с ненавистью пялилась в пустое пространство гладкой поверхности.       — Прекрати ходить за мной! — прошипела она, вскидывая голову, как только услышала поблизости тяжелые шаги.       — Что, уже забыла о своих принципах в разговоре? — как-то обреченно выдохнул он, подходя ближе.       — По-другому здесь нельзя! — процедила брюнетка, продолжая покручивать в руках тонкое темное стекло. — Ты знаешь слишком много, чтобы притворяться, Вуд, — женщина подошла чуть ближе и зашептала так, что вкупе с ее пронзительным взглядом это заставило дрожь пробежать по его спине. — А еще ты знаешь, что вляпался в очень грязное дело. И как бы тебе не потерять голову финале этой истории…       — Но ты не понимаешь, что…       — Это ты ничего не понимаешь, — резко кинула она, все еще не сходя с низкого шепота. — Если ты знаешь о них, они уже знают все про тебя… Лучше забудь и… не стой у меня на пути…       — Я лишь хочу узнать… помочь… — начал бормотать он, ловя её бегающий взгляд.       — И что тебе с этого?! — фыркнула брюнетка, сверкнув глазами. — Впервые вижу человека, который по собственному желанию прыгает в распаленный костер.       — Я не могу оставить это просто так… — выдохнул мужчина, срывая с её губ очередную насмешку.       — Тогда ты просто идиот… — выплюнула она, остервенело хватая бутылку со стола, и направилась к их общему столу, когда её запястье вдруг схватила крепкая мужская рука. Пальцы с силой впились в кожу, даже не задумываясь о следах, которые могут оставить, а светлые глаза неотрывно следили за изменением эмоций на стеклянном лице. Она резко дернула головой и, казалось, одним своим взглядом показала, что готова разорвать его на мелкие лоскутки, когда он прошептал:       — Просто послушай, ты…       — Пусти меня!       — …Реджина, я лишь…       — Я сказала, убери свои руки! — рыкнула брюнетка, хаотично дергая скованной рукой. — На что, черт возьми, тебе так сдалось мое благополучие?!       — Потому что я знаю! — отрезал он, заставляя её замолчать.       Тишина зазвенела в её ушах. Казалось, это было так громко, что она едва сумела разобрать его слова за этой толстой стеклянной стеной между ними. И с каждой секундой эта стена крошилась на осколки, таяла, точно под ясным дневным солнцем, оставляя её беззащитной перед его дальнейшими словами. Впервые он действительно заставил её бояться того, что следующим слетит с его губ.       — Знаю о «программе», о её последствиях и жертвах, знаю, чем это обернется для тебя, для еще одного «хамелеона». И никто не поймет тебя так, как я!       — Ты… — пробормотала она одними губами, пусто упираясь взглядом в него. Догадки подтвердились, а некий туман неопределенности развеялся прямо перед её носом, когда она прочитала в нем все, точно на развернутом листе бумаги. Брюнетка увидела там свое отражение, будто вот еще вчера её увезли в это огромное стеклянное здание, отдавая на растерзание каменнолицым агентам в черном.       — Да… — вздохнул он, чуть поднимая уголок губ.       — Но… как…       Он не ответил, а лишь ослабил крепкую хватку на руке и заглянул в стеклянные глаза.       — Пойми меня, я лишь хочу помочь, — произнес мужчина, хмурясь. — Мне уже нечего терять…       — Я… мне, пожалуй, пора идти…       Она пробормотала что-то невнятное вслед заплетающимся языком, когда ловко вывернулась из обители его внимания и вновь мастерски сбежала. Какой раз, она, наверно, уже не могла сосчитать, но такова была её натура: стойкая и пылкая на поле боя, но робкая в попытке вступить в саму игру.       Ей хватило минуты, чтобы схватить с вешалки в коридоре свое пальто и выскользнуть за дверь, несмотря на упорные попытки Эммы достучаться до нее. Ему же понадобилось это время на осознание произошедшего, чтобы незамедлительно последовать за ней.       Дверь хлопнула, оставив женщину по эту сторону наедине с темным небом, заполонившим чернотой весь некогда голубой свод. Заметно похолодало. Морозный воздух пришел единым потоком, точно готовясь создавать на холодной улице собственные шедевры замороженных силуэтов. Казалось, этот робкий стойкий ветер прошел прямо сквозь нее, заставив неловко съежиться и обнять себя уже прилично похолодевшими руками. Она остановилась, сама не зная причины, и зажмурилась, наверно, искренне надеясь, что все это окажется обычным сном.       Женщина так и стояла, не отходя от порога дома Вуда, когда почувствовала, как что-то крохотное, но до жути холодное коснулось её пальцев. Рука непроизвольно дернулась, а глаза распахнулись в непонимании, тут же увидев, как на коже, прорисовываясь тонкими ажурными линиями, мгновенно исчезает белоснежный узор. А за ним другой, повторяя те же ошибки, бесследно пропадает, каплей стекая по пальцам. А за ними еще и еще, тая, с неба летели мириады снежинок, пробуждая в мертвой застоявшейся осени что-то живое.       Поздний снег тонким слоем ложился на землю, тут же исчезая на сырой земле, а брюнетка так и стояла, продолжая исступленно смотреть на собственные руки. Впервые за целый обедневший ноябрь действительно пошел снег.       — Постой! — хлопнувшая дверь за спиной заставила Реджину вздрогнуть. — Снова бежишь? Куда?       — А что мне остается? — язвительно пробурчала женщина и сделала решительный шаг вперед, прочь от назойливого мужчины. — Куда угодно, но не обратно в эту дверь. Прекрати преследовать меня! Это уже не смешно!       Она практически простонала, обреченно закрывая глаза, и сильнее обняла себя, сцепляя руки на груди. Невзирая на его слова, женщина смело зашагала прочь, с каждым метром чувствуя, будто бы становится легче дышать.       — Твой дом в другой стороне! — он нагло преследовал ее, побуждая ускорить шаг.       — Я прогуляюсь! — раздраженно крикнула она, не оборачиваясь. — Только бы не видеть ваших лиц!       — Но уже темно, — его голос, казалось, звучал в её голове в стократ громче, чем на самом деле, что просто сводило её с ума.       — Я большая девочка, не заблужусь, — выплюнула брюнетка. — А теперь просто оставь меня в покое!       Еще немного, и брюнетка бы исчезла с его глаз, если бы не та же самая большая рука, на этот раз мягко остановившая её, касаясь плеча.       — Ну что еще?! — Шейфер резко развернулась, заставляя его отшатнуться и оторвать руки, точно от раскаленного пламени.       — Я… — он замолчал, как будто от этого ее движения, просто напросто растерял все свои убедительные фразы, что выстраивал в голове. Казалось, он так сильно хотел что-то сказать, что от этого желания сознание просто выжгло связные мысли, стараясь уменьшить давление.       После нескольких секунд бесцельного молчания, что сопровождались пронизывающим взглядом, он лишь выдохнул и тихо произнес, оставляя прежние слова для лучших времен:       — Здесь довольно холодно… Возьми мои перчатки, — он вытянул руки, сжимая в ладони черные лоскутки.       — С чего бы? — фыркнула брюнетка, изумленно глядя на преследователя широко распахнутыми глазами.       — Если не хочешь отморозить пальцы, то лучше не спорь, — кивнул он, точно объясняя маленькому ребенку, что хорошо, а что плохо.       — Я возьму их только через твой труп, — прошипела она, угрожающе выставив тонкий, покрасневший от холода палец в его сторону, но прежде чем еще хоть одно язвительное слово слетело с её губ, Вуд проворно исправил эту ситуацию.       — Тогда можешь начинать хоронить, потому что я не позволю тебе уйти без них, — наблюдая за ошеломленным лицом женщины и, воспользовавшись этим ступором, ловким движением Робин все же натянул на оледеневшие пальцы свои черные перчатки.       Как бы она не отрицала, ей понравилось то ощущение, когда руки утонули в каких-то безразмерных мягких складках короткого и чуть грубоватого меха. Пальцам возвращалось тепло, что не могло не радовать, но именно сейчас женщина просто ненавидела соседа за такую наглость.       Какие же у него все-таки большие руки…       Даже яростного взгляда не последовало за таким неожиданным жестом с его стороны, и все, что она смогла в данный момент, это удивленно смотреть на него, выслушивая дальнейшие нотации.       — Проветрись, но потом лучше возвращайся домой, — пробормотал он, отходя на пару шагов назад. — Эмма будет волноваться…       Улыбнувшись уголками губ, он просто развернулся и пошел обратно в дом, даже не оборачиваясь в сторону обездвиженной женщины, у которой даже не было сил улыбнуться в ответ, прежде чем вновь приобнять себя руками в теплых кожаных перчатках и побрести по безлюдной темной улице прочь.       Время близилось к ночи, когда женщина отпустила глупые размышления и все же решила вернуться обратно в теплый дом. Блуждая по каким-то узким улицам города, исследуя их одна за другой, она вышла в переулок, тускло освещенный одним единственным фонарем, на свету которого можно было увидеть целую стену мелких холодных снежинок. Растаявший снег странно чавкал под подошвами высоких сапог, но к концу этого путешествия, казалось, этот звук окончательно въелся ей под кожу. Темные волосы разлетались во все стороны от разношерстных потоков ветра, а лицо порозовело. Но зато руки были в тепле, бережно укрытые от напасти толстым слоем грубоватой кожи.       Внезапно воздух разрезал какой-то тягучий звук, после чего из-за угла вынырнула черная машина, разрезая черную пустоту. Сначала не придав ей значения, брюнетка лишь уперлась глазами в землю, неотрывно следя за сменяющими друг друга метрами, но затем, когда ход автомобиля замедлился под стать её шагам, каждая клетка в женском теле непроизвольно напряглась.       Шумно втянув холодный воздух, Шейфер нахмурилась, но продолжила идти, не сбавляя прежнего темпа. Сердце встрепенулось, с каждым стуком норовя разбиться о грудную клетку. Но он знала, что слишком рисково было бы сорваться с места и побежать в неизвестном направлении, как бы сильно ей сейчас не хотелось это сделать. Пройдя еще несколько метров, женщина резко остановилась, замирая на месте, как и машина, почти бесшумно затормозившая в ничтожном расстоянии от нее. Кровь стучала в голове, но на лице не дрогнул не единый мускул, когда какая-то пара секунд пронесла вместе с собой почти всю ее жизнь.       Она услышала, как за ее спиной распахнулась дверь авто, а на землю ступили, кажется, две пары массивных ботинок. Тишина. Стук в груди. Еще один. Она слышит щелчок позади, выдыхает, прикрывает глаза, совершенно точно зная, что это означает.       Оба мужчины одним отточенным движением передергивают затвор, заставляя её вздрогнуть, а затем, когда она медленно оборачивается, в руках одного из них резко дергается спусковой курок.       На весь ближайший квартал раздается оглушительный звук выстрела.