Живи сегодня, завтра - мы умрём...

      Пиканье приборов. Я знаю его по дурацким сериалам тёти Петуньи, которые она может смотреть часами, пока я готовлю и мою посуду, убираюсь в доме и пропалываю грядки. Новую серию каждого сериала она обычно подолгу обсуждает с соседкой, когда выбирается к ней в гости, давая этим краткие моменты наедине с собой. На меня не кричат, не могут оттаскать за ухо. Поэтому пиканье приборов — это хороший звук.       -Доктор, как он? — встревоженный голос женщины донёсся, будто сквозь туман, — Он жив? Он будет жить?       Видимо, доктор отреагировал на вопрос жестом, потому что его голоса я не услышал. Я открыл глаза и увидел, что высокая рыжая женщина уткнулась в грудь такому же высокому мужчине и заплакала. Тот нежно обнял её за плечи и с удивлением посмотрел на меня.       -Доктор, он пришёл в себя.       В мгновение ока все трое оказались около моей постели. Доктор торопливо ощупал руки, проверил пульс, оттянул веко и посветил фонариком прямо в глаз, попросил открыть рот и внимательно осмотрел язык. И, удовлетворившись осмотром и показаниями приборов, отошёл, что-то записывая в историю болезни. Тем временем, женщина бросилась мне на грудь, нещадно давя, принялась плакать.       -Сынок, как ты?       Я попытался ответить, что, скорее всего, произошла какая-то ошибка, я не её сын и вижу этих двоих первый раз в жизни, но из открытого рта не вырвалось ни звука.       -Доктор, что с ним? Он не говорит. Открывает рот, но не слышно ни звука.       -Это последствия шока. Но он полностью здоров и скоро вернёт себе речь.       -Вы уверены? Он точно не останется инвалидом? — женщина выглядела удивительно красивой, даже когда её лицо было всё красное от слёз, — Вы можете это гарантировать?       -Миссис Стайр, ваш сын полностью здоров, — мужчина уверенным жестом выключил прибор и, засунув ручку в нагрудный карман медицинского халата, удалился.       -Сынок, ничего не бойся. Как только врач разрешит, мы заберём тебя домой, — женщина обняла меня, обволакивая своими блестящими рыжими прядями.       Я замер. Это было чем-то странным, но необъяснимо радостным. Эти люди были уверены, что я — их сын. Они так беспокоились о моём состоянии и, судя по всему, не зря. В палате был врач, которого они пригласили, куча явно дорогих приборов. Женщина, назвавшая меня сыном, плакала. Они… любили меня?       Я улыбнулся. Если они называют меня сыном, заботятся обо мне, то что мне стоит полюбить их? Ведь, мы явно живём вместе. А значит, когда закончится содержание в больнице, они заберут меня домой. Интересно, какой у нас дом? Маленький уютный домик в пригороде? Или небольшая квартирка рядом с метро? Хотя… мужчина выглядел совсем не так, словно мы ютились в одной комнате втроём. Его пиджак был дорогим, хотя и потёртым. А женщина была в мягчайших и дорогих на вид брюках.       Протянув руку, я запустил пальцы в золотистые на неярком солнечном свете пряди женщины, которая отныне стала моей матерью. И улыбнулся мужчине, который стал отцом…       ***       Несколько дней в больнице были наполнены радостью и негой. Родители приходили каждый день и обязательно приносили что-нибудь из моей прошлой жизни. Например, на второй день мама пришла с фотоальбомом и я узнал, что семья богата, но сейчас у нас не слишком весёлые времена: отца уволил с работы начальник, которому не нравилось, что он вечерами спешил домой к жене и ребёнку. Поэтому наш большой дом скоро придётся продать, а маме даже пришлось найти работу. Теперь она — не домохозяйка, любительница шопинга и картинных галерей, а преподаватель в небольшом институте искусств, который закончила. И что теперь мама занимается со студентами, а папа часами просиживает на телефоне, ища новую работу.       О том, почему я оказался в больнице, она мне рассказала почти сразу, хотя отец и был против. Он мрачно смотрел на меня, ловя каждую эмоцию и следя, чтобы она не говорила слишком громко. Оказалось, что я чуть не попал под поезд, когда мы всей семьёй ехали за город. Меня толкнул кто-то из толпы, и я полетел прямо на рельсы. Но, то ли толчок оказался слишком силён, то ли вес слишком маленьким: я пролетел прямо перед поездом и рухнул на соседние рельсы. Так что скорая, которая меня увезла, была уверена, что я выживу. Хотя за мою жизнь и пришлось побороться: я чуть не задохнулся от аллергического шока после того, как мне вкололи успокоительное. Но мама всё это время была рядом и держала меня за руку.       Отец был намного молчаливее мамы. Он мрачно смотрел на меня, но былого радушия уже не проявлял. Мама объяснила это тем, что у него тоже был шок от увиденного и поэтому он пьёт много успокоительного. Так что я успокоился и принялся ждать выписки, чтобы поехать домой. Мне не терпелось посмотреть на дом, о котором мама мне столько рассказывала.       Сидя в такси, я слушал разговор родителей и тихонько млел: мама весело ругала папу за то, что тот не купил цветов и не расставил по всему дому в честь моей выписки. Папа отшучивался тем, что для меня было бы лучше, если бы цветы были сделаны из шоколада. Я улыбался и поддакивал им поочередно. Моя мечта о семье, наконец, исполнилась…       ***       Когда машина остановилась, отец выскочил и быстро распахнул нам дверь, нежно улыбаясь. И мама, впервые за всё время с того момента, как я пришёл в себя, улыбнулась ему в ответ.       Дом был больше, чем на фотографиях. Его массивные стены нависли надо мной, заставляя чувствовать себя маленьким и слабым. И, стоило нам войти, это ощущение усилилось.       -Пойдём, я покажу тебе твою комнату, — мама взяла меня за руку и повела по коридорам, на стенах которых висели портреты и картины, — Смотри, это — дядя Густав, он работал на первом в стране заводе по производству пультов для телевизора. Его друг получил на них патент и они начали своё дело в гараже, продавая устройства за небольшие деньги, чтобы платить за своё образование. А, когда закончили учиться, построили собственное производство. А это — моя сестра Элен, — она указала на портрет тучной дамы, которая выглядела недовольной, — Она всегда была слишком придирчива, и потому отец любил её больше, чем меня. Сейчас она вышла замуж за какого-то французского герцога и уехала к нему. Но открытку с соболезнованиями насчёт твоего случая мы от неё получили. С тридцатью долларами. Скряга. Могла бы хоть на фунты раскошелиться… О, а вот и твоя комната, — она открыла дверь, пропуская меня вперёд. - Обустраивайся тут, мы с папой потом зайдём поцеловать тебя на ночь.       Я прошёл в комнату и с сомнением опустился на большую кровать. Эти стены были для меня слишком украшены. В своей каморке у Дурслей я и представить не мог, что стану обладателем подобного великолепия. Поэтому я упал на кровать и, чувствуя, какая она мягкая, на мгновение даже захотел расплакаться. Потому что, когда сегодня врач сказал, что я могу не дожидаться утра, а уехать домой ещё вечером, я был по-настоящему счастлив…       ***       -Ну что ты мнёшься? — жизнь у Дурслей научила меня прислушиваться к малейшему шороху в ночи, и я сразу узнал этот голос, только раньше он был нежным и чистым, а теперь женщина практически выстреливала слова, — Ты же сам хотел его убить. Это была твоя идея. «Дорогая, нам выплатят страховку, ты сможешь уволиться, а мой шеф с радостью возьмёт меня обратно». А что теперь? Мальчишка жив, мне с трудом удалось избавиться от подозрений. Нас показывают по центральным каналам. И «бедный маленький Джон» — звезда канала для животных. И, плюс к этому, он до сих пор здесь.       -Ты сама хотела ребёнка. Причём тут я?       -Это была наша общая ошибка и из-за этого я теперь должна всю жизнь бороться с лишним весом и презрением семьи. У меня была хорошая жизнь, пока ты не появился.       -Ну так и оставалась бы в своей «хорошей жизни». Я совершенно не виноват, что твой папаша решил оставить состояние твоей сестре, а не единственному внуку. Мы кучу денег тогда потратили, катаясь к ним во Францию, а ты умудрилась всё испортить ещё до того, как я намекнул на завещание.       -Я испортила?! Ты устроил скандал, когда выяснилось, что мы не сможем получить деньги до его совершеннолетия. Теперь мы вообще ничего не получим.       -Мы не могли ждать двенадцать лет, деньги были нужны срочно.       -И что? Тебя всё равно уволили, и, если что случится, мы даже не сможем доказать, что это не мы его убили. Моя мать уверена, что это ты его от злости отравил.       -Я? Чем? Разве что накапал туда её яда.       -Не смей так говорить о моей матери. Она терпела тебя столько же лет, сколько и я. Теперь, когда мы в заднице, ты не имеешь права даже думать о возможности развода. Ты обещал мне сказку, когда делал предложение. Я была беременна и наивна, но память у меня хорошая. И ты выполнишь своё обещание, даже если для этого тебе придётся передушить половину Лондона. Так что иди туда и задуши мальчишку!       -А нет другого способа?       -Другой способ мы уже пробовали. Мальчик выжил. Поэтому сейчас сделай то, что должен и выходи из дома. Нам нужно успеть в театр, чтобы не возникло лишних подозрений…       ***       Когда скрипнула дверь, я вжался в одеяло и постарался отползти на противоположную сторону кровати. И радовался, что всё-таки решился выключить свет. Потому что иначе у меня бы не было выбора. А так я мог сопротивляться. Это худенькое тельце не было привычно к избиениям так, как моё, и никаких планов я не строил. Я вообще не собирался какое-то время выходить на улицы города, наслаждаясь обществом матери и отца. Но судьба сыграла со мной злую шутку: вместо семьи я получил новую смерть и, доверившись женщине, совершил ошибку…