Wake me up

      Утром в свои крепкие объятия меня приняла уже головная боль. Казалось, моя голова вот-вот расколется на два полушария. Я чертыхнулся раз пятнадцать, банально пытаясь подняться, но все попытки оказались тщетны. Когда, наконец, мне удалось присесть, я смог осмотреть место, в котором оказался. Насколько я мог судить, это была небольшая комнатка какого-то дешевого отеля. Сквозь светлые гардины настойчиво пробивался яркий солнечный свет, который бил точно в глаза, заставляя невольно жмуриться. Рядом, на покрытой тонким слоем пыли, тумбочке я нашел литровую бутылку воды, две круглые таблетки и записку с косым неразборчивым почерком.       Записка гласила: "Все, что тебе нужно — на тумбочке, похмелье все-таки еще никто не отменял. Таблетки не ядовитые, простой аспирин. Все твои вещи на месте, можешь проверить. Я не грабитель и не убийца, всего лишь простой бродяга. Номер оплачен, не благодари. P.S: Совет на будущее: тебе не стоит так напиваться. С.С."       Я не мог вспомнить ни лица, ни голоса этого самого «простого бродяги». Мне было немного не по себе от того, что какой-то неизвестный человек спас меня, оплатил номер и даже не убил и не закопал где-нибудь в лесу. Человек не оставил меня валяться в пьяном угаре под ледяным октябрьским дождем и я ему безумно благодарен. Все-таки остались еще на этой земле добрые люди. Пусть даже это был какой-то местный бомж.       Я послушно выпил таблетки и залпом опустошил более половины бутылки воды. Головная боль, словно по волшебству, разумеется, не ушла. Однако жить и соображать уже стало намного и намного легче. Я еще раз огляделся и обнаружил, что все мои вещи действительно лежали на все той же пыльной тумбочке. Телефон, ключи от комнаты в общежитии и мятая двадцатка. Первым делом я решил проверить телефон. Пятнадцать пропущенных вызовов от абонента «мама». Я несколько раз матернулся в голове. Моя мать была довольно милой женщиной, однако стоило хоть чему-нибудь пойти не так, как она видела это у себя в голове, слово «милая» ей уже совсем не подходило. Эта женщина искренне считала, что я, двадцатилетний парень с похмельем, должен звонить ей два раза в неделю, чтобы говорить, что дела у меня «нормально».       Разумеется, я обязательно перезвоню. Когда-нибудь. Не сейчас.       Я встал и потянулся, пытаясь размять ноющие конечности. Этот самый неизвестный добрый бомж еще и раздел меня. Вся моя одежда, до рези в глазах отдающая дешевым порошком, мирно покоилась на сушилке. В одних трусах я подошел к окну и одним движением раздвинул тяжелые засаленные шторы. По комнате расползлась сверкающая дымка утреннего солнца.       Возможно, жизнь не так уж и плоха.       Надо как-то добраться до общежития, благо из него выселяют меня только через неделю. А куда мне идти потом, я даже примерно не представляю. Вернуться к родителям, значило полностью упасть в их глазах. Папа наверняка будет очень зол, а мама будет плакать весь вечер, хотя я честно не понимаю на кой-черт мне нужен диплом лучшего университета Соединенных штатов, если я спокойно могу получить высшее образование в родных краях.       Всю свою жизнь я жил по четкому подробному плану, который когда-то составили мои родители с благородной целью воспитать хорошего успешного человека. Сейчас, я чувствовал себя хоть немного свободным, мне стало намного легче дышать. И это ощущение свободы окрыляло, давало надежду на будущее. Когда каждый день похож на предыдущий, неплохо осознавать, что в ближайшее время все может круто повернуться.       Я оделся и более-менее привел себя в порядок. Закрыл номер и кинул ключ на стойку какому-то не сильно здравомыслящему мужику. Внизу отвратительно воняло дикой смесью перегара, курева и дешевых женских духов. Как можно скорее я выскользнул из этого места и полной грудью вдохнул свежий, чуть морозный утренний воздух.       До общежития я добрался к полудню. Я лишь на долю секунды подумал, как было бы здорово, если сейчас я смог отдохнуть в одиночестве. Но как говорится, мысли материальны. Только жаль, что не в мою пользу. В комнате сидел Рон, мой лучший друг еще со школы, и по совместительству мой сосед. — Боже, Гарри, где ты был всю ночь? — мигом встрепенулся задумчивый до этого парень. — Гулял, — вполне себе честно. — Один гулял? — он недоверчиво изогнул бровь, я кивнул. — Ну и на кой-черт ты гулял один всю ночь? — Почему ты не на учебе? — вопросом на вопрос. Терпеть не могу, когда меня допрашивают. — У меня окно. Гарри, в чем дело? Ты сам не свой последнее время. — Меня отчислили. — Я знаю, но ты же явно рад наконец вырваться из этой клетки. Гарри, я знаю тебя как облупленного, если дело в нас с Гермионой, то так и скажи, — он немного виновато потирает руки, а я начинаю выходить из себя. — Рон, мне наплевать спишь ты с моей подругой или не спишь, просто все сейчас идет наперекосяк, и я не знаю, как к этому относиться, — я выцеживаю слова, пытаясь говорить, как можно спокойнее. — Не знаешь, как относиться? Да от тебя несет, как от ликеро-водочного завода! Гарри, я все-таки твой лучший друг, ты можешь мне доверять! — Отлично, я бухал эту ночь в какой-то неизвестной мне забегаловке, и всю ночь провел около нее под проливным дождем, а потом местный бомж оплатил мне номер в отеле, раздел и уложил меня спать.       Друг округлил глаза и, казалось, хотел даже присвистнуть. — И что ты думаешь делать дальше? Вернешься к родителям? — Я не знаю, Рон, не знаю, — честно сказал я на выдохе. Он встряхнул медно-рыжей головой и посмотрел на меня взглядом, который значит лишь одно — ему больше нечего сказать. Я избавил его от необходимости выжимать из себя глупые темы для глупого разговора и, прихватив пачку сигарет, вышел на балкон.       Курил я нечасто, но много. Мне нравилось чувствовать, как губительный дыб начинает пожирать меня изнутри. Так пусто на душе мне не было еще никогда, ощущение, что все построенное мной за двадцать лет рушится на моих глазах, будто карточный домик, нарастало с каждым днем все больше и больше. Нет, мне не больно и не грустно, просто в душе не осталось ничего, что несло бы хоть какую-нибудь ценность. Пустота.       Пейзаж с балкона открывался непримечательный: здание университета, полупустая площадь, серые высотки, вперемешку с небольшими идентичными друг другу домиками. Люди суетились, как муравьи, бегали по делам, обретали новых друзей, ссорились со старыми, плачут, радовались, злились — жили. А мне вот кажется, словно я лишь ядро, личинка, пусть и разросшаяся до размеров полноценного человека.       На телефоне все те же пятнадцать пропущенных вызовов. Черт. Перезвонить придется, иначе домой я могу уже не возвращаться. Поджигая очередную сигарету я просто наблюдал, как она тлеет, пока телефон разрывают протяжные гудки. Запах по телефону мама не почувствует, а значит все хорошо.       Один звонок, второй. Никто так и не отвечает. Ну что ж, все-таки разгар рабочего дня, все легко можно списать на обычную занятость. Мне же лучше. Откладывать что-то на потом как можно дольше стоит в списке моих привычек прямо под пунктом потребления кислорода.       Выкинув окурок с балкона, я вернулся в комнату и отметил, что Рон уже ушел. Отлично, можно отдохнуть пару часов. Откинувшись на кровать, я провалился в тяжелую дрему.       Когда я проснулся, в комнате стало темно и холодно, как в склепе. За окном смеркалось, а балконную дверь я не закрыл — отсюда ледяной сквозняк и отбивающие ритм зубы. Кроме дикого холода меня потревожили еще и знакомые вибрации мобильника, после сна казавшиеся мне раскатами грома. Я быстро нащупал источник звука под подушкой и нажал на кнопку ответа. И кому я нужен? — Мистер Поттер? — в трубке раздался голос незнакомой мне девушки. — Да? — Я должна сообщить вам кое-что…— ее голос дрожал от плохо скрываемого волнения. — Я слушаю, — сиплым от сна голоса отвечаю я. — Дело в том, что…спецслужбы сделали все, что смогли…так вот, дело в том…- растерянно мямлила она, не в силах сказать что-либо. — Мисс, скажите уже все прямо, не тяните время, — выдохнул я, пытаясь понять раздражен я, или все-таки взволнован тем, что она бедная девушка пытается донести до меня. — В вашем доме был пожар, — едва слышно прошептала диспетчер, — Выживших нет.       Далее я не слышал уже ничего. Кажется, она пролепетала нечто вроде соболезнований и бросила трубку, но мне эти звуки доходили до меня сквозь беспросветную толщу воды.       Испытывали ли вы чувство, когда душа разрывается на мириады осколков? Когда все, что ты строил обрушилось в один раз, когда от внутреннего огня остается лишь куча бесполезного пепла. Когда последняя балка, державшая твое хрупкое строение столько лет, с громким треском ломается, и все падает?       Я долго пытался понять все, что произошло, переварить информацию. Я не понимал, не осознавал. Подумаешь, пожар, мало ли, бывает. Ничего же страшного нет, верно? Спецслужбы приехали, потушили, уехали. Совсем ничего страшного.       Выживших нет. Каких выживших? Так говорят о крупных битвах и сражениях, когда из армии, насчитывающей миллиарды солдат, каждого из которых дома ждет семья, не остается никого. Просто никого. Из-за какой-нибудь глупости, когда два человека, возомнившие себя выше других таких же людей, просто чего-то не поделили. Просто. Все очень просто.       В том доме были отец и мама. Я знаю, они были там. Были. Они были. Не есть, не будут там. А именно были. Мне казалось, я задыхаюсь. Казалось, меня что-то душит, убивает, разъедать все мое естество. Люди, которые думают, что, когда людям грустно, они плачут, рыдают взахлеб, очень глупы и ограничены. Эти чувства намного и намного сложнее. Они душат, перекрывают кислород.       Их больше нет. Нет маминого голоса, нет папиного хриплого смеха, не будет обязательных совместных ужинов по воскресеньям. Нет больше ничего. Тогда почему есть я? Так не должно быть. Они должны были умереть стариками с белыми-белыми волосами, радикулитом и десятками внуков, гостящими в их теплом доме каждое Рождество. Но не так. Слишком быстро. Слишком неправильно.       Слез не было. Была невыносимая боль где-то в левой части грудной клетки, был немой крик отчаяния, но не слезы. Они мертвы, мертвы. Это отдавалось в голове страшным приговором, хоть я все еще на какую-то крохотную долю не верил в это. Я хотел не верить.       Вот это и есть то самое чувство. Меня разрывало на куски, а затем насмешливо собирало воедино снова и снова.       Я курил прямо в комнате, наплевав на все. Потому что насрать мне на то, что Рон будет возмущаться, когда вернется с учебы. Сигарета за сигаретой, я тушил окурки прямо о запястья, чтобы хоть немного почувствовать себя живым. Больно, зараза. А значит жив. Черт возьми, я — жив.       Почему, почему, почему?       Последняя точка в моей истории. Все рассыпалось. Все кончилось. Так почему я остался?       Друг пришел после сигареты, как мне показалось, сотой. Наверно, я в тот момент выглядел настолько жалко, что он даже не стал кричать и сердиться за прожженный ковер и десятки валяющихся окурков. Он что-то говорил, тряс меня за плечо, пытался вызвать хоть какую-то мою реакцию, но все вокруг все плавало в мучительной замедленной съемке. Я даже не знал сколько просидел вот так — с сигаретой, глядя в одну, известную мне одному, точку.       Очнулся, я когда крепкая мужская рука перехватила мою, а по лицу прилетела пощечина. От такого я опешил, но, когда поднял глаза, чтобы рассердиться на незадачливого друга, оказалось, что это был вовсе не Рон. Я встретился взглядом с двумя глазами цвета крепкого до рези в глазах кофе. Прямо передо мной стоял незнакомый мужчина, держал меня за руку, а вторая все еще была поднята после удара. Щека сразу разгорелась огнем. — Нам нужно поговорить, — сказал он знакомым хриплым голосом, который я уже недавно слышал, но отчего-то никак не мог вспомнить где. Он не дал мне ни спросить, ни возмутиться, просто вышел на балкон, хлопнув за собой дверью, давая понять, что этот странный человек хочет странный разговор со мной наедине, без лишних глаз и ушей.       Я смело пошел вслед за ним, все же терять мне уже было нечего, и от этого вся жизнь казалась намного и намного проще.       Мне даже хотелось смеяться. Долго и истерично. Ведь еще недавно все было прекрасно. У меня была девушка, друзья, университет, родители. А что сейчас? Не осталось ничего. — Поттер, — выдохнул он. Мое имя из его уст звучало, как самое грубое в мире ругательство. — Откуда вы знаете мое имя? — Прочитал на твоих документах с утра, — сказал он так, как будто спасал пьяных студентов каждый день. — А, так вы тот бомж. Вы пришли за деньгами? Сейчас я вам отдам, — я говорил тихо, потому что каждое слово тревожило ту груду снарядов, что по ощущениям покоилась рядом с моим сердцем. Я отправился за бумажником, но он схватил меня за предплечье, не давая это сделать. — Мне не нужны твои деньги, — презрительно фыркнул он, словно я кусок дерьма ему предлагал. — Ты в опасности, за тобой следят. — Что? — я начал переживать за его психическое здоровье. — Что за бред? Кому я нужен? — Думаешь, двое взрослых адекватных людей могут просто взять и сгореть заживо в двухэтажном доме средь бела дня? Сейчас не время страдать, включай голову. Я думал ты умнее.       Он знает о моих родителях? Какого черта он знает о них? Неожиданно для себя я чертовски разозлился от одного лишь упоминания. Да кто он такой, что знает все обо мне, и даже больше, чем знаю я сам! — Здесь замешаны другие люди, и они доберутся и до тебя. Это лишь дело времени. Оставаться здесь небезопасно.       Он говорил быстро и раздраженно, будто объясняя что-то ребенку. Я не вникал в его слова, улавливал лишь набор букв, не понимая весь смысл. Все происходящее казалось мне каким-то ужасно глупым сном. И наверное сейчас я должен проснуться. — Кто вы такой? — меня интересовал лишь один вопрос. — Мое имя Северус Снейп. Я бродяга, странник — называй как хочешь, хоть бомжом. Это не главное. — Откуда вы все это знаете? Почему я вообще должен вам верить? — я чертовски злился. — Выбор твой: либо сейчас довериться и пойти со мной, либо через пару дней схлопотать пулю в лоб. У меня нет ни времени, ни желания нянчиться с ребенком вроде тебя, но, к сожалению, моя задача — обеспечить твою безопасность. — Как вы вообще можете быть со мной связаны?! Что вообще происходит?! — мой голос сорвался на крик.       Он закатил глаза, мысленно перебирая всевозможные ругательства, было заметно, что мое общество абсолютно его не радовало, что в прочем было взаимно. — Тебе не надо мне верить, твоя задача выбрать. Я спрошу последний раз. Ты пойдешь со мной или предпочтешь умереть молодым?       И самым страшным было то, что я не знал ответа на этот вопрос.