Нежнее шёлка

Её губы. Моя шея. Спёртый воздух между ключицами и звёзды на кончиках пальцев. Я чувствую, что где-то под рёбрами толпится стая мотыльков. И все они разноцветные, словно кто-то разлил радугу им на крылышки. Мы стоим посреди берега, как мне кажется, а, может, и вовсе — на краю мира. Я слышу блюзы русалок, покоряющих ночные просторы, и она тоже их слышит. Наши касательные, наконец, встречаются. Её губы такие сочные, будто откусываешь спелый нектарин; и вниз по подбородку, вдоль шеи, течёт сок ароматным коралловым ручейком, цепляясь за родинки.  — Мне надо идти, — резко говорит Хаён, отстраняясь от моего лица, и посматривает наверх. Мне хочется верить, что смотрит она на остроконечные звёзды или на изгиб песчано-серебристой Луны, а не на того, чьи плечи обхватывают объятиями пол горизонта с высоты моста. — Уже так поздно.  — Ночь только началась. Прямо сейчас, что-то во мне говорит: «Стой, держи эту девушку крепко, как только можешь. Потому что светодиодные огоньки в её пурпурной душе всё ещё горят для тебя!» О рассматривает моё лицо и взглядом, словно акварельными мазками, рисует картину. Сначала обводит вмятинку на подбородке, затем, по-хозяйски, приступает к глазам. И всё вокруг будто помогает мне удержать её, сохранить эту девушку подольше рядом с собой. Я не эгоист и не собственник, просто какая-то ночь должна же стать самой счастливой ночью в моей жизни?  — Прости, — говорит она и отводит прядь янтарного локона за ухо. — Прости, я слишком часто тебя обманываю. Хаён проводит подушечкой большого пальца по моим губам и на секунду замирает. Её пальчик очерчивает млечный путь на моих скулах, затем проходится по бровям, медленно и еле уловимо ощущаясь на коже. Она игралась со мной, проверяя на прочность, и только дурак позволил бы ей это делать. И видимо, чёрт возьми, я — дурак.  — Когда ты пригласила меня сюда, я думал, что будет нечто грандиозное. Что-то, что отличает тебя от других, — начал я, продолжая держать девичье тело в своих объятиях. — Думал, может, ты окажешься уличной бандиткой или наоборот — супер-героиней. Но, как оказалось, ты просто хорошо целуешься, вот и всё волшебство.  — Выходит, я хорошо целуюсь? — Хаён оголяет свою улыбку, но я чувствую, будто она оголяет мою душу. Почему её улыбка так дьявольски хороша, а смех так адски заразителен? — Я пригласила тебя сюда, потому что захотела. Потому что подумала «о, этот парень особенный».  — Особенный?  — Ну, конечно, — иронично стукнув себя по лбу, выкрикнула Хаён. — Посмотри на это небо, оно всегда по-особенному особенное. И знаешь чем? — я отрицательно замотал головой, и принялся ждать, словно сейчас эта девушка расскажет мне тайну Вселенной, про которую в будущем, язык откуси, никому нельзя говорить. — Если я смотрю на небо, то не думаю сразу «бог ты мой, оно такое бесконечное, что можно утонуть», наоборот, я думаю «ах, та девушка по другую сторону улицы была так похожа на мою бывшую лучшую подругу» или «если снять комнату на крыше, это обойдется дешевле, чем поселится в общежитии?», «может, красный вельветовый комбинезон подходил больше моему цветотипу кожи, чем тот фиолетовый топ, что я купила на распродаже вчера?». Я думаю обо всём, что меня заботит, что должно заставлять меня грустить или радоваться, но не чувствую ни грусти, ни радости. Я просто закидываю голову вверх и мне свободно. Потому, что небо — лучший антидепрессант. А сейчас, я смотрю вниз и вижу тебя, и эмоции те же. Понимаешь, как-то по-особенному дышится.  — Так тебе по-особенному дышится рядом со мной?  — Ну, я просто сравниваю тебя с вечерним сеульским небом, — у Хаён вдруг перехватило дыхание от переизбытка слов и, сделав секундную паузу, она продолжила. — Ведь когда смотришь на то, что нравится, разве не становится легче? Я мысленно согласился с О и глубоко вдохнул вечерний воздух, что лёгкие на мгновение сводит ознобом. Хаён оказалась из тех девушек, к которым сразу не прикипаешь особой любовью. Вот они живут по-соседству, смотрят на голубое небо, думают о чем-то своём (лишний раз даже не глянут в твою сторону). Их волосы пропитаны антарктидными льдами и тропическим дождём. А на губах всегда такая загадочная улыбка, словно они заинтересованы в тебе и считают самым отстойным дном одновременно. Но в один прекрасный день ваши взгляды становятся на один уровень. Тогда, между янтарным блеском и своим отражением в её глазах, ты не прочитаешь фразочку типа: «разобьёшь мне сердце — разобью тебе голову», как мог бы представить раньше. Её взгляд разбудит приятный холодок по твоей коже и ничего не потребует взамен. И я вдруг понял, Хаён оказалась из тех девушек, к которым сразу не прикипаешь особой любовью, зато потом они нравятся всё больше и больше.

***

Шумное утро понедельника слышится из окна, где голоса студентов сливаются с пением птиц. Юна сидит на подоконнике и вертит в руках кубик Рубика. Её белоснежные гольфы подвернуты до икр, а серое платье еле прикрывает коленки. Китайские лампы, благополучно перевешенные на карниз, вертятся от ветра с улицы и укрывают оранжевым цветом аудиторию. Если заходить сюда пару раз в неделю, то глаза уже не рябят от кучи хлама по разным углам комнаты, а приторный запах сырости кажется приятным. До сумасшествия приятным. Я сижу напротив Юны, упираясь спиной о холодную стену и перебираю журнальные вырезки. На глаза попадаются фотографии знаменитостей, гороскопы, а иногда обычные печатные тексты с кучей подчеркиваний, оставленных О Хаён. — Розовый фломастер, если настроение плохое, — говорит Юна, продолжая крутить в руках игрушку. — Чёрный, если идёт дождь и жизнь прекрасна, — короткие пряди её шоколадных волос свисают до мочек ушей и игриво завиваются на концах мелкими колечками. Пробежавшись взглядом по листу А4, я мысленно улыбаюсь и замечаю пару сотен чёрных подчеркиваний, из-за которых почти не видно текста. Будто О всегда выжидала пасмурные дни, чтобы своим любимым фломастером выборочно провести горизонтальные жирные линии под буквами и облегченно вздохнуть. — Это в её стиле, — неожиданно вырывается у меня изо рта, и я моментально одергиваю себя за неумение промолчать. Юна, кажется, пропустила эти слова сквозь уши. Но лишь на секунду я заметил, что девушка искоса глянула в мою сторону, а затем снова увлеклась кубиком. Нет ни единого объяснения, почему я сижу здесь и читаю всякую не интересующую меня ерунду. Просто пару дней назад, под открытым небом О сказала мне «до понедельника», и я подумал, что не проживу так долго. Словно это значило: «до понедельника, когда ты поймаешь западный ветер и он расскажет тебе про далёкую Атлантиду»; «до понедельника, когда ты найдешь короля светлячков и принесешь мне его в медовой банке». «До понедельника, когда мне уже станет не до тебя, и шероховатые руки другого парня будут гладить мою спину, нащупывая двадцать пятый позвонок, которого нет». Тогда она выскользнула из моих рук, коснулась ногами береговой гальки и, ничего не сказав, убежала вверх по ступенькам. Я отвернулся лицом к реке, рассматриваю черничную воду, где звёзды повисли осколками хрусталей. Было тяжело видеть, как Хаён подбегает к Джонни, берёт его за руку, цепляется своей улыбкой за его губы, и они просто смотрят друг на друга, ничего не говоря. Мне тяжело, и отрицать это было бы глупо. Она притащила меня на этот берег посреди ночи, наговорила отсебятины, навлекла тысяча и одну новую загадку о девочке-по-имени-О-Хаён и быстро сбежала, как только дело коснулось чего-то, что могло бы разрушить её репутацию.

***

Прошло около часа или двух, я монотонно листал журнальные листы, затем перешёл на книги. Хаён много читала, даже слишком. В каждой главе было пять или шесть страничек, где девушка сама добавляла или убирала нужные строки. Я обнимал глазами зачёркнутые слова, будто роясь в её душе. — Что-то он задерживается сегодня, — тихий голос Юны вырывает меня из собственных мыслей. Девушка неотрывно рассматривает улицу за окном, закусывая поочерёдно то нижнюю, то верхнюю губу. — Что там? — лениво спрашиваю я и поднимаюсь со стула. Солнце такое яркое, что слепит глаза и приходится защищать широкой мужской ладонью своё лицо. — Это Хаён? — О сидит на траве, около моего знаменитого дуба, листая томик какой-то книги и посматривает на большие железные ворота. — Ждёт уже битый час, где его черти носят? — Опять Джонни? — я бью по подоконнику с такой силой, что Юна передергивается, поправляя край своего платья. — Так этого красавчика зовут Джонни, — мечтательно произносит девушка. — Послушай, а ты не знаешь… Нет. Я уже ничего не знал, когда выбегал на огромной скорости из аудитории, успев подхватить по дороге портфель, и чуть не упал, спускаясь по лестнице на первый этаж. Это уже не было игрой, как в детстве. Это не было игрой с обычной девчонкой из параллельного класса. Эта оказалось лотереей. Когда-то Чанёль рассказывал мне про неё: «Чтобы победить — нужно участвовать. Западать на каждую встречную из поля зрения — словно покупать кучу дешевых лотерейных билетов. Ты никогда не знаешь, что, может, в один прекрасный день, один из этих билетов действительно окупиться. Случится джек-пот, парень! И эта девушка должна стать только твоей». «Она должна стать только моей!» с этой мыслью я вылетел из кампуса, набегу поправляя оправу очков. Ветер хлестал мне в лицо горячими волнами и беспощадно ерошил причёску. Хаён сидела в тени дуба, обхватив руками коленки. Её волосы были закручены на макушке в тугую гульку, а несколько прядей развевались по воздуху, напоминая огоньки. Я вдруг очень обрадовался, что О сидела ко мне спиной. Полупрозрачная изумрудная блузка безупречно подходила цветовой гамме её силуэта и оголяла очертания позвоночника. Я всегда избегал её взгляда, словно она не была мне интересна. Но проходили дни, и я увидел, насколько Хаён отличается от других. Нет ни одной девушки с такой же ровной осанкой, покатыми худенькими плечами и тонкими запястьями, усыпанными родинками. Оглядываясь по сторонам, я вдруг понял, что сорвал куш. — Почему ты сидишь здесь, если в клубе работы по горло и выше? — мой голос дрожит из-за сбившегося дыхания. — Почему ты до сих пор не отдал мне интервью Пак Чанёля? — О чём книга? — я усаживаясь рядом с ней на траву, быстро переведя тему разговора. Между нами сотни миллиметров, которые хотелось сломать, сотни вопросов, которые нуждались в ответах, сотни недосказанных фраз и взглядов. Сотни-тысячи-миллионы… — Про девушку, которая совершила самоубийство из-за любви, — как-то вяло произнесла О, переворачивая шершавую страницу книги. — Ты любишь драмы? — Я люблю цветы, которые мне никто никогда не дарил. — И что это значит? — Это значит, мне никто никогда не дарил цветы. Вдалеке зарычал гул мотора, разрывая воздух шумным криком. Хаён резко выпрямила спину и начала прятать в сумку книгу. Мимо проходят две длинноногие девушки, с которыми я когда-то танцевал ночи напролёт. Их имён я не помню, а может, вовсе не знал. Они смотрят на нас, перешёптываясь. Конечно же, ни одна из них не узнала во мне того парня, в кожаной куртке с подведённым нижним веком и с острой улыбкой на лице. Я радовался, что ностальгия о прошлой жизни, трёх недельной давности, совсем меня не пленила. Будто кто-то открыл мне глаза, встряхнул за плечи и крикнул «живи, чёрт возьми, а не выживай». И это был не просто кто-то, это была Хаён. Джонни слез с мотоцикла около высоких ворот, собирая громкие вздохи фанаток, проходивших мимо. Он смотрел куда-то вдаль, выискивая О в огромных университетских окнах. Обычно она сидела где-то на широком подоконнике, листая плейлист в своём телефоне или записывая что-то в блокнот. Но сейчас девушка была рядом со мной, и шанс упускать не хотелось. Хаён грустно смотрела на силуэт парня, долго не решаясь подняться с земли. Я осторожно взял её холодную ладошку в свои руки, от чего та вздрогнула. — Нам надо спешить, пока не приехала милиция, — медленно говорю я, чтобы не спугнуть. — Что? — Я хочу украсть тебя, поэтому поторопись, — её глаза вдруг заблестели таким цветом, которого не существует. Мы быстро поднялись с земли, когда голос Джонни уже кричал её имя. Казалось, время остановилось, запечатлив нас в этом моменте. Оставить Хаён с ним, будто никогда её и не знал — это, как видеть море с берега, но не разу со скал.