Нежнее шёлка

Так бывает, что иногда ты можешь влюбится в незнакомого тебе человека, увидев его невзначай в метро, на улице, в месте, где ты учишься или работаешь. Тебе захочется узнать, почему он/она так улыбается сегодня, почему у него/неё такие опухшие глаза или румянец на щеках. Узнать про любимые книги, фильмы, друзей, семью, её любимые духи или его любимую марку машины. Но всё, что ты можешь, это только набраться смелости и посмотреть в глаза человеку, который забудет тебя в ближайшие пару секунд. Обогнав заброшенное высотное здание и пробравшись сквозь высокие заросли диких цветов, я, наконец, услышал громкие голоса людей и запах палённой резины. Хаён крепко держала меня за руку и старалась не подавать признаки волнения, но, чем сильнее гудели моторы машин, тем беспокойнее становились её движения. Гоночный трек был не на шутку огромным, с десятками спортивных машин и мотоциклов, с баром под открытым небом и толпой орущих людей. На фоне серебристых подцветок, режущих мои глаза, и сигаретного дыма, который словно туман укрывал всю территорию, я еле сумел спустится с крутого обрыва и встать родными ногами на землю. — Чего ты молчишь? Не впечатлен? — девушка отпускает мою руку и оголяет лисичью улыбку. — У того парня куртка на распашку, прямо на голое тело! — от неожиданного вопроса, я выкрикиваю какую-то чушь и тут же замолкаю. — Всё нормально, главное, чтобы душа не на распашку. Мы подходим к кольцу дороги от куда начинается старт следующей гонки. Участники проверяют мотоциклы, зрители делают ставки, раскидываясь деньгами, так, что некоторые купюры подлетают в воздух. О резко тормозит и я неосторожно врезаюсь в её спину. Но стоит мне последовать за её взглядом, я буквально сдерживаю своё удивление, чтобы не ляпнуть лишнего. В нескольких метрах от нас, прямо у старта, на черном Мустанге, сидит Джонни. Его оранжевая бандана повязана вокруг головы, а чёлка уложена назад. Он болтает с какой-то девушкой (явно проигрывающей по красоте Хаён) ярко жестикулирует руками и улыбается. У меня язык прилипает к нёбу и совсем не хочется умничать о том, что как я и думал: Джонни всё-таки козёл! Выходит, он соврал Хаён, что не ходит на гонки, что он в чёрном списке Альянса и его на пушечный выстрел не подпустят к треку. Как он собирался вернуть всё назад, если давно уже на чужой стороне? — Ты куда? — выкрикиваю Хаён, когда та уже сорвалась с места. Я бегу за ней, останавливаясь у старта, в зрительной зоне, и замечаю, как обменявшись парой фраз с одним из мотоциклистом, девушка меняется с ним местами и садится на водительское место, одевая матовый серебристый шлем. Рядом, под номером 3, красуется знакомый мне вишневый мотоцикл Тэхёна, на котором мы катались с О. Видимо, его то и проиграли ребята. Ведущий гонки объявляет о скором старте и все участники становятся в одну линию, в том числе и Джонни. На дорогу выходит высокая блондинка, виляя бёдрами в разные стороны, начинается отсчет 3-2-1 и её рука поднимает флажок «старта». В тот момент кисельно-густая ночь взрывается шумом моторов, и я вижу, как белый мотоцикл О стартует первым, лидируя пару минут. Девушка идёт впритык с мотоциклами 1 и 5, дорога становится уже и ведёт далеко вперед, так, что я могу видеть всего лишь чёрные точки на горизонте. Огромный экран, висящий рядом со стартом, начинает транслировать прямое подключение и по итогам последних 10 минут на финишную прямую выходят три лидирующие номера: 2, это была Хаён, 5 и 10 был номер Джонни. Зрители начинаю вопить ещё громче, и кто-то замечает, что среди участников присутствует не только парни. — Разве девушкам разрешено принимать участие в гонках? — спросил меня высокий незнакомец. Я неохотно пожал плечами, поправил оправу очков и снова поднял глаза на табло. — Серьёзно, это новенькая так хороша, она не разу не нарушила правила, но всё равно ведёт одной из первых. И стоило парню сказать эту фразу, как я вижу, что Хаён, идя параллельно с мотоциклом Джонни, резко обгоняет его и тем самым загораживает собой дорогу. Его чёрный Мустанг рычит и выезжает за черту гоночной дороги, тем самым мотоцикл под номером 10 автоматически выбывает из игры. Девушке этот трюк стоил первого места, но за считанные секунды приехав второй, она тут же спрыгивает с мотоцикла. Я бегу в её сторону, пока огромная толпа зрителей пробирается к победителю. О скидывает с себя шлем и я закрываю её лицо кожаной курткой Чонгука. Несколько раз обернувшись по сторонам, я вижу как Джонни подъезжает к финишу, в панике кидая на землю шлем и перчатки, его губы шепотом очерчивают имя Хаён. Впереди стоят несколько гаражей с запасными машинами и мотоциклами. Мы бежим в ту сторону и прячемся прямо за ними, за железными широкими перекладинами, под навесом, где лежат инструменты и шланги с водой. — Ты в норме? — задаю я глупый вопрос, потому, что по глазам О и так всё было понятно. — Мне будто нанесли 400 ножевых прямо в грудь, а потом заставили танцевать чечётку, — девушка со скрипом сползает вдоль вертикальной поверхности и закидывает голову (так, что я смотрю на неё сверху вниз). — Разве должно быть так больно? Почему всё идёт не по плану. — Что именно? — Я пришла сюда, чтобы найти главного из Альянса, но я даже не знаю, как он выглядит. Я пришла, чтобы показать ему юридический кодекс, где государством Кореи запрещно проведение уличных гонок за деньги. Я пришла, уверенная, что сделаю всё наилучшим образом и прениприменно похвастаюсь Джо о своих подвигах. Какая же я дура! — Хочешь сказать, ты собиралась запугать какого-то мафиози юридическим кодексом и при этом остаться в живых? — девушка несколько раз кивнула мне головой. — Действительно, ты полная дурочка. — Когда я смотрела на Джо во время старта, когда осознала, что потеряла его, я поняла, что по-прежнему вижу ту маленькую девочку, смотрящую мне в ответ. Маленького роста, с разодранными коленками и летающую в облаках. Она обдумывает свои слова, но никогда не произносит их вслух. Она слишком застенчивая, чтобы засмеяться в голос, слишком тихая, чтобы её заметили. О ней всегда говорят « та, что с рыжими волосами». Эта маленькая девочка по-прежнему живёт в моём теле. Она поселилась в левой части моей груди, она опирается на мои лёгкие, когда я не могу дышать. Она колотит по моему сердцу, когда понимает, что он уходит. Она здесь и никогда не уйдёт. Эта напуганная маленькая девочка здесь, чтобы остаться во мне, ради него, ради Джонни. Потому, что он приручил её, потому, что он, он… — Хаён закрывает глаза и по её щекам начинают струиться горячие слёзы. Я опускаюсь на корточки и приподнимаю пальцем её подбородок. — Ты уже взрослая, О Хаён. И есть такие дыры внутри нас, который мы могли бы заполнить цементом. Но мы всегда будем истекать кровью. Это человеческая натура. Позволь себе истекать кровью. Потому, что ты единственный бог, который тебе нужен. Ты единственный бог, в котором ты будешь нуждаться. Тебе не нужен кто-то, кто будет смирить твою внутреннюю маленькую девочку, и говорить ей, когда стоит замолчать, а когда выставить свой вердикт. Ты не должна бояться потерять его, пожалуйста. Бойся не разглядеть того, кто действительно дорожит тобой, — я перевёл дыхание и большим пальцем вытер её последнюю скатившуюся слезу. — И наконец-таки, перестань плакать. Медленно приблизившись и не сводя взгляда с её фисташковых глаз, я касаюсь губами губ Хаён, тягучих словно мёд, горьких, сладких и соленных одновременно. Теплота её кожи дороже всех поцелуев, собранных мною за последние двадцать лет. Оправа металлических очков спадает ниже моей переносице и ударяется о кончик носа девушки. Проходит меньше пяти секунд и в попытке поймать немного воздуха для легких, я отстраняюсь назад. — Лучше уйти от сюда, пока нас не убили. — Да-да, — медленно поднявшись по железной балке, О расправила юбку и подняла на меня глаза. — У тебя очень мягкие губы. — Мягкие? Да они чертовски кашемировые! — засмеялась девушка, снова поведясь на мой образ ботаника-дурочка.

***

Столик за котором сидели Нана и Чонгук находился на втором этаже кафе, прямо на крыше. Мы придвинули пару свободных стульев и уселись рядом. Никто не пытался первым начать разговор. В течение пяти минут Нана пристально смотрела на О, пока та рассматривала меню. На губах Чонгука поблескивала корочка соли и специй, а за щекой была последняя куриная ножка. — Тебе определенно надо сменить свой имидж, — начал парень, — хочешь, стану твоим стилистом? — Ты это мне? — спрашиваю я, вскидывая бровь. Все моментально уставились на меня, и я резко вспоминаю во что одет и кого сейчас играю. — Мне нравится его самоуверенность, — говорит О и снова утыкается в меню. — А мне нравится вечерний Сеул и звёздное небо, давай сделаем пару фоточек? Чонгук хватает девушку за руку, выходя из-за стола, и ведёт в конец зала, украшенного шариками гирлянды. За столом остаюсь я и Нана, зал пустой, негромкая музыка летает по ветру, бархатный запах вечерних фиалок наполняет мои лёгкие, но сердце чувствует тревогу. — Как всё прошло? — девушка подпирает рукой щеку и любопытно заглядывает в мои глаза. — Ничего особенного, думаю, Хаён сама всё расскажет. — Она не станет ничего говорить, — разочаровавшись, брюнетка выпила залпом бутылку воды и посмотрела в сторону О. Чонгук не переставая делал кадры смеющейся девушки, показывая забавные рожицы. Когда я смотрел на этих двоих, внутри становилось тепло. — Она была скрытной, одинокой и загадочной. Её ничего не интересовало, кроме голубого неба и звёзд. Люди думали, что знают её, но это было не так. Она не заботилась ни о чём, не позволяла никому сближаться с ней, но всех только больше тянуло в её сторону, — Нана сделала паузу, чтобы посмотреть на меня и убедится в моей заинтересованности. — Это было до того, как она встретила его. — Джонни? — Именно. Они жили между 8 и 9 домами, в подъезде с приторно розовой шпаклевкой. Когда 12-летняя Хаён переехала в Сеул, то первым, кого она встретила, был высокий 16-летний мальчик, с широкой улыбкой и ломаным английским акцентом. Наверное, он показался ей особенным, я не знаю, как это объяснить. Иногда Хаён жаловалась на него и даже ругалась, но тайно, она любила его внимание, которое он дарил ей. Он ни на шаг не отступал от неё, познакомил с нами, пристрастил к мотоциклам и наконец-таки она сдалась. Она наконец-таки впустила его, открылась ему, рассказала свою маленькую историю. Единственному, кому она подарила себя и который, в итоге, разрушил её. — И что это значит? — Вроде носишь очки, а совсем не разбираешься в жизни, — постукивая дном стакана по столу, Нана лениво улыбнулась. — Хаён полюбила его, а он её — нет. Мне кажется, я услышал треск собственных рёбер. Почему говорят, что разбивается только сердце? Хотя, на самом деле, во мне будто позвоночника больше нет, а миллионы мелких осколков. Я смотрел на О, и на то, как она улыбалась, разглядывая фото. Я успокаивал себя, что она всего лишь полюбила его, давно полюбила, и хуже уже быть не может. — Поэтому я удивилась, когда увидела тебя. — Что не так с моим внешним видом? Ах, или дело опять в этих чёртовых очках? — Ты не её тип, и она довольно холодна с тобой. — Она может и холодна, но снег часто покрывает вулканы. — Ты не умеешь читать девушек, тем более таких, как Хаён, — Нана пригнулась к столу и прошептала мне в лицо, её клубничное дыхание било мне в нос. — Открою тебе секрет: каждый новый месяц года, эта девушка встречается с каким-нибудь сладким красавчиком — один краше предыдущего, они так быстро сменяют друг друга, что я даже не успеваю запоминать их лица и имена. И всё это ради Джонни. Но он пуленепробиваемый, словно из железа и суть в том… — Подожди, что ты сказала? Зачем ей столько парней, что она с ними делает? — Она использовала их, чтобы тому, кого она любит, было больно. Чтобы на виду у Джонни обнимать кого-то или целовать, делать вид, что она счастлива без него. Но он всё время поддерживает её, как брат, беспокоящийся за сестру. Грустная история. Я не понимал, что происходит, будто мир, всегда вращающийся по своей оси, в один момент перевернулся и стукнул меня чем-то тяжелым по голове. То есть образ другого О Сехуна был тоже чем-то, что она использовала для ревности Джонни? — Чего ты молчишь? Я задела твоё сердце? Что ж, надеюсь, ты справишься, — её улыбка изогнулась в форме полумесяца. У меня не осталось сил сидеть здесь и смотреть в лицо кому-либо. Поэтому я быстро вышел из-за стола, не попрощавшись, и слетел по ступенькам вниз. Я не помню, как дошёл до Тихого бара, который был сегодня закрыт. Как с треском открыл дверь и прошёл по залу прямо к барной стойке, прокричав что-то вроде: «Эй, ты, наверху, какого хрена?». Кай и Чанёль уже сидели там, играя в преферанс, и я точно знал, что Пак проигрывает со счетом 1:100, но я не мог знать, что сам окажусь сегодня в дураках. — Тебе пчёлы покусали? Что с лицом? — засмеялся Чан и тут же замолчал, когда я громко выругнулся на него и лег на столешницу. — Господи, Хёнвон, подай ему виски. У парня любовный кризис, — голос Кая был последним, что я услышал в этот день.