Путь смирения

***

Белый свет. Он заполонял всё пространство и слепил своей яркостью. Я не понимал, что происходит. Перед глазами стали проноситься какие-то обрывки, словно кинолента. Удары мечей и душераздирающий крик оглушили меня. Они звучали в моей голове, заставляя схватиться за неё и упасть на колени. — Пожалуйста, прекратите эту пытку! — взмолился я, схватившись за волосы. — Прошу! — внезапно всё стихло. Тишина. Одна лишь тишина и больше ничего или же... — Гэндзи, сын... — я не поверил своим ушам. — Этого не может быть... — обернувшись, я увидел отца. Он выглядел точно так же, как и в день своей смерти. Жгучие слёзы брызнули из моих глаз и скатились по щекам. — Но как... как это возможно... — я непонимающе смотрел на отца. — Это же всё не по-настоящему? Это просто сон? Отец обнял меня и посмотрел в глаза: — Это не так важно. Разве это не возможность, чтобы ты раскаялся? Слёзы разом высохли с моих щёк от ярости, охватившей меня: — Возможность раскаяться? Что ты несёшь, я бел и пушист, как пасхальный кролик! — Но ваша перепалка с Хандзо… Меня словно молния поразила. Весь пазл тут же сложился в моей голове: ночь перед отъездом, неудачная попытка убедить меня остаться, а потом… Хандзо попытался меня убить… или… — Я мёртв?! — вместо всепоглощающей ярости меня окутал страх. Страх, от которого тело бросило в дрожь, страх, взявший верх надо мной, я больше не мог ни о чём другом думать. Всю свою жизнь я жил и не мыслил о завтрашнем дне, как говорится: «Жил одним днём». Это я во всём виноват. Только я. Если бы не моя гордость и эгоизм, то ничего бы не было, если бы можно было что-то… стоп. Чёрт возьми, почему я сейчас чувствовал свою вину в случившемся? Я противоречил своим убеждениям. Нет, чушь! Ни в чём я не виноват. Я всего лишь жил так, как этого хотел. Но мой внутренний голос упрямо твердил, что я виновен. — Да что со мной не так?! — резко вскрикнул я. — Почему? Почему я чувствую грех Хандзо на своей душе?! — Успокойся, сын. Твой дух дракона сломлен, ты утратил гармонию с самим собой. Ты воспротивился традициям предков, и они сокрушили тебя. Слова отца звучали бредово. Внутренняя гармония, гнев предков - мой отец и после смерти такого бы не сказал. Он был далёк от духовной жизни, в отличие от моего дедушки. Дедушка с детства пытался приобщить нас к этому с братом, но мы сразу же убегали, когда выпивали «чай для открытия чакр», съедая все булочки с корицей. Возможно, зря я недооценивал важность духовного аспекта жизни. Я перестал рассматривать свои сандалии, с трудом поднимая глаза на отца, я столкнулся с его взглядом. Он был точь-в-точь, как у Хандзо. С такими же глазами цвета тёмного дуба. По телу прошлась снежная лавина от болезненного воспоминания той роковой ночи у замка. Снова и снова я ощущал ту боль. Боль, пожирающую тебя изнутри. Вспоминать это, как пребывать в своём личном аду. Взгляд отца был слишком пристальным, я не смог больше молчать: — Зачем ты говоришь мне о внутреннем духе? Ты же никогда не верил в подобную чушь. — Зато в эту самую чушь всегда верил я, — ещё один врезавшийся в память голос раздался где-то вдалеке. А затем послышались приближающиеся шаги. Из белого света появился дедушка в кристально-белом кимоно. Его лицо осталось неизменным, всё такое же доброе с лучистыми морщинами. Как же я хочу вернуть то время... — Здравствуй, Гэндзи. — Здравствуй, дедушка, — я сложил руки и поклонился ему. — Что за вздор? Сейчас не то время для поклонов, — я немного опешил, а дедушка обнял меня. На миг мне показалось, будто мой личный ад превратился в рай. Я вновь ощутил то, чего мне так не хватало — любовь. Свою мать я не очень хорошо помнил. Она умерла, когда мне было пять. Единственное, что я запомнил — янтарные глаза, шоколадные локоны и широкую лучезарную улыбку на всех семейных фото и портретах. Однако любовь близких творит чудеса. Я забыл обо всём на свете, просто наслаждаясь моментом. — Гэндзи, ты должен остановить своё внутреннее противостояние, — голос дедушки заставил меня вернуться из забытья. — Но как? Отец протянул мне свой меч: — Через искупление. Ты должен принести жертву предкам, чтобы искупить свой невыполненный долг перед ними! И снова я не поверил собственным ушам. Самые близкие и родные люди хотят, чтобы я убил себя... — Но ведь я и так уже мёртв, — заявил я. — Твоё тело умерло, но твоя душа по-прежнему жива, именно она должна стать жертвой. Я промолчал. — Это совсем не больно, ты не почувствуешь той боли, которую принёс тебе брат. — Сделай это, и всё закончится. Я смотрел на меч в своих руках, достав его из ножен, увидел своё отражение на лезвии. Как же жалко я выглядел. Мне было отвратительно видеть себя таким. Я был похож на щенка, потерявшегося на лужайке. Может, так будет лучше? В любом случае я уже мёртв, и мне нечего терять. Обхватив рукоять двумя руками, я сделал глубокий вдох: «Перед смертью не надышишься... ах, да». Всё-таки было как-то нелепо убивать самого себя, а внутри так и отдавалось эхом «трус». — Закончи это наконец, Гэндзи! — в унисон вскрикнули отец и дедушка. Я сделал последний свой вздох, замахнулся мечом и остановился буквально в паре миллиметрах от своей груди. — Не сдавайся, борись с этим! — надрывный всхлип оглушительной волной раздался сверху. Этот голос казался мне до боли знаком, но я не знал кому он принадлежал. — Нет, не смей! Он должен сделать это! — Просто возьми мою руку, сынок... — меня буквально парализовало. — Мама... — белый свет стал рассеиваться, словно тяжёлые тучи под силой солнечных лучей. Я отбросил злополучный меч, протягивая руку матери. — Ты смог, Гэндзи, ты выбрался, — маму душили слезы, отчего янтарные глаза опухли, шоколадные локоны слиплись, а на лучезарную улыбку не было даже и намёка. — Мам, я прошу тебя, улыбнись, — большим пальцем руки я вытер слёзы с её щёк. Она одарила меня болезненной улыбкой, затем поцеловала в лоб. На моём лице застыло выражение умиротворения. Материнскую любовь не в силах никто заменить. Издалека слышалась какая-то суетливая болтовня и возня. Эти звуки всё становились отчётливее и отчётливее. Я даже мог расслышать обрывки фраз: — Доктор Циглер, как он? Вы... смогли? — Да, вы вовремя привезли его, я смогла спасти его из лап смерти.