"Реки и дороги Бен-Хедерина"

      — Ты ведь не собираешься вправду их послушать? — нудела Кейтилин, пока они шли к деревне. — Тилли, они убили Имбиря и не только. Ты же не будешь слушаться убийц нашего лучшего друга?       — Как же ты меня достала, — закатила глаза Тилли. Она совсем не врала: за последний час Кейтилин успела всю душу из девочки вытрясти своим бесконечным нытьём. — Не знаю. Вряд ли. Но не знаю.       — Что значит «не знаю»? Так делать нельзя, Тилли!       — Ну, а что ты предлагаешь?       — Спасти его, конечно! Наверняка они украли этого бедного мальчика…       — Этот бедный мальчик хотел забрать мои глаза в обмен на помощь, — огрызнулась Тилли. — И я думаю, туда ему и дорога.       — Тилли, — Кейтилин хотела остановиться и посмотреть прямо в глаза подруги, но та шла далеко впереди, и Кейтилин, увязая в грязи по щиколотку, безрезультатно пыталась её догнать. — Тилли, ну нельзя же быть такой злой.       — А какой надо быть? Доброй? — сердито возразила Тилли. — Сказать ему: «Вот, милый мальчик, тебе мои дорогие глаза»?       — Но я же знаю тебя. Ты же точно не сможешь его убить. И я не смогу.       — Хорошо ж ты меня знаешь, — огрызнулась Тилли. Внутри стало совсем паршиво: Тилли знала, что Кейтилин права, и от этой правды начинал неприятно болеть живот. А, может быть, они просто давно не ели, кто знает.       Чем ближе к деревне, тем более глубокими были грязевые лужи: если дорога, идущая через лес, была просто мокрой и пыльной, то тут идти было почти невозможно — грязь становилась болотистой, с лёгкостью засасывая ноги путниц и с большим трудом отпуская их. Не помогала делу и корова: на этом участке дороги она начинала упрямиться, уходить в сторону, жевать траву и вообще проявлять характер. Трогательные мольбы Кейтилин на неё не действовали, зато грозные обещания Тилли навертеть из неё котлет — как будто помогали. Но, впрочем, не сильно и не надолго.       Кейтилин была права. Не надо идти на поводу у фир-дарригов. Не надо их слушать, не надо с ними разговаривать, не надо было их к себе вообще подпускать. С другой стороны — может быть, это к лучшему? Ведь если бы она не согласилась выслушать Томаса Рифмача, тогда бы им точно не удалось спасти ни себя, ни вот этого маменькиного сынка… тьфу, Матушкиного Благословения.       «А ты уж прям так решилась его спасти?» — издевательски, словно не веря в окончательность принятого решения, спросил её внутренний голос.       Тилли посмотрела на тельце, перекинутое через спину коровы. Тихо как валяется-то. Может, помер уже десять раз? Было бы очень удачно.       — Давай развяжем его, — предложила Кейтилин, перехватив взгляд Тилли. — И отпустим.       — Отпускать точно не надо, — грубо ответила Тилли — хотя, может быть, её хрипота была связана с простывшим горлом. — А вот развязать можно. Хотя бы голову.       Она с трудом подошла к корове и начала распутывать туго завязанную верёвку. Судя по судорожному вздоху, мальчишка дышал через раз (ещё бы, так его стянули!). Откинув полотнище с головы пленника, Тилли не без отвращения столкнулась со взглядом десяти или более зрачков: сейчас они все были направлены в её сторону.       Бр-р-р, ну и уродец.       — Привет, — сказал мальчик. Как его там, Безглазый? Многоглазый? Да плевать, всё равно урод.       — Здорово, — хмуро бросила Тилли.       — Ты не будешь его дальше развязывать? — опять встряла упрямая Кейтилин. Да сколько ж можно-то приставать!       — Не целиком, — ответила Тилли. — Если мы придём в деревню с феей, нас точно не поймут.       — Так давай его сейчас отпустим, — возразила Кейтилин, — и всё! И никому ничего не придётся объяснять.       — А дай свои глазки, красавица! — неожиданно заговорил мальчишка. На его лице появилась улыбка умалишённого, а зрачки, как и в первое их знакомство, задвигались в разные стороны. — Хорошие глазки, красивые. Голубые. Я за них золота отвалю, хочешь? Кейтилин застыла, не зная, как реагировать на сказанное. Её глаза странно заблестели, и она растерянно переводила взгляд с пленника на усмехающуюся Тилли.       — Я же тебе говорила, — примирительно, хотя и с некоторой долей самодовольства, заявила Тилли. — Ладно, поехали пока, как есть. Если что, скажем, что это наш тупой брат подмёныш. Держим связанным, потому что он идиот и тащит всякие ценности.       — Это неправильно, Тилли, — пробормотала Кейтилин, не желая, однако, спорить с подругой. — Нельзя же так…       — А отпустим — проблем будет куда больше, чем у нас уже есть, — возразила Тилли. — Давай пока поедим, подумаем, а там дальше посмотрим. Может, он и сам собой окочурится.       Кейтилин поджала губы, явно не одобряя действия Тилли. Она еле слышно бормотала под нос, что так нельзя, что мальчик, наверное, просто сдуру такие глупости заговорил, а не со зла, что не стоит идти на поводу фир-дарригов, однако Тилли шла вперёд и не слышала её слова. Вернее, намеренно не слушала.       Вообще-то ей и самой хотелось отпустить парня, да вот только когда? Сейчас, не доходя до деревни (если они только не утонут в этакой грязище), это делать небезопасно. Фир-дарриги, в отличие от других фей, не соблюдали человеческих границ и запросто могли их нарушить, если бы им вдруг захотелось это сделать. В идеале надо бы развязать паренька среди людей, когда даже фир-дарриг вряд ли сунется со своим отводом глаз, но — как тогда объяснить окружающим, что они делают? Может быть, втащить Безглазого или как там его в дом и уже там освободить? Да кто их в дом впустит-то… Хорошо, если из деревни не погонят, а ведь могут. Кто будет кормить каких-то непонятных детей, да ещё и глазача, да ещё и с феей, перекинутой через корову? Эх, а вдруг Кейтилин права и отпустить его лучше сейча…       Додумать свою мысль до конца Тилли не успела: за поворотом возникла деревня, не очень маленькая, дворов на семнадцать или немногим больше, в целом выглядящая жалко (особенно под дождём), но для девочек, уже успевших отвыкнуть от человеческого общества, показавшаяся гигантской.       Вероятно, это и была деревня Ни-Гроамах. Вроде даже холмы какие-то виднеются, хотя из-за тумана об этом нельзя было сказать наверняка.       Насквозь промокшие девочки поплелись по безлюдным улицам, воровато и неуверенно оглядываясь по сторонам. Тилли иногда собирала вместе с мамой подаяние, но то было в городе, маленьком, конечно, но всё же не безлюдном — а тут что делать? Ну сядешь ты посреди дороги, ну заноешь — кто вообще к тебе выйдет, в такую-то погоду мерзопакостную? А Кейтилин, должно быть, вообще никогда не побиралась… Ну и правда, с чего бы ей?       Тилли оценивающим взглядом пробежала по убогим домишкам, пока она не остановилась на одном из них: к нему была прибита полустёртая от дождя и времени вывеска «ПЬЯНИЦА ГРУВ», на которой был изображён уродливый пузан с пивной бочкой. Если им и искать какого-то подаяния, то только здесь… если, конечно, раньше не вышвырнут за дверь.       Тилли сжала золотые побрякушки, оставшиеся от подарков Пейкко. Может быть… Нет, не надо этого делать. Небезопасно. Подумают ещё, что воровки. Хотя вдруг не станут задавать вопросов?.. Но, с другой стороны, глазач, подменыш и корова… Нет, не стоит. Решат, что зачарованное золото.       Ладно, главное, войти, а там пускай будь что будет.       — Пошли туда, — кивнула Тилли подбородком в сторону пивной. Кейтилин заколебалась.       — Мы пойдём в этом место? — неуверенно спросила она.       — Там, где пивные, всегда есть места для ночлега, — объяснила Тилли. — Но не надейся, что нас там оставят: я скорее хочу проверить, дадут ли нам еды.       — Очень бы надеялась на это, — вздохнула Кейтилин, поправляя безвозвратно испорченное платье.       Тилли набрала воздуха в грудь и решительно направилась вперёд. Грязи стало значительно меньше, хотя нога всё ещё проваливалась в размякший от непогоды грунт. Девочка быстро прошлёпала ко входу, поднялась на порожек и, вздохнув, несколько раз постучала маленьким кулаком по крепкой деревянной двери. Кейтилин едва догнала подругу, ведя за собой вяло ковыляющую корову, и с надеждой уставилась на маленькое стеклянное окошко в двери. Даже волосы поправила, ишь ты. «Как будто бы тебе это поможет», — без злости подумала Тилли.       — …кой чёрт вас сюда принёс! — донеслось из утробы крепко построенного дома, как только открылась дверь. Но произнёс эту фразу явно не тот, кто стоял сейчас на пороге: во-первых, голос был женский, матёрый и как будто бы даже огрубевший, во-вторых… Тилли не знала, куда девать свой взгляд — на покрытый бесстыжими веснушками голый торс? На густые рыжие кудри, падающие на спину и отчасти на плечи? На почти снятые штаны из грубой кожи? Или в пронзительные зелёные глаза такого необыкновенного цвета, что кажется, будто такого и не существует вовсе?       Тилли не издала ни звука, зато Кейтилин нервно и как будто с ужасом ахнула. «Чего она испугалась, курица, — машинально подумала Тилли. — Вот мне есть чего бояться. Как быстро, однако, мы встретились!».       Не нужно быть глазачём, чтобы узнать в прекрасной гибкой фигуре бессовестного ганконера; но надо быть Тилли, чтобы столкнуться с ним дважды, в разных местах.       — А ну брысь обратно! Брысь! — Позади изящно выгнувшегося ганконера виднелась какая-то полуголая хабалка — мощная, белая, очень сдобная. Тилли могла только благословить небеса за то, что они не успели увидеть её грудь, так как женщина торопливо натягивала на себя платье. — Куда ты пошёл, дур-р-рак! А вдруг заметят!       — Мы уже, что надо, увидели, — слабым голосом отозвалась Кейтилин: похоже, вид несмущённого развратного юноши впечатлил её куда сильнее, чем Тилли. Хотя, может, и наоборот: Тилли вот даже слова вставить не может, хотя что она, казалось бы, там не видела… А всё равно — стоит, зачарованная, и даже икнуть не может. Умела бы краснеть — лопнула давно от стеснительности.       Ганконер тем временем совсем не смотрел на свою любовницу (Тилли как только представила, как этот красавчик сейчас мог с ней резвиться, так и вздрогнула от отвращения — ох, лучше вообще об этом не думать!). Он оценивающе пробежал взглядом по Кейтилин и остановился на лице Тилли: он тоже её узнал. Ленивая улыбка самодовольства сменилась на приветливую заинтересованность, бровь феи пошла вверх, и он заговорил, зажурчал прекраснейшим, музыкальным голосом, звучащим как летняя песенка соловья:       — Марта, смотри, какие бедные дети! Я, кажется, знаю их. Ох, вы ведь из Гант-Дорвена пришли, бедняжки?       — Да пошли они к чёрту! — Толстая баба пыталась ухватить своего красавчика за локоть, но тот изящно увернулся и уставился на неё такими круглыми, возмущёнными глазами, что даже у Тилли бы заложило сердце от стыда перед таким милашкой. Кейтилин эмоций подруги не разделяла, но в этот момент Тилли вообще не смотрела в сторону Кейтилин.       — Марта, — удивлённым и как будто разочарованным голосом произнёс ганконер. — Неужели ты оставишь этих детей в беде? Смотри, дорога их измучила, измяла их лица, порвала их платья, забрала живой блеск из глаз. Ты видела других беглецов из Гант-Дорвена, неужели ты оставишь этих детей?       «Красиво, сволочь, затирает, — не могла не восхититься красноречием ганконера Тилли.       — Ох, знать бы ещё, к чему он клонит, паршивец… Не просто же так для нас старается».       Но следующая же мысль словно ледяной водой окатила голову девочки, так, что та моментально очнулась от зачарованности прекрасным ловеласом, и тревога болезненно ощутимо сжала ей сердце:       «Он сказал других беглецов? Значит, из города бегут? Но почему? Неужто Паучий…».       Толстая баба, не в силах возражать лучистому оскорблённому взгляду любовника, резко втащила Тилли в дом и рявкнула замявшейся Кейтилин:       — Тащи корову в стойло и иди сюда! Ладно, побирушки, дам я вам еды, только сначала вы её заработайте!       — Спасибо, матушка, спасибо! — Тилли резко наклонила голову: сейчас она выглядела жалкой и подлизывающейся, но Тилли знала, что лучше так, чем с гордым видом оставаться с пустым животом. Люди гордячек не любят, если те не богаты и не знатны; да и в том случае за просто так их никто не покормит. — Скажи нам, что делать, матушка!       Толстая баба с брезгливым презрением оглядела Тилли. Та хотела возмутиться, но вовремя прикусила язык: уж конечно хозяйка пивной не хочет тащить в дом грязных побирушек. Хотя поживи она так же и в тех же условиях, как Тилли, ещё б и не так провоняла наверняка…       А обстановка в этом месте была ничего. Почти даже домашняя — хотя у Тилли никогда в жизни не было такого дома. Теплая печка, согревающая стены и пол, полки с вязаными кружевными салфетками, высушенными растениями (вербена, конечно, а ещё зверобой, мята и прочие травки, отгоняющие фей), стеклянными бутылочками… Сразу видно, женщина прибирала, отметила про себя Тилли. И стулья тоже не голыми стоят, а все в каких-то покрывалах, подушках… Интересно, хихикнула мысленно Тилли, блевоту посетителей она как убирает — тряпками или всё же, как собачка, языком слизывает?       — Не надо было вас в дом пускать, — проворчала неодобрительно Марта, но, вероятно, столкнулась взглядом с ганконером, потому что тут же поспешно добавила: — Раз такая чёрная, будешь дрова в дом тащить и за огнём следить. Поняла, чучело?       Тилли часто закивала, давая понять, что хозяйка не ошиблась и доверила работу, кому надо. У той, впрочем, радости от исполнительности внезапной наёмной рабочей не прибавилось, скорее наоборот: она то и дело раздражённо прикрикивала на девочку, не давая ей возможности отдышаться, и иногда сумрачно глядела на перебирающего струны инструмента, отдалённо похожего на благородную виолу, но попроще и другой формы, любовника. Тилли не без злорадства подумала о том, что, вероятно, та сердится потому, что девочки своим появлением прервали их любовные игрища. Так ей и надо!       Вскоре Кейтилин вернулась и присоединилась к Тилли. На неё хозяйка кричала пожалуй что даже чаще; Тилли не понимала, почему, пока вдруг не осознала, что даже сквозь грязь Кейтилин выглядит намного лучше Тилли. Ну миловиднее, что ли.       «Кажись, жируха ревнует», — хихикнула про себя девочка и даже хотела немного поиздеваться, потравить сердце неприятной толстухи, но та бросила на пол миски и сердитым голосом приказала «готовиться жрать». Правда, одного картинно обречённого, печального вздоха ганконера хватило, чтобы она посадила их всё-таки за стол. Тилли подумала, что надо будет как-нибудь отблагодарить ганконера за помощь, но тут же всё её внимание привлекла еда: не самая вкусная, приготовленная явно за день до их прихода, так себе перемешенная с жилистыми кусками мяса каша, но сейчас она казалась девочкам самой вкусной едой на земле. Они с отчаянным голодом бродячих собак смели всё, что им положили, не возразив и не пикнув сварливой хозяйке о качестве приготовленного блюда; кажется, девочки выглядели в этот момент так жалко, что сердце Марты немного растопилось, и она даже разрешила детям отщипнуть от хлебного круглого бочка по кусочку.       Кейтилин не ожидала, что хоть когда-нибудь будет наслаждаться вкусом несвежего хлеба, а для Тилли предложенное угощение казалось почти таким же восхитительным, как вкус пирожных, что они вместе с Кейтилин ели в лесу. Более сытным так точно.       — Ну, чего замолкли? — грубо заговорила женщина. — Хоть бы, не знаю, историю бы какую-нибудь рассказали. Зря мы вас кормим, что ли?       — Я могу рассказать историю, — снова поспешил на выручку ганконер. Тилли и Кейтилин облегчённо выдохнули: Кейтилин не знала, что этой женщине и рассказывать, а Тилли было неловко говорить о феях в присутствии феи. Это как-то глупо, что ли? — Садись, Марта, садись поближе и послушай: я помню много дивных историй…       — Ну нет, твои истории я знаю, — кокетливо, но всё ещё грубовато ответила женщина. — Я девчонок хочу послушать. Наверняка они много чего в этом своём Гант-Дорвене видели. Там, я слышала, сейчас ужасть что творится, да, девочки?       Тилли и Кейтилин с тревогой переглянулись. Они ничего не знали.       — Нас заплутали феи, — неожиданно начала Тилли, чтобы повисшая тишина не показалась слишком подозрительной. — Мы шли в столицу…       — В столицу, — подтвердила Кейтилин. — Мой отец заболел, а у него там родственник… врач. Мой дядя.       — И он дочь свою послал? Через лес-то? — недоверчиво спросила Марта. Тилли прикусила язык: вот дура же белобрысая, не надо было вмешиваться!       — Я сама сбежала, — возразила Кейтилин. — Взяла с собой подругу, и мы пошли.       — Так небось она тебя и заплутала, — фыркнула Марта. — От глазачей добра не жди, непременно или обманут, или обберут, или и то, и другое.       Тилли поджала губы, уткнувшись в похлёбку. Нет, ну ей не впервой, конечно, такое слышать, да и вообще спасибо, что хоть за стол посадила и накормила. Сейчас бы помолчать самое время…       Но Кейтилин так не думала.       — Нет, это неправда! — горячо заявила она, откладывая в сторону грубо вытесанную ложку. — Тилли много раз спасала мне жизнь! Не смейте так о ней говорить!       — Прощайте, прощайте, мои друзья, будьте добры к Барбаре Энн, — запел задумчиво ганконер, и Марта с Кейтилин прекратили свой спор, завороженные его голосом: плавным, певучим, но не таким бездушным, как у некоторых певцов на праздниках. Тилли же скользила взглядом по его кудряшкам и думала о том, что она прекрасно понимает Марту: за такого бы она кого хошь порвала. Ну, кроме мамы, конечно.       И всё-таки, что там в Гант-Дорвене?       — Мы не знаем, что в Гант-Дорвене, — наконец заговорила она, тихо, чтобы не отвлекать ганконера от пения. — Мы ушли раньше всех событий. Добрая хозяйка, что вы слышали?       — О мать, о мать, иди копай могилу, — пение ганконера было медленным, вдумчивым и лиричным… и зачем он только выбрал эту дурацкую песню! — Сделай её узкой и длинной…       — Кошмар, говорят, — женщина посмотрела на Тилли с подозрением, но, кажется, была честна. — Люди мрут одним за другим. Феи распоясались. Говорят, детей тащат — хоть гвоздями прибивай. Да и у кого сейчас хорошо?       — Милый Уильям умер вчера, а я умру завтра…       — Феи? — Тилли перехватило сердце.       Всё-таки Паучий Король сдержал своё обещание. Может быть, не тронул маму и Жоанну, но она-то пошла спасать целиком город!       Проклятье. Опять она во всём виновата.       — А у вас что? — Кейтилин, конечно, умела встрять, когда не надо. Да и кому, к чёрту, какое дело, что тут в этой деревне происходит?       — У нас дракон, — сухо ответила женщина. — Прям не знаем, что делать. В реке живёт, коз хватает, овец. Может, детей заглотил, не знаю: как только он появился, все тут же по домам полезли.       — Дракон — это ужасно, — тихо произнесла Кейтилин. — И вы говорите, так везде?       — Ну, а что, — равнодушно пожала женщина полными плечами. — В столице, может, не так. Но там говорят, принцесса сама тоже того… Подменыш. Так что тут не угадаешь, где лучше-то…       — И вырос розовый куст шиповника. — Ганконер провёл пальцами по струнам, мелодичной волной нежного звука заканчивая своё пение. Затем он оживился, обнял Марту, крепко прижался к её губам (Кейтилин и Тилли даже отвернулись: бе, ну и гадость!) и сказал очаровательным, полным ласковых созвучий голосом: — Марта, любимая моя, а пошли все эти глупые страхи… к чёрту! Давай сегодня выпьем по пиву, м?       — Да ты что, ты что, — Марта, хотя и улыбалась, но пыталась оттолкнуть притязания хрупкого гибкого любовника. — Завтра весь день работать, какое пиво?       — А вот такое: светлое и тёмное, как настроение в глазах женщины, пенистое и холодное, как волна девичьих кудрей! — С каждым словом поцелуи ганконера, судя по звукам, становились всё жарче. Тилли состроила гримасу отвращения, и Кейтилин прыснула в кулачок. — Давай, сбегай к подружке Мэри и принеси для всех пива! А? Девчонки, вы будете?       — Там холодно и уже темно, — неожиданно заговорила Кейтилин. — Может быть, вы и сходите? А мы поможем Марте накрыть на стол.       Тилли с изумлением уставилась на Кейтилин. Чего это она вдруг о толстухе забеспокоилась? Пожалела, что ли? Себя бы лучше пожалела, сердито подумала девочка. Не устала работать, нет?       — Марта, — ганконер положил голову на плечо толстухи. Лицо той дрогнуло, женщина выглядела совершенно растерянной и… очарованной. — Ну сделай это. Ради меня, м?       Марта, женщина, по-видимому, деловая и предприимчивая, сейчас стояла растерянной девочкой. Даже Тилли стало её немного жаль: ганконеры опутывают женщин, пока не высосут из них все соки, пока полностью не опустошат, как иные волшебные девы — мужчин. Это, по сути, то же похищение сущности, только медленное и мучительное. Тилли неожиданно погрустнела от этой мысли, и теперь растерявшаяся белая баба не казалась ей таким уж страшным врагом. Жалко её, что сказать.       Но ганконер всё равно красавчик.       — Ладно, — сказала она. — Ещё что-нибудь взять?       — Только свои прелестные губки, милая! — Ганконер провёл мягкими, почти девичьими пальцами по губам Марты и крепко поцеловал её, не теряя, впрочем, из поля зрения девчонок. Выглядел он в этот момент весело и лукаво.       «Вот чтоб он только к нам приставать не начал», — испуганно подумала Тилли.       Ганконер заботливо помог одеться Марте, закутал её в толстый и тёплый платок, плотно закрывавший голову от дождя, нежно поцеловал в губы и нетерпеливо выпроводил за дверь. Затем одним движением повернулся, очаровательно улыбнулся (чем растопил сердце Тилли ещё больше) и хитро произнёс:       — Ну, я жду ваших благодарностей, девочки.       — Как вам не стыдно!       В повисшей на мгновение тишине не было ясно, кто же опешил больше: ганконер, не ожидавший такой реакции, или Тилли, совсем разморившейся от жгучих взглядов рыжего соблазнителя. Кейтилин выглядела разгневанной, сердитой, готовой с кулаками налететь на обидчика. Да какая муха её укусила?..       — Вы отправили одну эту бедную женщину, хотя знаете, что у них тут живёт дракон. Вы остались с нами, хотя знаете, что это сделает ей больно. И теперь вдобавок вы от нас чего-то хотите. Да как вы вообще смеете!..       Тилли подалась вперёд, чтобы оттолкнуть Кейтилин и извиниться перед ганконером, но тот повёл себя самым неожиданным для девочек (не только для Тилли) образом.       Он засмеялся.       Его смех, звонкий и весёлый, колокольчиков отлетал от шершавых поверхностей посуды, кудряшки дрожали в такт задорному хохоту, а глаза, даже слегка прикрытые, поглядывали искоса на девочек и переливались огоньками радости.       — Ты добрая девочка, — наконец закончил он: голос ганконера звучал хрипловато и от этого ещё более волнующе. — Так и должно быть, со златовласками-то. Не бойся, Марта ходила этой дорогой сотни тысяч раз, ничего с ней не случится. А дракон этот обитает в реке и не выползает на берег. Не бойся, девочка, тебе нечего опасаться: вы слишком юны, чтобы пасть от чар Поющего Любовника. Так что с тобой — и ты непременно это запомни! — мы увидимся позже, когда ты подрастёшь и станешь ещё большей красавицей чем сейчас. А с тобой… — Он перевёл взгляд на Тилли, и сердце той вскочило и, ударившись об грудную клеть, упало обратно. — С тобой, возможно, и раньше, чудная глазач.       — Только попробуйте! — Кейтилин шагнула вперёд, не вслушиваясь в рассерженные и слегка раздражённые слова Тилли «Да прекрати уже». — Вы самый мерзкий, самый отталкивающий… Фу! Нельзя таким быть! И я даю честное слово…       — Да хорош уже, — повысила голос Тилли. — Дали пожрать и радуйся. Без него бы нас ни за что бы не впустили…       — Но, Тилли, так же нельзя!       Спор между девочками прервался резко, как и начался. Они одновременно повернули головы и подошли ближе друг к другу, если вдруг возникнет необходимость спасаться. Ганконер стоял на месте: он прислонился к стене, увешанной ковшами и сухими луковицами, со скучающе-коварным видом рассматривал картинку на полотенце и даже не посчитал нужным повернуться в сторону вошедших.       А поднялись в трактир люди. Сама Марта, правда, не впереди всех, а чуть позади, на отдалении, решительно закинув концы платка за спину. Были и другие женщины — и Тилли, судя по их решительному свирепому виду не сомневалась, что ганконер захаживал и к ним. Было несколько мужиков, но мало — да и те довольно старые. От них пахло сыростью, дождевой влагой и крупными неприятностями.       — Ты тут глазач? — обратился к Тилли промокший до капель на коже старик и, не дожидаясь ответа, решительно сообщил: — А ну собирайся отседова. И ты, подменыш, тоже. Наелись крови честных людей — теперь проваливайте отсюда. Прямо к дракону в пасть.