"Реки и дороги Бен-Хедерина"

      Девочки всё же увидели нескольких человек, пока они возвращались в деревню. Один парень, сгорбленный, совсем горбатый, тащил на тощей спине тяжёлый мешок. Он сильно удивился их появлению, но не прекратил движения; только теперь он провожал девочек и Многоглазого бессмысленным взглядом убитого тяжёлой работой полуидиота. Ещё две женщины загоняли птицу в курятник; они заметно испугались возвращению Тилли и Кейтилин, так что одна поспешила скорее закрыть двери курятника, а вторая, шлёпая валяными ботинками, побежала к таверне.       — Остановить её, что ли, — вслух подумала Тилли, провожая не злым, а, скорее, усталым и задумчивым взглядом селянку.       — Не надо, — поспешила сказать Кейтилин. — Мы всё равно туда идём.       — А они нам дверь закроют.       — А вы снаружи дом подожгите, — радостно посоветовал Многоглазый. — Ане мигом, ми-и-игом все выбегут!       Девочки одновременно посмотрели на него: Кейтилин с непониманием и отвращением, Тилли — словно задавая ему немой вопрос: «Ты вообще здоровый, парень?». Многоглазый продолжал улыбаться, не смущённый такой реакцией: Тилли не удивилась, если бы вдруг оказалось, что он намеренно это сказал, чтобы как следует разозлить или смутить девчонок. А вообще-то он предложил хорошую идею: конечно, Тилли ни за что бы этого не сделала, да и Кейтилин начала бы ворчать, но девочка не испытывала никакой жалости к людям, привязавшим их к дереву у реки с драконом или кем там это чудище было. Можно и подпалить, в таком-то случае…       Да ну, не надо. А вот напугать как следует стоит.       То ли та женщина, что побежала в таверну, ещё не успела предупредить хозяйку, то ли по какой-то причине люди не посчитали нужным закрывать дверь, но Тилли легко, без всякого старания распахнула её на всю ширь. Дождь, бивший в спину девочки, ворвался вместе с ней в дом, холодное дыхание приближающейся зимы расползлось по полу, прихватывая ноги стоявших.       В таверне было людно. Там собралось около пяти или семи женщин, самой молодой из которых очевидно перевалило за двадцать (хотя она была так страшна, что по виду и не догадаешься). Мужчин… ну, они тоже были: двое молодых, крепких, здоровых, и один старик — тот самый, что руководил связыванием и перетаскиванием подруг к дракону. Они сидели кругом, развалившись на полу, присев на лавку или щербатый табурет; походило на то, как собираются люди, чтобы рассказать друг другу страшные истории, несомненно взятые из жизни, но додуманные и преувеличенные. Только эти люди молчали.       Они слушали музыку.       Её играл ганконер, стоя в самом центре образовавшегося круга. Он играл на флейте — и Тилли могла поклясться, что нет на свете человека, способного сравниться в мастерстве с этим проходимцем. Неожиданно всё то, что когда-то казалось Тилли прекрасной музыкой, вдруг оборвалось и исчезло, и даже песня «Greensleeves» в исполнении Вапити Стури огрубела в воспоминаниях, стала противной и неловкой. А вот эта музыка!.. Тилли никогда ничего подобного не слышала и вряд ли когда-нибудь ещё услышит — даже если ей повезёт, и она не умрёт. Хотя в её ситуации лучше было бы… Нет, не думать, не возвращаться к этому, музыка так не велит! Тилли внезапно почувствовала себя красивой, самой красивой девочкой на свете. И плевать, что она чудовищно худая, что руки у неё большие и мужские, что брови на её лице разрослись, как сорняки, а на глазах у неё нет рисунка — всё равно, всё равно! Ведь эта песня, эта музыка посвящена ей — такая грустная, осмысленная, печальная, но такая трогательная, возвышенная и глубокая! Есть ли у неё самой такие глубины? Конечно, есть, ведь куда-то же эта нежная, мелодичная песнь должна заглядывать, вытаскивать из самых глубин души то, чего Тилли никогда и никому не покажет. Даже маме, даже Кейтилин, а уж про остальных и речи нет.       Конечно, Тилли оставалась глазачом и знала, что эта музыка — ловушка для чутких человеческих душ. Но какая разница, когда она так прекрасна?       И почти проваливаются в сознании недоумённые слова Кейтилин, и волнующееся лицо её уже совсем не так важно. Да чего она, дура, боится? Ничего же плохого не происходит. Просто один прекрасный юноша играет на флейте. Просто он… ох, какой же он невероятный. Каждое движение его, каждая часть тела… И реснички! Почему она не сразу заметила его ресницы? Возможно, потому что здесь очень темно, но сейчас она их как-то увидела же! Густые, светлые… тоже, что ли, рыжие?       Пусть он ещё немного поиграет. Пусть он…       — А ну немедленно прекратите! Вы, все!!!       Голос Многоглазого, искаженный металлическим эхом, вывел всех из оцепенелой зачарованности, в том числе и Тилли. Девочка проснулась, резко встряхнула головой и пришла в ужас от того, что сейчас произошло. Проклятье, она же совсем башку потеряла, с этой музыкой! Теперь все смотрят на них — и женщины, и мужчины, и ганконер этот, будь он неладен. Ох, сейчас им достанется! Что же делать?!..       «Ганконер их зачаровал, — появилась странная и несвоевременная мысль в голове паникующей Тилли. — Надо снять заклятие. Надо… заставить его смеяться»       «Да чем, чёрт тебя дери?!»       И Тилли случайно, как будто бы даже мимоходом, положила кулак подмышку и резко опустила локоть вниз. Раздался звук, который Тилли находила очень смешным, но которым, разумеется, не стоило злоупотреблять в присутствии взрослых (или воспитанных, как они сами себя считали) людей.       Последовавшая тишина резанула слух Тилли: она не привыкла к тому, что к этой забаве можно относиться как-то иначе, чем разрываясь от бурного смеха. Проклятье, она видела взрослых мужчин, которые делают нечто похожее — и ничего, никто не умер! Да что с этими паразитами не так?! Хотя, тут сидят тётки… тётки, конечно, таких шуток не понимают.       Зато понимал ганконер. Он менялся на глазах, оставаясь всё таким же прекрасным: его кожа покраснела, красивые, но немного полноватые для мужчины губы прикусывались белыми и здоровыми зубами, воздух, выходящий из тонкого носа, дрожал, как будто бы его обладатель зол или пытается сдержать эмоции…       Наконец ганконер расхохотался.       Смех, так тщательно сдерживаемый им, прорвался и с мощью водного потока хлынул в комнату. Тилли никогда не слышала такого громкого и самоотверженного смеха даже у фир-дарригов: они скорее глумились, чем смеялись по-настоящему, а эта фея веселится от души… Ганконер упал на пол, и только сейчас Тилли обнаружила, что он понемногу растворяется в воздухе. От него пошёл лёгкий зелёный дымок, а формы его становились прозрачными. Смех распространялся дальше, за пределы домишки, становясь всё более громким и уже совсем неестественным. На выдохе почти прозрачный ганконер сквозь слёзы произнёс:       — Как же… это… смешно!       И окончательно исчез, растворился в воздухе, как будто бы его и не бывало. Люди сидели поражённые, не понимающие, что происходит. Тилли боялась, что сейчас на них кинутся разгневанные и убитые горем возлюбленные ганконера, но они ничего не делали. Из дверей кто-то цыкнул: это оказался Многоглазый, который кивнул в сторону деревни.       Выглянув из-за двери, Тилли увидела, как люди ходили от дома к дому с бессмысленными, растерянными взглядами; даже маленькие дети казались только что проснувшимися, хотя и не окончательно.       — Ну надо же, — упавшим от удивления голосом произнесла Тилли. — Никогда не думала, что так можно.       — Что там такое, Тилли? — спросила Кейтилин. Она выглядела недоумённой, и Тилли, не знай она фей, была бы с ней полностью согласна. — Что произошло?       — Он окрутил всю деревню, — ответила Тилли, опираясь на дверной косяк. — Я думала, ганконеры влюбляют в себя по одному человеку, опутывают его, а вон как…       — То есть ты хочешь сказать…       — Ничего я не хочу сказать, потому что ничего не знаю. Но то, что они все были им зачарованы, даже к бабке не ходи — и так ясно.       — Что вы там обсуждаете? — раздался мужской голос. Из собравшихся ещё не все проснулись окончательно, однако двое мужчин и женщина уже пришли в себя, встали и по виду были готовы двинуться к девочкам. Их лица… говорящий мужчина выглядел грозно — насколько позволял его куцый и жалкий вид, но остальные смотрели на девочек без зла. Просто… с немым вопросом в усталых и мутных глазах людей, не видевших своей жизни ничего, кроме изнурительного труда. — Кто-нибудь из вас, дьяволов, объяснит, что произошло?       Мужчина двинулся к ним. Он не сжимал кулаки, хотя решимость на его лице выдавала его намерения. Кейтилин сделала шаг назад и прижалась к стене, Тилли выдохнула сквозь зубы: она не была дурой и никогда не попадала под руку разъярённому взрослому мужчине. Разве что мастеру на фабрике… но и там её бить не собиралась — так, воспитывали, как считали нужным. А сейчас нужно было что-то сделать.       — Успокойся ты, — произнесла она, глядя прямо в глаза мужчине. Эх, и почему она не может обжигать людей, когда ей грозит опасность! Тогда бы их с Кейтилин даже к дракону относить не стали — она бы им показала, что к чему. Проклятый Паучий король! — Тоже, что ли, в фею влюбился? Больной на голову!       — Это фея? — тихо спросил старик, продолжавший сидеть на полу.       — А по нему что, незаметно? — фыркнула Тилли. — Рыжий, весь в зелёном, явился из ниоткуда…       Мужчина, готовый на них напасть, замахнулся. Кейтилин завизжала, Тилли, не дрогнув, продолжала стоять на месте. Его схватили с двух сторон вставшие вместе с ним люди; те, кто сидел на полу, непроизвольно отодвинулись — подальше от назревавшей драки. Мужчина начал кричать, оскорблять девочек, говорить, что они убийцы, что это они во всём виноваты, что он лучше сам их убьёт, потому что такое нельзя оставлять безнаказанным… Он плакал, и Тилли видела, что плакал не один: девушка, та самая, уродливая и самая молодая из собравшихся, прижалась к плечу взрослой подруги и дрожала от слёз. Честно говоря, и сама Тилли чувствовала себя прескверно: ей ведь так понравился этот красавчик… Страшно подумать, что бы с ней случилось, если бы они общались более тесно.       Мужчина наконец перестал вырываться из рук и просто повис на них, рыдая. Люди понемногу начали вставать; Тилли не видела этого, но знала, что там, за дверью, стоят ещё люди, много людей. И все чего-то ждут. Да что значит «чего-то» — знамо чего, ответов на вопросы «Что произошло?», «Как так получилось?» и «Что теперь делать дальше?».       А вот Тилли хотела бы узнать, что за чёртов дракон обитал возле их проклятой деревни и как долго они кормят его.       Женщины помогли подняться старику; он подошёл к Тилли и хотел положить ей руку на плечо, но она отодвинулась, не желая причинять ему боль. Он посмотрел на неё вопросительно, но не стал настаивать, а лишь сурово обратился к ней:       — Пойдём, ты нам расскажешь, что случилось. Я понятия не имею, что за чертовщина происходит, но это самый странный день в моей проклятой жизни.       «Ты уж не представляешь, насколько», — усмехнулась про себя Тилли и ответила:       — Хорошо, так и сделаем. Только если эта сволочь ещё раз к нам с кулаками полезет, то, клянусь всеми своими глазачьими силами, я натравлю на него таких злобных фей, что ему и не снилось!       Старик как будто бы не впечатлился угрозой девочки-глазача, однако Тилли заметила, что никто не приближается близко ни к ней, ни к Кейтилин. Поведение селян её успокоило: пусть лучше они боятся незваных девочек из леса, чем снова тащат к дракону. Хотя ей не нравилось, что теперь она делает вид, будто бы глазачи — страшные колдуны, общающиеся с феями (что никогда не было правдой), но — если уж люди верят в могущество и недобрые силы глазачей, то пусть это хотя бы приносит пользу.       Вопреки опасениям Тилли никто из деревенских жителей на них не напал. Впрочем, они вообще оказались неспособными ни на какое действие — даже её рассказ о ганконере и чем феи подобного рода занимаются, слушался как будто бы вполуха. Хотя возможно дело в том, что Тилли не сообщила ничего нового: ганконеры — известные феи, и каждая мать обязательно предупреждает своих дочерей, чтобы они были осторожнее и не попадались под чары прекрасных незнакомцев… Хороший совет, даже если речь идёт не о феях. Но, на самом деле, никогда не ожидаешь, что именно ты можешь стать жертвой волшебного очарования феи-соблазнителя, особенно если ты не молодая девушка. Честно говоря, Тилли прежде не доводилось слышать, чтобы ганконеры околдовывали кого-то ещё, особенно в таких количествах.       Но эти люди были очарованы: тут Тилли могла поклясться хоть своей семьёй. Они всё ещё находились под властью чар, просто теперь, после победы над ганконером, к этим чарам добавилось ещё и осознание своей заколдованности. Тилли не хотела бы встретиться с таким чувством — и спасибо придурку Многоглазому, что выручил. Вероятно, теперь они у него в долгу.       Только сначала надо понять, что делать дальше.       Она уговорила старосту деревни вернуть корову и дать еды в дорогу; он был ослаблен и не спорил. Когда они набрали то, что нужно, Тилли рискнула и попросила тёплой одежды и ботинок в дорогу. Ботинки были только деревянные (справедливо, никто бы не отдал каким-то бродяжкам кожаную обувь), а вот найти старый дырявый тулуп и плащ с капюшоном оказалось значительно проще. Правда, они были в таком состоянии, что девочки выглядели ещё более жалкими и несчастными, но Тилли привыкла к такому виду, а Кейтилин успокаивала себя тем, что такая одежда, по крайней мере, спасёт их от дождя и холода.       Когда они нагрузили корову корзиной с припасами и втихую украденными Тилли вещами (верёвка, нож — топора не нашла, спички), к ним пришла Марта. Одна. Она тяжело смотрела на них, и Тилли кольнуло сострадание: конечно, девочка была зла на жителей деревни и считала, что лишившись своего кумира, они получили по заслугам, но, откровенно говоря, ей бы не хотелось пережить подобное. Даже у неё, незнакомой с ганконером девочки, болело сердце от его исчезновения — а уж каково тем, кто его на самом деле любил…       — Девчули, вам нужно уходить как можно скорее, — произнесла Марта. — То, что вы сделали, слишком больно для нас, и не все смогут это пережить. Уж не знаю, как вам удалось победить дракона — может, фей на выручку призвали, или к чертям обратились, но люди так просто вас не пустят. Если вовремя не исчезнете.       — Вы всех скармливаете дракону? — тихо спросила Кейтилин. — Зачем?       — Не, — покачала головой Марта. — Он давно у нас жил, скотину брал. Потом… он пришёл. И всё тут.       — То есть ганконер вас надоумил? — нахмурилась Тилли. — Не похоже на них, зачем ему это делать?       — Да не он, тупица, — махнула рукой Марта. — Просто… — Она замолчала, не смея посмотреть в глаза девочкам. — Он вас прогонять не стал. С чего бы, как думаешь? Девочка такая красивая, а вторая глазач, кто знает, с кем глазачи знаются…       — Как вы могли такое подумать! — вспыхнула Кейтилин. — Мы слишком маленькие!       — Ну, знаешь ли, мамаша моя в твоём возрасте и понесла, — вспыхнула Марта. — Вот что, катитесь отсюда подобру-поздорову. И ещё… — Она выглянула из коровника, проверяя, нет ли кого снаружи, и затем добавила вполголоса: — Вы ж в столицу идёте? Так вот, по дороге не ходите, сейчас время Дикой Охоты начнётся. Идите по реке: там не безопаснее, но больше деревьев и есть шанс, что вас не увидят.       — Спасибо, — поблагодарила женщину Кейтилин. Тилли скривилась: ей не хотелось благодарить Марту после всего, что произошло. Хотя совет был дельный: Сонмы Ансиили хотя и участвуют в Дикой Охоте, не способны искать добычу. Они просто хватают всех тех, кто первым попадётся к ним. Так что спрятаться под деревьями, пусть и голыми, может стать для них выходом…       Да, только проклятая корова всё портит. Она же белая, как они её будут скрывать в темноте?       Надо было тогда её бросить.       — Эй, глазач.       Тилли отвлеклась от размышлений и зло взглянула на Марту. Толстая, растрёпанная женщина смотрела на девочку с надеждой, чего Тилли ну никак не ожидала. Что ж ей, интересно, надо?       — Скажи, он умер? — спросила она прямо, без тяжких вздохов и закатывания глаз. Тилли оценила такую прямолинейность и, не думая над тем, как бы вежливее передать свою мысль несчастной женщине, ответила:       — Неа, такие не умирают. Если только металлом не проткнуть, но, — Тилли окинула взглядом фигуру Марты, — я думаю, что этого ты делать не будешь.       — Не буду, — горячо ответила Марта. Её лицо посветлело, облик Марты преобразился, усталость, давящая на сутулые плечи, тут же исчезла, и женщина как будто бы даже стала красивой. — Скажи, а он вернётся?       — А я откуда знаю, — грубо ответила девочка. — Может, вернётся, может, нет. Если не дурак, то вернётся.       — Зачем он вам? — спросила Кейтилин, обеспокоенно глядя на Марту. — Он же чудовище. Из-за него вы стали убийцами, потеряли человечность, сострадание…       — А тебя никто не спрашивает, — грубо прервала её Марта и добавила несколько слов, понятных только уху Тилли. Кейтилин покраснела, едва уловив смысл сказанного, и больше ничего не говорила.       Детей никто не провожал, и вообще деревня выглядела ещё опустошеннее, чем прежде. Они прошли мимо поля, на котором стояли заброшенные и сгнившие снопы. Тилли тяжко вздохнула: да уж, ганконер совсем не жалел людей, которых очаровал. Эту зиму они не переживут. Да и скота у них практически нет — волшебная корова стояла совсем одна, за исключением только тощего быка, покрытого грязью и шрамами от плуга. Люди бросили работы, бросили животных, повседневные дела — и всё ради чего? Ради смазливого личика, играющего на флейте?       «Но он же такой красивый», — вздохнула девочка. И с этим доводом она поспорить не могла.