"Реки и дороги Бен-Хедерина"

      Конечно, Тилли мучили кошмары; но, как ни странно, совсем плохо ей не становилось. Даже наоборот: она почти выспалась в этом странном бесшумном мире под водой. Возможно, ей удалось бы поспать подольше, если бы её не разбудили. Кто-то долго, нудно и неприятно тряс её за плечо. Девочке это даже немного снилось — точнее, как — снилось, она внутри сна понимала, что кто-то её трясёт, но не просыпалась — так сильно она устала. А потом терпеть это не осталось никаких сил, и тогда Тилли пришлось раскрыть глаза.       Сначала она немного испугалась, когда поняла, что находится в каком-то странном месте, где воздух давит на глаза (даже на тот, что не видит) и голову, но потом она вспомнила события вчерашнего дня и немного успокоилась. Да, пожалуй, то, что она сейчас под водой, это неплохо — тут они с Кейтилин в большей безопасности, чем были бы на суше.       А вот то, что рядом стоит Многоглазый, трясёт её и ноет — вот это действительно нехорошо. Что он тут вообще делает, разве он не сбежал от них во время атаки Огонька?       — Да что тебе надо!       — Проснулась наконец, — проворчал Многоглазый, убирая руку и глядя на Тилли всеми своими зрачками, в том числе и тем, что нагло украл у неё. — Сонной корове умирать не больно: её как на бойню поведёшь, так она и проснётся. Давай, уходить пора!       — Как, почему, что… проклятье! — Тилли потёрла глаза: она никак не могла привыкнуть к своей незрячести. — Что ты несёшь вообще?       — Вот вы спите пока, а Гврагедд Аннвн уже хороводы водят. Радуются, что двух хорошеньких девочек заполучили. Ты, конечно, и черномазая, но всяко в феи годишься. А не хочешь — выгляни и проверь, поймёшь, что я был прав!       — Да чтоб вас всех, — Тилли выругалась скорее устало, чем зло: она ничуть не удивилась новости, что какие-то феи хотят навеки заточить их с Кейтилин в своих речных просторах. Почему нет? Да, Гврагедд Аннвн показались ей милыми, но — разве они не феи? И разве для фей не естественно обманывать и похищать?       Но на всякий случай Тилли решила выглянуть из-под уютной тени водорослей.       Сначала она услышала песни Гврагедд Аннвн, и от них у девочки заболело сердце. Нет, они вовсе не были ужасными, напротив — Тилли никогда не слышала такой красивой, такой трогающей душу музыки. Разве что когда играл ганконер… но эти песни отличались — та зачаровывала и завораживала, а эти песни очищали голову, от них становилось легко и светло. И немного грустно.       Но, правда, Тилли совершенно не понимала, о чём они поют. Это был не её родной язык; может быть, это забытые слова фей, ушедшие навсегда, почему их не помнят даже сами феи? Вероятно. А, может быть, Многоглазый прав, и длинноволосые речные красавицы правда радуются своей поимке. Это феи, с них станется…       В любом случае, им с Кейтилин надо продолжать путь. Хотя сама Тилли с удовольствием дальше бухнулась спать, а потом даже согласилась бы есть фейскую еду. Девочка не сразу поняла, что думает о пленении феями с безразличием, а не с ужасом, как это было раньше. Да ведь совсем недавно у неё руки тряслись, стоит только подумать о том, что феи навеки оставят тебя с собой! А сейчас — совсем и не страшно… Невесело, конечно, но не страшно.       Нет, нет. Надо перестать. Надо хватать Кейтилин и делать ноги, иначе будет поздно.       — Эй, лентяйка, просыпайся давай. Нам пора.       — Что? А? — Кейтилин открыла глаза сразу, но выглядела невыспанной, растерянной и совершенно не соображающей. Ну тем лучше, будет меньше вопросов задавать.       — Пора, — кивнула Тилли, и Кейтилин, не спрашивая ни о чём, покорно встала и последовала за Тилли с Многоглазым. Дети прошли сквозь цепкие, противные на ощупь водоросли и поплыли наверх; при этом Тилли чувствовала, как, при подъёме наверх, она начинает задыхаться, и в нос ощутимо заливается вода… Надо приложить последние силы, рваться, толкаться руками и ногами, выкарабкиваясь из этой воды — но, по странности, Тилли увязала в ней всё глубже и глубже, и если бы её не перехватила Кейтилин, возможно, совсем бы утонула.       Но Кейтилин потащила её за собой, и Тилли, перестав, наконец, барахтаться, смогла сделать сильный рывок и поднять голову над поверхностью воды. Поначалу девочка опьянела от воздуха, но потом сообразила сделать вдох и, окунув голову в необыкновенно тёплую воду, доплыть до берега, беспомощно перебирая руками, как собачонка. Мама никогда не пускала её к воде, и плавать Тилли не умела. Но зато она могла хотя бы держаться на поверхности, как деревяшка. Наверное, потому что тощая и лёгкая. Они с Кейтилин выползли на берег, хватаясь за пучки мокрой травы и пачкаясь в оранжевой земле, и упали, тяжело дыша. Воздух был сырым и холодным, но впервые за несколько дней деревья были освещены красным солнечным маревом.       Хоть бы сегодня не лил проклятый дождь.       — Слушай, — Кейтилин говорила с перерывами на вздохи, — а-а-ах, ох. Объясни мне, зачем мы… охохонюшки… уплыли?       — Гврагедд Аннвн хотели нас оставить себе, — едва шевеля языком, пробормотала Тилли. Вот так бы лежала и не вставала. — Многоглазый за нами пришёл.       — Это он так сказал? — Кейтилин приподнялась, нахмурившись. — Он?       — Ну не я же!       — И ты ему поверила?       — Кой чёрт ему нам лгать?       — Потому что он мерзкий и противный мальчишка. Потому что он без нас в большой опасности. Потому что…       — Ой, да не заливай, — Тилли перевернулась на спину: надо же, а бело-оранжевое небо смотрелось вполне ничего. Хотя, конечно, основная красота по краю горизонта, там, где розовые полоски… — Всё равно нам надо продолжить путь.       — Возможно, они бы нам помогли, — проворчала Кейтилин. — Дали еду, одежду… Они, кажется, очень добрые девушки. И благодарные нам, за корову.       — Если кажется, что фея добрая, не верь ей, — мрачно заметила Тилли. — Что, Желтобородого забыла?       Кейтилин ничего не ответила. Она выжимала волосы и отряхивала быстро сохнущую одежду. Тилли же ничего не делала, а позволяла холоду окутывать её тело. Ох… если она умрёт не от фей, то наверняка от болезни.       Хотя чего она, точно же от фей. Паучий Король так просто из своих лап её не выпустит.       — А я одежду зябра-а-ал, — донёсся насмешливый, противный голос Многоглазого. Тилли лениво приподняла голову: да, вот этот гад, на ветке сидит, как дикарь, и лыбится.       Придурком притворяется. Зачем?..       А, к чёрту, всё к чёрту. Лежать — это хорошо.       — Ой, как ты вовремя! — неожиданно сладким голосом заговорила Кейтилин. — И какой ты молодец, что всё нужное взял!       Тилли это показалось подозрительным, но она слишком ленилась вставать и проверять. Да и потом, может же эта цаца притворяться, что не сердится. В конце концов, не этому ли учат девочек из хороших семей?       — Я хочу подойти и посмотреть, что у нас осталось. Разрешишь?       Многоглазый сально присвистнул и нагло улыбнулся. Тилли это вообще никак не затронуло: мальчишки всегда так себя ведут, это она ещё с фабрики знала. Мама всё предупреждала дочку, что мужчины порой опаснее фей, но, откровенно говоря, Тилли была такая худая и страшненькая, что ни один мальчишка в её сторону не свистел.       Ну и потом, свистеть не с руками лезть. Пусть себе свистит на здоровье.       Тилли так бы и не встала, если бы после мягко шума спрыгнувшего на землю Многоглазого не раздался его истошный крик. Девочка подпрыгнула и молниеносно встала, уже привыкшая реагировать на опасность быстро, и в первое мгновение не могла поверить своим глазам: Кейтилин держала Многоглазого (который почти с неё ростом! Высокий!) за волосы и колотила его палкой, а тот вертелся, пытаясь вырваться из рук златовласки, и истошно верещал, как обычно не орут от обычной палки. Впрочем, обычной ли? От неё кожа Матушкиного Благословения дымилась, значит, это была осина. И откуда только Кейтилин её взяла?       — Ах ты гадкий, мерзкий, беспутный мальчишка! — рычала Кейтилин — и откуда в её голосе столько злости и ярости? — Негодяй! Ты… ты сволочь, вот ты кто! Я приказываю, слышишь, я приказываю тебе немедленно отдать Тилли глаз! Ты слышишь меня?       — Отпусти, ненормальная! — орал в ответ Многоглазый. — Гадина! Я ж тебя, дура, спас!       — Зря его колотишь, — задумчиво произнесла Тилли и приблизилась к подруге. — Давай я его подержу, а ты глаза палкой прижжёшь. Пускай сам попробует слепым на один глаз походить… а лучше на оба.       — Ладно, ладно, ладно! — закричал в ответ Многоглазый, прикрывая лицо и жмуря глаза. — Всё, я сделаю! Я отдам глаз! Убери от меня эту чёртову палку!       Кейтилин замахнулась, но бить не стала; вместо этого она медленно, с очевидной угрозой отпустила волосы Многоглазого и схватила его за ворот, другой рукой продолжая держать осиновую палку. Многоглазый взглянул на девочку с ненавистью, но ничего ей не сказал, а повернулся к Тилли. Та, затаив дыхание, смотрела на него. Он закатил глаза и грязной рукой с длинными, чёрными от постоянного копания в земле ногтями залез в правый глаз, пытаясь уцепиться за зрачок. Тилли моментально затошнило от такой картины: выглядело это отвратительно, ещё хуже, чем поедание сырого мяса. Наконец он поймал один и сказал, протягивая руки к Тилли:       — Закрой зрячий, сейчас больно будет.       Почему надо было закрывать зрячий глаз, Тилли не поняла, но послушалась — и да, Многоглазый не соврал, было действительно больно. Теперь она сполна поняла, каково лезть в глаза ногтями, особенно когда это делает не лекарь какой-нибудь, а вонючий мальчишка с грязнющими руками. Боль не прошла даже в тот момент, когда Многоглазый недовольно произнёс:       — Всё, теперь открывай.       Тилли, часто моргая и стирая слёзы кулаком, распахнула веки — и, о чудо, она видела! Правда, очень странно, не так, как она видела обычно: один глаз показывал тот мир, к которому она привыкла, а второй… Цвета, что ли, другие? Да и не только цвета, хотя они в том числе: левый глаз показывал осеннюю серость, смешанную с коричневой грязью земли и палых листьев, правый воспринимал окружающее намного ярче и как будто бы с большим количеством света. На оранжевые верхушки деревьев вообще без слёз не взглянешь, настолько они были непривычно яркими.       И ещё… правый глаз как будто бы видел меньше левого. Контуры казались условными и расплывчатыми, мелкие предметы и детали — неразборчивыми… и Тилли почти полностью была уверена в том, что правый глаз не видит магии фей. Она не могла сказать об этом наверняка, но почему-то знала, что так оно и есть.       Кейтилин изо всех сил ударила Многоглазого по шее, и тот издал душераздирающий, нечеловеческий вопль.       — Это не её глаз! — разгневанно воскликнула девочка. — Так ты ещё и обманщик! Отдай Тилли её родной глаз!       — Да отвяжись ты! — Многоглазому удалось вырваться из рук Кейтилин, и он, не теряя времени зря, побежал вверх по склону, намного опережая погнавшуюся за ним девочку. — Мы об этом не договаривались! Я не отдам то, что принадлежит глазачу!       — Да какого он тебе вообще сдался? — закричала Тилли, пытаясь привыкнуть к новой картине мира: удивительно, но у неё очень сильно заболела голова, от таких сильных несостыковок видимого и воспринимаемого. — Ты сам фея! Тебе зрение глазача вообще не нужно, придурок!       Многоглазый в два прыжка взобрался на дерево (одним глазом казавшимся Тилли красным, другим — тёмно-коричневым). Он с ненавистью смотрел вниз, там, где Кейтилин, пыхтя, взбиралась по скользкому грязному подъёму, пытаясь добраться хотя бы до корней. Затем он посмотрел на Тилли (и опять же, один глаз её видел его выражение — уверенное и как будто взволнованное, а другим она едва ли могла различить расположение черт лица феи) и заговорил — не очень громко, но девочки его слышали:       — Все бендит эр-мамай помнят, кем они были. Я помню тоже. И я вернусь домой! Ты можешь мне не верить, глазачка, но я вернусь домой и стану человеком!       — Да ты с ума, что ли, сошёл? — опешив, выдала Тилли. Она никогда прежде не слышала о том, что бендит эр-мамай помнят своё человеческое прошлое. И почему её смущает это, а не рассуждение этого придурка про возвращение домой?.. Он вообще понимает, что несёт?       Кейтилин бросила бесплодные попытки взобраться на склон и догнать Многоглазого. Она сползла вниз, окидывая нахмуренным взглядом яростных голубых глаз дерево, на котором сидел бендит эр-мамай, словно что-то прикидывая у себя в голове. Затем наконец её красивое лицо разгладилось, и девочка, усмехнувшись, заговорила — громко и чётко, так, как только старые девы учительницы в школах всякую ерунду преподают:       — Знаешь, Многоглазый, мне тебя жаль. Ты думаешь, что тебя примут как человеческого ребёнка, и потому отбираешь у других их глаза. Глупая, глупая фея, ты ведь и не думал о том, что тебя будут ненавидеть? Потому что у людей не бывает столько глаз, Многоглазый. Но вообще и не только поэтому: ещё тебя будут ненавидеть, потому что ты проклятый подменыш. И останешься им, собери ты хоть сотню самых красивых глаз!       Кейтилин хотела продолжить свою вдохновенную речь, если бы её не прервал гневный крик Многоглазого. И, пускай один глаз Тилли видел намного хуже другого, она точно знала, что спрятавшаяся на дереве фея готова убить Кейтилин. Только вот беда — нечем: на этом буке и листьев нет, не то что шишек или желудей, которых отродясь на таких деревьях не водится. Поэтому ему только и оставалось, что с глубокой злобой рычать и убегать, перепрыгивая с дерева на дерево и изредка оборачиваясь, обжигая победоносно стоящую фигурку Кейтилин взглядом, полным жгучей боли и ненависти.       — Беги, беги, — продолжала кричать Кейтилин. — Глупая фея! Убегай! Тебе ведь нечего мне сказать!       — Эй, Кейтилин. — Тилли не касалась подруги, но сделала так, чтобы её взмах рукой был замечен златовлаской. — Хватит.       — Нет, не хватит! — Кейтилин посмотрела в глаза Тилли. Как странно: правый глаз всё вокруг воспринимает необычным и выглядящим не так, как оно есть на самом деле, а вот Кейтилин, её золотые волосы и голубые, как небо, глаза совсем и не изменились. Только приобрели другие оттенки, более яркие, а не благородно-бледные, как ей казалось в изначальном зрении. — Тилли, я понимаю, что ты почему-то не сердишься, но я ему это не прощу. Никогда не прощу.       Они стояли в полном молчании. Наконец Тилли могла слышать лес: хорошо, что он совсем не изменил своего звучания — похоже, теперь девочке придётся во многом опираться на слух, раз зрение так сильно подводит её. Шуршание веток, палой листвы, журчание воды, не очень бурной, но всё же подвижной реки… Пели птицы — не так громко, как летом или ближе к Гант-Дорвену, но всё равно приятно и красиво. Кто-то токает — возможно, глухари. Странно, они ведь с Кейтилин совсем не видели животных в Гант-Дорвенском лесу. Неужели все белки, все волки и олени прячутся от фей?       Хорошо бы они и от глазачей прятались, а то погибнуть в конце путешествия от кабана или медведя — невеликое удовольствие.       — Пошли, что ли? — наконец сказала Тилли. Кейтилин медленно кивнула и пошла к корзине. Тилли помогла ей, схватив за другой её край, и так они понесли её вдвоём, увязая ногами в мокрой земле и спотыкаясь об камушки и земляные холмики.       — Какого цвета у меня этот глаз? — спросила наконец Тилли. Её не сильно беспокоил этот вопрос, девочка просто удовлетворяла своё любопытство.       — Карий с зелёным, — ответила Кейтилин, покраснев от напряжения и перешагивая через корни. — Очень красивый цвет.       — Здорово.       — Тилли, тебе… Ты в порядке?       — А ты как думаешь, — усмехнулась девочка. Она посмотрела на взволнованную подругу: нет, всё такая же. Один глаз видит розоватые деревья и почти седую траву, другой — крикливо оранжевые и белоснежную, только Кейтилин ничуть не менялась. Красивая. Особенно сейчас, под таким светом. — Ничего, буду привыкать видеть, как человек. Хоть пойму, каково это.       Они шли по берегу в полной тишине: им больше нечего было обсуждать. Ещё Тилли немного наслаждалась природой: в последнее время редко выпадали такие красивые и погожие дни, а не затянутая дождевыми облаками серость. Безоблачное небо обещало солнце, но ничуть не защищало от новых проблем.       Даже сейчас Тилли слышался зловещий перестук копыт Сонмов Ансиили.