"Реки и дороги Бен-Хедерина"

      Тилли не помнила, когда в последний раз ей было настолько хорошо.       То есть хорошее настроение с ней иногда случалось даже сейчас, в самый тёмный и мрачный период в её жизни; иногда оно даже сопровождалось уютом и довольством тела. Но… когда в последний раз её вкусно и сытно кормили, не попрекая куском хлеба? Когда ей разрешали поспать днём? Когда люди проявляли к ней тепло и радушие — без ощущения опасности и неприязни? Да даже в её родном доме вечерняя трапеза сопровождалась усталым молчанием и скорбным ощущением тяжести своей жизни. Жоанна пыталась порой развеселить домашних, но даже у неё не всегда хватало сил на радость. А Тилли было достаточно перевести взгляд на маму, чтобы настроение тяжёлым камнем упало вниз: девочке бесконечно было её жалко, но одновременно с тем Тилли думала о своей дальнейшей судьбе и она понимала, что закончит жизнь как-то также.       А здесь… здесь она об этом не думала.       Тилли предупредила, что её нельзя касаться, и жители деревни (по крайней мере те, с которыми девочки общались) отнеслись к этому с пониманием. Она сама почистила себе одежду и избегала любых возможных прикосновений к людям; получалось вполне хорошо, и Тилли даже вызвалась помогать впустившей их с Кейтилин в дом женщине. Единственно, что было не очень хорошо — она очень плохо спала: просыпалась каждый час и не высыпалась. В итоге Тилли пришлось отказаться от идеи восполнить днём недостаток ночного сна. Может быть, дело в том, что она вообще не могла заснуть в светлое время суток? Или она сильно перенервничала? Кто знает.       А вот Кейтилин спала без задних ног. Счастливая.       Дети и подростки держались от пришедших на расстоянии. Один сопляк даже хотел повредничать: спрятал деревянную занозу в подушку, наполненную гречихой, на которой и спала пришелица. Тилли не разозлилась. Да и чего сердиться-то? Она бы сделала то же самое, и в суп бы плюнула. Хорошо хоть обошлось без этого.       Ревнивый глаз Тилли, впрочем, заметил, что на Кейтилин дети смотрят немного по-другому, больше с интересом, чем со страхом, и занозу в подушку ей никто не вставлял. Если бы Тилли заметила такую разницу в отношениях раньше, в начале их путешествия, непременно бы рассердилась и захотела бы Кейтилин отомстить: сказать какую-нибудь гадость или ошпарить прикосновением. А сейчас… сейчас ей было просто грустно и немного тоскливо: Тилли надоело постоянно доказывать другим детям, что с ней тоже можно общаться, что она не приносит беды или что её волшебство совсем не заразное.       Ну к чёрту их. Пусть они провалятся… вот туда же, куда кабил-ушти их родичей утащил. Гады.       Зато взрослые, кажется, проявляли симпатию к глазачке; конечно, на Тилли посматривали недоверчиво, однако никто, кажется, не ожидал угроз от девочки. Чтобы произвести хоть какое-то хорошее впечатление, Тилли вызвалась помогать сначала пригревшей их женщине по хозяйству, затем немного посмотрела на подготовку к охоте. Её помощь не требовалась, да и что могла предложить худющая девчонка взрослым мужчинам? Крюк она не сделает и не согнёт, это уж точно.       Но просто сидеть и ждать как-то глупо и бессмысленно. И немного стыдно.       Чтобы хоть как-то скоротать время, Тилли отправилась в одиночку гулять по деревне. Как ни странно, но быт и заботы людей, проживавших в этих удивительно крепких приземистых домиках, были незнакомы Тилли — девочке, всю свою жизнь прожившей в черте города. Конечно, их район немного напоминал деревню, но всё равно — никто из соседей не засаживал поле, не держал скотного двора (самое большее — несколько коров да одна-две козы или овцы), а ещё, чтобы не ходить к реке, в которой жили феи, давным-давно провели насос. Платный, конечно, но всяко лучше, чем совсем ничего…       И ей всё было интересно. Интересно, как люди своими силами, без того, чтобы у них отнимали налоги или выстраивали в единую очередь до воды, справлялись с грозной силой волшебного леса. Интересно, как от них зависело, будут ли они есть в течение долгого зимнего периода — как странно не полагаться на неверный заработок в городе! Интересно, как устроен их быт — знакомый Тилли, но совсем не в таком виде…       Мама говорила, что раньше они жили в деревне, пока прабабушка не ушла на заработки в город, да так там и осталась. Они частично сохранили черты этого уклада — например, так и жили в доме, построенным прадедушкой, вели хозяйство, — но Тилли всё равно оставалась горожанкой. Она, например, никогда не пасла скот (да его никогда и не было), не работала на мельнице или в поле, не делала значительных запасов еды… Разве что Жоанна научила её засаливать немногочисленные овощи, что росли у них на огороде, а ещё, если им удавалось купить нутряное сало, то часть из него шла в хранение на случай голодных зимних дней; но это всё не то же самое, что иметь своё собственное хозяйство. Тилли никогда не думала, что будет завидовать людям таким же бедным, как она. И тем не менее…       Ещё они жили в довольно красивом месте. Сейчас, поздней осенью, пышная трава посерела и примялась, а в воздухе отчётливо витал запах влаги и гниения, но даже в таком грустном и невзрачном пейзаже сложно было не увидеть красивое серебрящееся поле, раскинувшееся по обе стороны от деревни и поднимавшееся кверху, создавая ощущения краёв старой кружки, мягких контуров редких деревьев, пробивавшихся единицами между домов, и восхитительно тёмную реку, широкую, но не настолько, чтобы не видеть соседний берег, над которым шапкой возвышался плотный тёмный контур Гант-Дорвенского леса. Ни в какое сравнение даже с лучшими местами родного города Тилли.       Вот тут бы она хотела жить и умереть.       Никто не сопровождал Тилли до реки; разве что посматривали в её сторону, да один раз усатый человек подошёл спросить, зачем она туда идёт. Тилли ответила что-то вроде «посмотреть, вдруг тварь ещё свою морду покажет», отказалась от сопровождения, соврав, что глазачи в большей безопасности, чем люди. На эту неправду охотно купились; дураки, конечно, но, с другой стороны, что они знают о глазачах? Никто ничего о них толком не знают, потому всякую брехню и рассказывают.       На самом деле Тилли просто хотелось побыть одной. А, возможно, ноги просто привели её куда-то. Кто знает? Если честно, Тилли уже не совсем могла верить в том, что полностью контролирует все свои действия.       И, как ни странно, но сейчас ей было на это наплевать.       Река, конечно, чистотой не отличалась: где-то заросли, где-то коряги, одно или два бревна, явно принесённых со стороны леса. Девочка внимательно присмотрелась к ним, но не увидела следов отвода глаз и замаскировавшегося кабил-ушти. Всё равно она недоверчиво поглядывала на них, хотя и подошла к воде немного ближе. Было холодно, и потому воды казались немного мутноватыми, хотя Тилли готова была поклясться, что вода здесь чище стекла; наверное, зимой она будет совсем чёрная… Вот тогда разойдётся эта тварь, если они её не поймают!       И вдруг Тилли с ужасом поймала себя на том, что не думает о чудовищной лошади как о вредителе.       Это осознание пришло к ней вдруг, когда она в очередной раз невольно задумалась о страданиях крестьян. Конечно, ей было их жалко, её сердце дёргалось от сострадания к несчастной матери, потерявшей сына, она со злостью думала обо всех утащенных под воду детках… но при этом она нисколько не сердилась на кабил-ушти. Она даже не так уж сильно хотела её уничтожить! Почему? Ведь она людей жрёт!..       Вообще что с ней в последнее время происходит?       Тилли старалась не задумываться о происходящем, а просто жить и решать проблемы, сталкиваясь с ними напрямую (к счастью, какая-то фея удачи помогала ей в этом — увы, к сожалению, совсем не буквально). Это ещё потому, что размышления приводили к мучительной душевной боли — осознании своего безрадостного конца, ужасу из-за страданий Гант-Дорвена, страха за Кейтилин, душераздирающей скорби по Имбирю… но была ещё причина, по которой Тилли не хотела думать ни о чём, а особенно о себе.       Она сильно изменилась за это путешествие.       Раньше Тилли была злой и сердитой, но вместе с тем боевой и решительной. Она была готова сражаться до последнего, за свой город и тем более за маму с Жоанной, но теперь она как будто бы погрузилась в мутную речную воду. Ей ничего не хотелось — кроме, разве что, защиты Кейтилин. Она действовала исключительно по наитию; раньше тоже, но решения, которые предпринимала Тилли тогда, кардинально отличались от её нынешних. И ещё она… она как будто начинала понимать фей. Она чувствовала их, слышала их мотивы и бессознательно, как зверёныш, предсказывала их дальнейшие действия.       Почему? Лес так сильно на неё воздействовал?       Тогда почему Кейтилин ничуть не изменилась?       Тилли неотрывно смотрела на движение воды, вслушивалась в мерное журчание и думала. В мыслях своих она вовсе не искала, как ни странно, ответа на свои вопросы, просто последовательно отмечала появление новых и как будто бы ничему не удивлялась. Вот с фир-дарригами она разговаривала спокойно, хотя каждому из них была готова башку оторвать. Вот нашла способ избавиться от ганконера. Вот разобралась, как спастись от Огонька. Что ещё, что ещё? Да много чего, всего и не вспомнишь. Странно это.       А затем она перевела взгляд на свою руку.       Красная ленточка плотно, но не туго, обхватывала руку Тилли и как будто не была похожа ни на что волшебное. Просто украшение, которым девочка не волосы подвязала, а нацепила на руку; почему нет? Всё равно косматая, как чёрт, лучше от ленты не станет.       Однако…       Однако с её появлением всё пошло очень и очень странно.       А ещё она живая. Нельзя доверять одежде, которая шевелится против твоей воли.       — Это всё ты, да? — тихо спросила Тилли. — Это ты делаешь меня другой. Я права?       Девочка не ожидала, что ленточка ей ответит, и та даже не дрогнула. Лежала так, будто бы она самая обычная ленточка, а Тилли — дура, которая болтает непонятно с чем.       Дрянь какая.       — Или это всё же не ты? — размышляла вслух Тилли. — Ну да, ты заколдованная. Но что ты, можешь меня другой сделать? Как будто эти придурки, которые тебя надели, что-то в колдовстве понимают! Ну превратили они Кейтилин в шип, дак это же другое… Как можно сделать одного человека совсем другим? Это спригганы, наверное, могут… хотя… А-а-а!       Чем больше она об этом размышляет, тем больше запутывается. Она хоть и глазач, но совсем не понимает в магии; она может её увидеть, но какие виды колдовства существуют — помимо фейского и человеческого… Да откуда ей знать! Мама говорила, что они по-разному выглядят, но и только; сама она путалась, что делают ведьмы, когда наводят порчу, и не могла ответить, а почему это плохие колдуны так любят зверобой. Лишь предположила, что его боятся феи. Отличное объяснение! Главное, всё понятно сразу стало!       Ладно, зря она сейчас сердится. На маму ещё злится… мама хорошая, про маму плохо думать нельзя. Просто она сейчас зачем-то начала копаться, что сейчас вообще происходит, оттого и все беды. Завязывать надо с этим.       А ещё Тилли озябла, пора обратно, в дом. Там небось пирожки горячие, хлеб…       Она опёрлась на дерево и собиралась было уже встать, но стоило девочке повернуть голову, как она увидела сидящего рядом и нагло ухмыляющегося фир-даррига с кошачьими лапами и хвостом, заорала и нервно дёрнулась в сторону, стараясь отскочить от незваного гостя так далеко, насколько это возможно.       Фир-дарриг засмеялся, вернее, заржал, как бешеный.       — А-а-а, заметила, заметила! Видела бы ты сейчас своё лицо, вшивая!       — А ну проваливай отсюда, — прошипела Тилли, зло блеснув глазами. Первый быстрый взгляд не заметил никаких скрывавшихся фей, однако это фир-дарриги, мастера отвода глаз. Чёрт, вот если бы она этого чёрта заметила хоть немного пораньше!       — Сама пошла ты, а я тут остаюсь, — нагло ответил фея, садясь немного набок, как коты, когда собираются прилечь. — Никак ты меня не прогонишь, бревно косоглазое!       — Ой ты уверен? — прищурилась Тилли. — Тут рядом деревня есть: они железяки в руки возьмут и отдубасят тебя так, что в землю до самого хвоста втопчут!       — Ну валяй. — Наглость фир-даррига не знала предела: он даже немного не испугался, хотя угроза Тилли была вполне настоящей. — Тогда уверяю тебя, что не достанешь ты своего друга из мешка?       — Какого мешка? Что ты несёшь, придурочный?       — А такого, какого мы в реку бросили. Здорово, да? А ты и не заметила!       Тилли посмотрела на реку — и точно, совсем недалеко от дощатого пирса, к которому была привязана дырявая лодка, шли круги, как если бы кто-то бросил в воду мешок, наполненный кошками или щенками.       Но Тилли не такая дура, чтобы на слово верить фее. Тем более какому-то фир-дарригу.       — Ну пускай тонет, — нарочито беззаботно бросила она, складывая руки на груди. — Туда ему и дорога!       — Ты что, оставишь своего друга в беде? — восхищённо воскликнул фир-дарриг, и от радостного голоса гадкой феи Тилли стало противно — намного сильнее, чем от осознания, что он прав, и его товарищи сейчас в самом деле кого-то топят. — Вот уж не узнаю тебя! Скажи, сестрица, а давно ты записалась в наши товарищи-душегубы?       — Гнилозубая бабка с дырявой мошной тебе сестрица! — рявкнула девочка. — Этого противного мальчишку вы сами просили нас утопить. Вот я вам и помогаю!       — Так чего ж не утопила, коли просили? — хитро прищурился фир-дарриг. — А всё ж там не вымесок, Матушкино Благословение.       — Не он?       — Не он!       — Ну так тем и лучше!       — А у тебя, один друг, что ли?       — Ага, размечтался! Чтобы я тебе о всех своих друзьях рассказала!       — Да мне-то зачем рассказывать, — хихикнул фир-дарриг. — Ему расскажешь… когда там встретитесь, на небе.       Тилли свирепо посмотрела на фею; тот мерзко и хамовато улыбался, качая из стороны в сторону толстым и пушистым хвостом. Почему-то это покачивание (туда-сюда, туда-сюда, туда…) окончательно разъярило девочку, даже больше, чем наглая улыбка и дерзкие слова о её смерти.       В этот раз Тилли прекрасно понимала, что она делает. Дни путешествия, полного опасностей, приучили её к быстрым, почти мгновенным действиям, и прежде, чем противный фир-дарриг успел пискнуть, она схватила его обеими руками за шиворот и резко бросила в воду. Он, впрочем, не слетел с её руки, а вцепился в неё всеми лапами и даже как будто бы хвостом, и невыносимо заверещал. Тилли не растерялась, а принялась дубасить негодяя со всей силы, каких в запасе у только что отдохнувшей девочки было немало… по крайней мере, для маленького существа высотой не больше колена.       — Лжец проклятый! Пустобрёхая свиная сарделька! Олух вонючий! Да чтоб тебя собой вытошнило, да чтоб ты кровью обмочился, да чтоб тебя…       Тилли не успела договорить, а люди, и без того поглядывавшие на разговаривающую с котом глазачку, и теперь, когда она подняла шум и плеск, побежавшие к ней на выручку, не успели прийти вовремя: мокрая, худая рука болотисто-зелёного цвета схватила Тилли за волосы и одним движением потащила за собой. Крик девочки и вопли вооружившихся крестьян остались снаружи непрозрачной толщи воды; Тилли больно ударилась лицом об поверхность, а ещё увидела прямо перед собой пронзительно-жёлтые сумасшедшие глаза человекоподобного существа с порванным и напоминающим заросшую водорослями дырку ртом, и поняла, что теперь всё. Попала.       ***       — Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха! Братец, это было ПОТРЯСАЮЩЕ!       — Уморительно!       — Непревзойдённо!       — А сможешь так ещё закричать?       — Как облысевший петух!       — Как девка на покосе!       — Как старик, которого жена сослепу поутру не за то место схватила!       Лэн-Остряк, несмотря на оскорбления от братьев, родных и из другой стаи, вовсе не сердился на них; нет, его злость не была похожа на обычную злость фир-даррига — он никогда не гневался, не чувствовал себя оскорблённым или жаждущим отмщения. Просто он веселился вместе со всеми и хорошенько запоминал, кто из братьев придумал какое острое выражение, чтобы затем, когда те будут умирать, присвоить себе и сострить в ответ.       Нет, конечно Лэн-Остряк не планировал убивать своих братьев, о никогда. Поразительно, но фир-дарриги, главные нарушители порядка Гант-Дорвенского леса, очень тщательно обходились с неписаными правилами существования фей в лесу, что, в общем, делало их не столько бунтарями, сколько хитрыми подстрекателями, умевшими, впрочем, сделать вид невинных шалопаев, не заходящих в своих проказах слишком далеко.       Но это было нужно только в общении с их повелителем, властелином всех фей Гант-Дорвенского леса, Паучьим Королем. С остальными же фир-дарриги не считали нужным соблюдать никаких установленных правил.       Больше всего, конечно, смеялся Томас Рифмач, главный любитель злых шуток и историй, когда всё идёт не так и не тем образом. Так-то идея приманить девочку мешком с засунутым в него другом принадлежала Лэну-Остряку — и это была хорошая, чертовски хорошая шутка! Но любая шутка только хорошеет, если развивается не по установленному плану; и вот уже не Лэн-Остряк, умница и балагур, наслаждался своим триумфом над незадачливой глазачкой, а эта гадкая девчонка, эта дурацкая Тилли получила взрыв восторга и волны обожания, тогда как Лэна, обмокшего и избитого, сопровождали издевательствами, подначками и пинками.       Вместе с родной стаей Лэна-Остряка к фир-дарригам присоединились братья — фир-дарриги, жившие вдоль реки Ло-Лахейн. Это как раз они, вместе с предводителем Рэмом Треклятым (вот он, надрывает животик рядом с Томасом Рифмачом), помогли им поймать несчастного беднягу, уже почти задохнувшегося в плотно завязанном мешке — взамен на невиданное зрелище, которое Томас Рифмач лукаво обещал предоставить. И вот, надо же, не соврал!       — А эта девчонка хороша, как думаешь, братец? — искоса поглядывая на Томаса Рифмача, произнёс Рэм Треклятый. Он вместе со своей стаей несколько отличался от банды Рифмача: у них не было животных черт, они были просто небольшими человечками, наряженными в зелёное и с ярко-красными галстучками, повязанными вкривь и вкось — как только умели фир-дарриги.       — Самый смешной человек во всём Гант-Дорвенском лесу, я тебя уверяю! — хитро согласился Рифмач, вытирая слёзы и забивая длинную трубку неисчерпаемым табаком. — А всё же, братец, это не конец истории.       — Да что ты говоришь! Разве она не утонула?       — О, братец, это такая девочка, которая всплывёт, даже если топить её специально. Но подожди, давай посмотрим: как знать, может, я и неправ.       — И тогда её подружка разревётся над трупом!       — И можно будет обдурить этих простаков!       — И получить награду от доброго, славного Короля, — лихо закончил за своими братьями Рифмач. — А всё же будет жаль, если потонет: смешная была девчонка.       Томас Рифмач лукавил: ему, конечно, не очень нужна была награда от Короля, да и не было в лесу такой феи, которая, как человек, за награду стремилась бы выслужиться пусть даже перед своим повелителем — для таких мотивов феи слишком свободны и независимы. Но ему, как и любой другой фее, было бы очень приятно получить личное расположение Паучьего Короля, пускай он не стремился бы к нему сознательно: это приятное дополнение к не очень приятной (а лично для Томаса Рифмача ещё и очень грустной) ситуации.       Но всё-таки он верил, что эта девчонка выберется и — кто знает? может быть вытащит скинутый ими мешок за собой.       Было у него такое предчувствие.       И это было бы потрясающе ВЕСЕЛО!