"Реки и дороги Бен-Хедерина"

      Кейтилин пустили к Тилли только после того, как та пришла в себя. Ей кое-как замотали плечо, получив ожоги на руках и пальцах, и Кейтилин, ворча и ругаясь, принялась его перебинтовывать.       — Мне уже ничего не страшно, — говорила она, — а так хотя бы у тебя повязка будет правильная. Ох, вот бы сейчас чистое полотнище…       Девочку пытались остановить, но Тилли попросила этого не делать. Послушались; вообще к Тилли появилось особенное отношение, граничащее со страхом и пиететом. Она никогда не встречалась ни с чем подобным: в Гант-Дорвене глазачей просто боялись, без всякого уважения к ним, и ожидали неприятностей — даже не от них самих, а от фей, которые всегда находятся с глазачами в странных отношениях и зачастую их преследуют — мстят или просто пытаются сжить со свету. Здесь же — ничего подобного: конечно, может быть, дело в том, что глазачей в этой местности вообще нет, да и фей маловато, но они даже чуточку не испытывали той неприязни, с которыми Тилли и её семья сталкивалась за свою жизнь.       Хотя побаивались, да. Это чувствовалось.       Кейтилин чуть с ума не сошла, бегая вокруг Тилли. Её страшно перепугала чернота в плече Тилли, которая не сошла даже после использования крови федала — хотя она-то хорошо лечила омертвение тела. Возможно, она не уничтожала яды в крови, и тогда Тилли обречена; но девочка не чувствовала себя плохо, и когда Кейтилин в очередной раз начинала стенать о том, что им необходимо срочно принять лекарства, раздражённо ответила:       — Да не умираю я, посмотри! Ну рука болит, да. Чего ты носишься, гусыня пугливая.       — Сама ты гусыня пугливая! — фыркнула Кейтилин. — А если тебе хуже станет?       — Ну станет так станет, беда-то какая!       — Большая! Я не хочу…       — Да всё с ней будет нормально, — раздражённо вмешался лекарь, которого Кейтилин за это время успела порядком раздражить. — Мы кровь ей пустили, всё будет хорошо.       Тилли обрадовалась этой новости, а Кейтилин сердито сверкнула глазами и ничего не сказала. Странная она. Правильно ж всё сделали, чего она сердится?       Девочкам предложили остаться в деревне. Кейтилин отказалась наотрез, Тилли сомневалась, но уговорила подругу провести ночь в деревне — всё же лучше, чем в лесу, на дороге среди опасностей. Кейтилин, к удивлению Тилли, согласилась, и это окрылило последнюю. Она бы даже крепко обняла свою подругу, если бы не выучила урок, к чему это обычно приводит.       Наконец-то. Отдых в домике, в тепле, среди людей. Не среди зачарованных ганконером болванчиков, а среди нормальных людей, которые и накормят, и напоят, и вообще отнесутся к тебе с добром…       Может, ну его, это путешествие? Остаться тут, пока Паучий Король не заберёт её. Паучий Король!       Перед глазами Тилли моментально вспыхнула картина разорённого родного городка: феи, подменыши, буги, звери — все они терзают местных жителей, все они преследуют детей, стариков, женщин и даже некоторых мужчин — и всё это из-за неё, из-за одной тупоумной девочки. А что же тогда случится с этой деревней? Что придумает властитель фей для тех, кто оказался добр к Тилли?       Нет уж, оставаться тут никак нельзя. К тому же она обещала Кейтилин.       А если честно, нужна ли ей вообще эта столица? Зачем она туда идёт? Ну увидит хрустальные мостовые, золотые дворцы и богатых людей — радость-то какая. Для чего ей это нужно? Или она просто плетётся за Кейтилин, не зная, куда себя приткнуть от безысходности? Хороший вопрос — что там нужно Кейтилин… но она, гадина такая, не ответит.       Ну и ладно. Не больно-то и хотелось.       Лучше вообще ни о чём не думать, а радоваться тому, что есть.       Там, где лежала Тилли, организовали нечто вроде праздничного стола: на самом деле просто вытащили из закромов всё самое вкусное — соленья, настойки, рыбу, хлеб, покоптили картофель, мясо… Наверное, сама по себе кухня этой деревушки была небогатой, но для Тилли, которая даже в лучшие дни оставалась голодной, стол казался средоточием богатства и удовольствия. Она ела, ела и ела; Кейтилин тоже сильно оголодала за время путешествия и не отказывалась от добавки, но это не шло ни в какое сравнение с отчаянной жадностью Тилли. Та запихивала в рот овощи, одновременно жуя солёную рыбу и хлеб из отрубей; и только когда живот оказался наполненным до конца, она откинулась назад и сразу почувствовала себя сонливой. Но люди вокруг не давали ей заснуть: все веселились, смеялись, а затем начали играть на музыкальных инструментах, как если бы сейчас была свадьба или рождение ребёнка. К ним с Кейтилин сначала лезли любопытные старики и дети, требовавшие рассказать об их путешествии, но Тилли скупилась на слова, и Кейтилин тоже оказалась не особо какой хорошей рассказчицей, потому их и оставили в покое.       — Тилли, — тихонечко прошептала Кейтилин. — Знаешь, что было в том мешке? Ну, который плавал в реке.       — Ну, что? — шёпотом спросила Тилли, зевая во весь рот. Чёрт, и даже весёлая песенка не помогает; может, если она пойдёт в пляс, то хоть немного проснётся? Но так сейчас не хочется ничего делать!..       — Там был этот отвратительный спригган, который нас искал по лесу!       — А-а-а. Ясненько.       — Тебя это не удивляет?! — Кейтилин казалась поражённой.       — Его закинули туда фир-дарриги, — протирая глаза, ответили Тилли. — Думали меня на него поймать. Придурки! А всё ж хорошо, что они воюют, правда? Одной вражиной меньше.       — Я попросила унести его в лес в железной клетке.       — Зачем? Выбросила бы, и дело с концом.       — Ну… мне показалось, так будет лучше.       — А вообще, может, и правильно, — задумчиво произнесла Тилли, разглядывая надкушенную копчёную картошку. — В клетке, говоришь? Пожалуй, так меньше шансов, что он вернётся. Хотя… огонь же может оплавить прутья? Но, если подумать по-умному…       — Неважно, — Кейтилин уткнулась в тарелку. — Забудь.       Тилли внимательно посмотрела на Кейтилин. Так. Чего-то эта глупоголовая недоговаривает.       Она хотела продолжить расспросы, но тут к ним наклонился пьяный хитроватый мужик, который их встретил ещё на окраине. Он хотел было лобызать руки Тилли, но его вовремя остановили; зато после этого девочкам предложили устроиться на топчане в доме зажиточного крестьянина, тоже лишившегося дочери из-за кабил-ушти. Поразмыслив, Тилли и Кейтилин решили, что это хорошая идея; Тилли очень хотелось спать, но ещё больше она жаждала узнать у Кейтилин, что же, чёрт возьми, она наделала и зачем это скрывает.       Топчан на деле оказался даже не топчаном, а просто циновками поверх слабо обработанных брёвен. Если бы не шкуры поверх — было бы самое неудобное спальное ложе; зато просторное — для двух-то отощавших за время путешествия девочек. Даже нашлась пара покрывал, чтобы подруги случайно не соприкоснулись во время сна и Кейтилин не проснулась от жгучей боли.       Всё лучше, чем на голой земле с кулаком под головой.       Хотя синяков на боках это ложе оставляет ничуть не меньше, чем камни, спрятанные в земле.       — Так, — Тилли повернулась к подруге, когда все ушли и они остались одни. — А ну рассказывай.       — Что рассказывать? — тихо спросила Кейтилин.       — Что ты с ним сделала?       — Сказала же, вынесла в клетке за деревню.       — Он был жив или мёртв?       — Не знаю. Но он горел как настоящий огонь.       — Значит, жив, — Тилли от досады присвистнула. Вот уж невезение! — Живучий, гад. А если он в клетке не умрёт?       — Ну… он же не сможет самостоятельно освободиться. Ведь так?       — Не сможет, — Тилли присела. — Если только не позовёт на помощь. Или… если магией не собьёт задвижку. Чёрт!       Тилли соскочила с места и бросилась к печи с духовым шкафом. Она тут же схватила ухват и бросила его к Кейтилин; железяка упала с раздирающим тишину звоном.       — Тилли, что ты… — Кейтилин запоздало уклонилась, но могла бы этого не делать: всё равно Тилли бросила ухват ниже, чем сидела Кейтилин.       — Хватай, — коротко приказала девочка. — Поведёшь сейчас к нему.       — Зачем?       — Добивать, зачем, — ответила Тилли, хватая кочергу.       — Ночью?! Когда так опасно?!       — Ну, днём ты ничего не сделала. Значит, ночью пойдём.       — Ну попросим взрослых!       — Пьяных, ага. Чтобы они узнали, как ты оставила в живых одну из самых опасных фей.       — Тилли, ну подумай, — Кейтилин сползла с импровизированной постели, растрепав прекрасно выглядящие золотые волосы. — Тут нас никто не тронет, не обидит. А мы идём в лес ночью! Разве это не ты всегда призывала быть осторожнее? Разве не ты боялась сделать лишнее движение, лишь бы не потревожить фей?       Тилли задумалась. Да, пожалуй, Кейтилин права, раньше Тилли и в голову такая опасная идея бы не пришла. Это действительно глупо — жертвовать своими жизнями ради какого-то старого сприггана! Ну умер и умер, что теперь дальше? А если даже и выжил…       Нет. Нельзя допустить того, чтобы он выжил. Хватит с них опасностей.       — Пойдём, — произнесла Тилли, хмурясь так, что её брови казались единой линией. — Я б сама, но не найду же…       Кейтилин вздохнула. Затем ещё раз. Посмотрела вбок — явно не хочет пересекаться взглядом с решительно настроенной подругой. Подумала. Тилли успела заскучать.       И наконец произнесла:       — Ладно, пошли. Только… не будь к нему слишком жестокой.       Тилли планировала быстро мотнуться в лес, сделать дело и вернуться обратно, однако Кейтилин в желании избавить деревню от похитителя детей зашла так далеко, что уже с трудом виднелись горящие огни в домах. Тилли обеспокоилась, что Кейтилин не сможет найти правильную дорогу, и они просто заблудятся в этом треклятом лесу; однако подруга оказалась куда внимательнее, чем Тилли о ней думала — Кейтилин не только не заблудилась, но даже смогла найти короткий путь, и им не пришлось петлять посреди ночи в опасном Гант-Дорвенском лесу. Порой Тилли поглядывала на небо, чтобы не пропустить вдруг приближение Сонмов Ансиили — или смотрела по сторонам в ожидании опасности, но, о чудо, их никто не преследовал, не грозился отнять жизни.       Вероятно, всё дело в железе. Хотя раньше, когда у девочек был топор, фей ничто не останавливало…       Они издалека увидели свет от огня, и Тилли, чертыхнувшись, перехватила кочергу, готовясь к самому худшему, но делать этого было необязательно: когда они дошли до оврага, образованного двумя холмами с многосотлетними соснами, то увидели, что Огонёк был всё ещё заперт в клетке. Но он пришёл в себя и, увидев девочек, заскрежетал зубами так громко, что искры полетели в разные стороны.       — Проклятые выродки, грязные детёныши, уродки! — закричал он. — Что, теперь можете со мной совладать? Слабаки, кобылицы, дуры! Вымески недоношенные!       — Надо было не вытаскивать тот мешок, — цокнула языком Тилли, спускаясь по склону вниз. — Авось утонул, всем бы хорошо сделал.       — Мы тебя, между прочим, спасли, — обиженно произнесла Кейтилин, прыгая вслед за Тилли. — Имей хоть какую-то благодарность!       Огонёк тяжело дышал. Он переводил полный бешенства взгляд с одной девочки на другу, и аж искрился от ярости. Он увеличивался в размерах, но как только края его пламени касались решёток, то тут же опускался обратно. На нём, конечно, не увидишь ни ожогов, ни следов от ран, но Тилли понимала, что ему сейчас невероятно больно.       И он продолжал злиться.       — Даже жалко тебя, браток, — Тилли уселась неподалёку от клетки. — И фир-дарриги тебя утопили, и ребёнка подменить не дали… Где остальные, кстати, твои страшилы? Почему не спасают тебя из оков?       — Иди к своей матери в задницу и вскрой её пузо изнутри! — гневно закричал Огонёк. — Чтоб ты сдохла, и тебя бы даже черви перестали есть!       — Тилли, — Кейтилин осторожно присела рядом. — Не нужно так делать.       — Как так? Говорить про него правду? Какое он несчастное убожество?       — Тилли, прекрати.       Что-то в голосе Кейтилин взвело Тилли, и она сердито посмотрела на подругу. Злость вперемешку с желанием указать читающей нотации спутнице на её место почти взяли вверх над благоразумием и осторожностью; но всё же не до конца, и она сказала, слегка скрипнув плохими зубами:       — Ладно, ладно. Я помню, зачем мы здесь.       Она встала и направилась к клетке. Огонёк вспыхнул, и от него пошёл жар; но, поскольку он не мог становиться больше, то и Тилли смогла к нему довольно близко подойти. Она остановилась и уставилась прямо на своего противника — того, кто обещал ей мстить и не отступал до самого последнего момента.       Чёрт, а убивать сложнее, чем кажется.       Не то чтобы Тилли стало его жалко — вовсе нет, она всегда была сердитой и не жалостливой девочкой. Просто… рука не поднималась. Буквально. И мысли были — не о его спасении, конечно, но о том, какой же этот придурок всё-таки несчастный. Видимо, он отбился от своей когорты, тогда бы фир-дарриги не смогли его поймать — потому что он был бы не один. Сидит в железной клетке. Возможно, если Тилли его прибьёт, то он хотя бы так страдать не будет. Что толку в его жизни сейчас?       Она приподняла кочергу. Чёрт, всё равно сложно.       Хотя нечего его жалеть. Он и сейчас не пытается надавить на жалость, понравиться или вызвать угрызения совести — нет, он прямо оскорблял девочек и наверняка попытается их убить, как только освободится.       Чего она медлит-то?       — Я понимаю, — раздался тихий голос Кейтилин. — Правда, давай оставим его здесь. Не делай ужасного.       Тилли застыла на месте, не моргая и не сглатывая накопившуюся слюну.       Сложно. Слишком сложно.       — Тилли, дорогая, милая, ну пойдём. Не надо равняться на фей-убийц. Ты же сама потом себе этого не простишь?       Не простит? Да ладно. Это же не то же самое, что продать волосы подруги подозрительному лепрекону. Или послужить причиной смерти своего хорошего друга.       Ох, Имбирь, Имбирь.       — Тилли, пожалуйста.       И чего она лезет? Как будто бы и без неё не тошно!       Тилли с рычанием опустила кочергу и круто повернулась. Одновременно она заговорила:       — Чёрт с вами со всеми. Но если что случится — ты будешь виновата!       Кейтилин закивала и побежала вслед за стремительно удаляющейся Тилли. Та не смотрела назад и тихо ругалась про себя, но, на самом деле, её душе стало как-то… спокойно, что ли? Тилли не была довольна своим выбором, но принятое решение вернуло уверенность и определённость. Теперь она, конечно, может, и будет себя ругать, но хотя бы она не чувствует в своей душе хаос и сумятицу.       Ну решила так решила. Значит, именно так и было нужно.       За спиной раздалось хихиканье Огонька, а потом… потом донеслась песня на неизвестном для Тилли языке. Она бы вообще не обратила на это внимание: подумаешь, спригган головушкой поехал! если она у него есть, — но мир вокруг стал странным. Тьма гуще, звёзды совсем исчезли, а ноги то и дело спотыкались об невидимые корни и изменения рельефа.       — Тилли, почему так темно? — послышался взволнованный голос Кейтилин — хорошо, что она догадалась схватиться за плечо подруги заранее.       Тилли огляделась. Темно хоть глаз выколи. И на душе… как будто множество чёрных кошек разном проснулись и заскреблись. Что это? Страх, тревога, волнение? Может быть, уныние и разочарование? Всё не то, но при этом очень похоже — так, что и не отличишь.       О чём там поёт этот ублюдок?       Тилли застыла, прислушиваясь: если ей не помогал даже последний волшебный глаз, то, по крайней мере, она могла бы ориентироваться на слух.       И у неё получилось: уши уловили едва-едва слышный отдалённый топот. Но не по дороге, как у нормальных лошадей: нет, от этих коней трясся сам воздух, сметая в сторону запахи и звуки, так что они не соответствовали местности. Покачивание веток шло от земли, а шелест травы, наоборот, доносился сверху.       Внезапно лицо Тилли пронзил ужас.       О нет. Только не это.       — Бежим срочно в дом, — дрожащим голосом приказала она. — Не мешкаем ни секунды!       И они побежали. Правда, куда?.. ***       Несмотря на все случившиеся с ним несчастья, Огонёк не ощущал себя слабым и подавленным. Он был им, и это совсем другое, не относящееся к общим ощущениям. После той памятной разлуки с Каменюгой всё шло совсем не так, как должно было. Оказывается, в одиночестве получается передвигаться куда медленнее, чем с сородичами; также в одиночку лучший маг леса не мог противостоять фир-дарригам — хитрым ублюдкам, всегда нападающих стаей. Это случалось дважды, сначала на ярмарке, затем на реке, когда он искал этих проклятых девчонок — и оба раза Огонёк слишком предавался неудержимой ярости, чтобы достойно ответить своим злостным врагам. Что сейчас? Он в железной клетке; уже пробовал сломать или пробить замок — не получалось, железо хорошо блокировало магию. Пробовал начертить круг перемещения — тот же результат, даже ещё хуже. Пробовал звать на помощь — бесполезно: гвитлеонов и буги тут не водится, а другие феи ещё сильнее боятся железа.       Ему оставалась только долгая мучительная смерть; и осознание её близости как никогда поддержало Огонька.       Он ожидал, что проклятая девчонка решится на его убийство. Глупышка передумала — настояла подруга, редкостная курица, которой бы дай волю и она бы простила всех своих врагов, включая злостных фир-дарригов. Огонёк не испытывал благодарность за спасённую его жизнь: то, что ему оставалось сейчас, совсем не жизнь, и нечего за это благодарить.       Но у него появилась кое-как идея.       Обычно феи не используют заклинаний: у них есть своя магия — у кого-то более сильная, у кого-то послабее, в общем, у каждого своя. Однако, чем отличались феи, связанные с людьми, и спригганы, так это тем, что они владели именно заклинаниями и могли совершать колдовство, изначально не принадлежащее им. Так спригганы за долгую-долгую жизнь скопили все возможные виды колдовства, которые облегчали им жизнь; впрочем, человеческий мозг настолько ограничен, что не может предоставить ни сверхбыструю скорость, ни точный поиск врага, ни другие вещи, так отчаянно нужные Огоньку. Жаль, это бы сильно облегчило его задачу и помогло бы избежать массу неприятностей…       Но то колдовство, к которому он обращался, древнейшее колдовство из всех, что когда-либо знали феи.       Он запел. Это была особенная, мало кому известная песнь: она рассказывала о горестях поющего и просила Паучьего Короля отнестись к поющему с состраданием и дать ему возможность отомстить за причинённые беды. Это песнь — последнее, что вообще могла произнести фея: её мстительный дух сливался с окружающей природой, со всем злом в мире, что появилось благодаря эгоистичным поступкам, боли, насилию, ярости и похоти; она как бы отщеплялась от своего хозяина, покидая его, давая его телу раствориться в чёрном вихре злости и торжества…       Огонёк вызывал Сонмы Ансиили.       Эта песня не состояла из слов; звукосочетания нанизывались друг на друга, создавая некое подобие речи, или, вернее, плача, от которого кровь стыла в жилах даже у фей — хотя у этих существ не бывает крови. Задул пронзительный ветер, тьма, расползшаяся по земле, приняла насыщенный чёрный цвет — непрозрачный и давящий, как если бы смог собирался из мрака. Исчезли деревья, трава и небо, а вместо своей песни Огонёк слышал топот, смех и ржание.       Вот они. Вот они, дорогие.       Эти звуки усиливались не как обычно бывает в жизни: они не становились ближе, просто их громкость постепенно менялась с тихой, на оглушающую, пронизывающую, поскольку в этой тьме она не находила препятствий. Огонёк помнил, что самое сложное в этой песне — допеть её до конца, и он понимал, почему: голоса Сонмов Ансиили давил на него, вызывая в самом существе Огонька панический, исступлённый страх. Была бы возможность — он бросил всё и побежал бы в любую из сторон…       Нет. Он не сделал бы этого.       Слишком многое стоит на кону. Перерождения ему не видать: он умрёт раньше, чем сможет подменить себя на ребёнка. Над ним насмехались злостные его враги, а самая главная врагиня жива и почти не тронута — лишь рука замотана в перевязку. Его уже ничего не ждёт.       Так, может, исчезнуть и дать своей лютой ярости выход? Стать частью общего существа, воинства мёртвых фей, и догнать жалких девчонок? Ох, как бы он этого хотел!       Оно, это желание, и давало ему сил и воли продолжать петь, пока звуки не облепляют его со всех сторон, тревожа ум и поражая дух.       Вот появились и сами сонмы: мерзкое однородное серое вещество, состоящее из отдельных голов, рук, ног и других частей тела — беззубых ртов, пустых впалых глаз, едва выдающихся носов и даже причинных мест. Оно скользит по небу, как гигантская летающая сеть, подтягивает, словно гусеница, свой хвост, замирая над поющим.       Они не слушают его. Они не понимают его. Они не смеются над ним.       Им уже совсем всё равно. Они — наполненная ярость, дикий гнев, ненависть, зависть и боль. Никто из фей не становится добровольно Сонмом.       Только он, Огонёк, решился на это.       Самое сложнее — последняя строка. Огонёк уже не мог петь; если бы у него было сердце, оно бы остановилось от ужаса, но он не может умереть таким образом. Хотя не отказался бы.       Он мог лишь смотреть, как липкая, напоминающая тягучую субстанцию серость спускается к нему по спирали, забирая себе все слова произнесённой песни.       Каменюга был прав. Именно этим всё и зако       Больше Огонёк не думал.