Последняя песня (Last Song)

— Это оно, — голос Микки ничего не выдает, разве что его дыхание стало чуть тяжелее, слова же с трудом срываются с губ, и он старается изо всех сил не показывать боли, от которой хочется рухнуть на пол. Голубые глаза находят зеленые в тот момент, когда они почувствовали это. Когда больно от того, что это конец. Нет, это не авария, это была не просто драка. Да, это было на самом деле — оно. Звук получился средним между дрожащим вздохом и икотой, что сорвался с губ Микки, когда его взгляд медленно опустился вниз с другого человека, стоявшего в нескольких футах, на черный деревянный пол. Йен прикусил язык, как делал всегда, чтобы остановить поток слез. Его глаза задержались на лице Микки всего на секунду, прежде чем он опустил их вниз, на пол, повторяя жест. Он тяжело сглотнул, отчаянно пытаясь избавиться от огромного комка в горле, понимая с самого начала, что это совершенно бесполезно. В этот момент ничто не способно унять эту боль. Руки Микки заведены за спину, вцеплены в край белого мраморного кухонного стола, настолько крепко, что костяшки на его пальцах побелели. В течение долгого времени, они оба нехотя осознают, что этот день подошел к концу. Они также понимали, что это, в сущности, неважно, но ничего не могли поделать с этим. Это должно было произойти. Двое из них не смогли бы продолжать вечно убегать, случайно сталкиваясь друг с другом, а потом делать вид, что ничего не было и всячески избегать разговора. Несмотря на всепоглощающую любовь, которая присутствовала в их отношениях, ничего хорошего бы не вышло. Уже нет. Пять лет пиздец, какой большой срок, и три из которых, а может и четыре, были на самом деле очень хорошими. Прекрасными. Йен и Микки были чертовски влюблены друг в друга, горящие глаза, пылающие сердца, все это было. Хрен его знает, как они все это потеряли, но у них получилось. Слезы текли вниз по щеке Микки, и он закрыл глаза, мысленно умоляя немного подождать. Он не хотел стоять здесь, рыдая, но его дурацкое сердце, кажется, не понимало, что все кончено, хотя, навряд ли у него был какой-то другой выбор. Желудок болезненно сжался, ноги неуверенно стояли, а сердце разрывалось, как и все его нутро. Все. Моральная и физическая боль пронзила его тело, и Микки не представлял, как это остановить. Руки Микки все еще держались за кухонный остров, что был позади, его татуированные костяшки все еще крепко цеплялись за поверхность стола, становясь такими же бледными, как и Йен, он обхватил еще крепче; ногти впились в грубую кромку белого мрамора. Больше слез выступило в уголках глаз, что потопом стекали по щекам. — Я люблю тебя. Очень сильно. — После этих слов Йена, Микки поднял взгляд, их глаза снова встретились друг с другом. Несколько влажных дорожек украсило щеки Йена, его глаза покраснели, наверняка, как и его. Они знали, что они должны были сделать это, им пришлось расстаться. Просто не существовало иного выхода. Однако это вовсе не обозначало, что они не могли чувствовать, как боль терзала их изнутри, практически разрывая внутренности, а сознание каждый раз возвращалось к радостным и грустным моментам, которые они больше не могли разделить вместе. Они любили друг друга, естественно, так и было. Это не было вопросом. Микки сглотнул, его голова снова стала тяжелой, ведь он ощущал себя слишком слабым, чтобы продолжать держать зрительный контакт. Язык мелькнул между зубов, и он вновь прикусил его, полагая, что этот легкий укол боли, поможет вернуть лицо и избавится от слез. — Но мы не можем сделать друг друга счастливыми, Микки, — голос Йена был похож на вздох, тон колебался, растрескивался, демонстрируя все признаки того, что ему самому горько, также как и Микки. — Уже очень давно. Микки был все ещё не настолько собран, чтобы снова встретится с ним взглядом, и он чувствовал, что Йен все равно уже снова разглядывает пол. Его руки еще крепче вцепились в столешницу, лишь на секунду зажмурившись от боли. Разумеется, он знал, что имел в виду Йен. Последние полгода, — блядь, да весь последний год, — были фильмы о фильмах и интервью и туры, чтобы развиваться дальше, и под конец… у них не оставалось времени друг на друга. Они перестали быть близки. Наверняка, они все еще способны делить постель, может быть они бы трахались и иногда Микки бы засыпал в объятьях Йена. Но эмоциональной связи давно уже между ними не было. Они стали двумя отдельными половинками. Когда Микки возвращался домой, Йен бы мог яростно оттрахать, Йен бы выпотрошил его всего, прежде чем высказаться, только намного позже. Когда Йен возвращался в пентхаус Микки в предвкушении ласки и поцелуев, все что мог сделать Микки это чмокнуть в щеку и сказать, что он практически опоздал на очередную встречу. И в этой нехватке времени друг на друга нет их вины, они оба понимали все с самого начала. Но это не обозначает, что не может не вызвать волну боли; так и было. Йен и Микки — нуждались друг в друге, и это одновременно причиняло боль, ведь тогда они не были в состоянии выделить время для других. И это далеко не единственная причина расставания и того, почему для них так важен этот разрыв. Им нужно расстаться, потому что давление стало абсолютно, совершенно невероятно невообразимым. Несмотря на то, что они вращались в разных сферах шоу-бизнеса, люди довольно быстро начали связывать их вместе. Целых пять лет они были неделимым Йеном и Микки. Люди очень редко говорили их имена по отдельности, не упоминая имени второго, и если вдруг поклонник внезапно встретил одного из них, то обязательно интересовался о местонахождении второго. И, несмотря на большое давление со стороны, они были счастливыми, оставаясь вместе. Чтобы сохранить «Йена и Микки» не важно, что на самом деле происходило в их жизни. Было важно делать то, чего люди ожидали от них. Как же много всякого дерьма происходило между ними, особенно за последний год. Там было жульничество и ложь, заблуждение, — все это. И в конце концов, Микки понял, что это не просто одна из тех случайных вещей, что появилась в их отношениях. Каждая маленькая безобидная ложь или выбоина на дороге ближе и ближе подводила к краю. И в не самом лучшем смысле слова «край». Ведь из-за давления, они стали принимать друг друга как должное, и теперь они оба внезапно осознали данный факт. Тема расставания до сих пор даже не приходила им в головы, и это, вероятно, потому, что они обнаружили невозможным представить свою жизнь без других. И это вовсе не какая-то романтическая привязанность, нет, это лишь, горькая правда, еще одна часть работы, и это совершенно ненормально. Если бы они поняли это чуть раньше, возможно в плотных рабочих графиках, несмотря на все трудности, можно было бы отыскать время и тогда, возможно, они бы вообще не довели все до такого состояния. Может быть, Йен бы не изменял Микки, Микки бы не изменял Йену. Может быть, они бы никогда не свели друг друга с ума или бы не стали принимать друг друга, как должное, и, возможно, — только возможно, — они поднялись на вверх, в постель Йена, целуясь. Смеясь, шепча признания друг другу в любви на ушко. Может быть, они бы не оказались… здесь. — Так что, если у тебя есть кто-то еще, может, ты расскажешь о нем? — продолжил Йен, через пару минут, и Микки поднял голову, чтобы вновь столкнуться с зелеными глазами, видя, что их обладатель, так же сломлен, как и его голос. Это оказалось чертовски сложным. Каким-то образом они сами стали походить на героев этих дрянных мелодрам, где те не представляли, как могут жить друг без друга. Микки впился зубами в нижнюю губу так сильно, что практически сразу ощутил металлический привкус крови. Его разум будто наворачивал круг за кругом, как гребанный гоночный автомобиль, но почему-то весь его мир, казалось, заледенел, вместе с его телом и душой. — Ты действительно так думаешь? — Микки наконец-то удалось сломать «лед», голос звучал слишком слабо так, что он даже не сразу признал его. Глаза Йена заторможено моргнули два раза, так что слезы остались на ресницах; с того момента, как он вошел на кухню, его руки безвольно висели по бокам. — Я должен. И даже после этих слов, Микки, блядь, понимал, что это именно то, что подразумевал Йен. Он должен был. Несмотря на то, что ни один из них до конца не мог представить кого-то еще, абстрактного нового парня, который мог появиться у кого-то из них; они обязаны были просто поверить, что это бы произошло в какой-то момент. Они снова могли бы стать счастливы. Друг без друга. Это мог быть не он. Они были вместе с двадцати лет, блядь, просто трахались по началу, но разве там не должно было остаться что-то еще. Нечто большее. Естественно ни Микки, ни Йен точно не знали, что существует что-то большее. Конечно, они оба хотели того, чего никогда не могли получить в этих отношениях, и эта перспектива казалась прекрасной. Быть может: даже несмотря на то, что они больше не счастливы вместе, они все ещё любили друг друга. Больше всего на свете, и это, пожалуй было единственным, что они не могли до конца принять. Однако одной любви, в подобном случае, просто недостаточно. У них не было веры, они больше не доверяли. И любовь без этих стандартных наборов эмоций просто… ничто. Их взгляды столкнулись, они оба пытались осознать, куда идти дальше. Йен сжал челюсти, прикусывая щеки изнутри, пытаясь хоть немного отвлечь себя. Оба парня готовы кричать от боли, на щеках следы слез, губы обветренные и сухие, а сердца издевательски громко стучали. Микки открыл рот, собираясь что-то сказать, но тотчас был прерван; они оба вздрогнули из-за громкой вибрации телефона, что как раз лежал на мраморной поверхности стола, рядом с ним. Взгляд Микки на секунду упал на экран, проклиная того, кто звонил ему прямо сейчас, в не самое подходящее время. — Ответь, — сказал Йен, и Микки вздохнул, отпустив край белого мраморного стола, чтобы взять мобильный и нажал на экран. — В пизду, — тихо ругнулся он, проводя рукой по раскрасневшемуся лицу, прежде чем снова нажать на мобильный и сбросить вызов, после засунуть телефон обратно в задний карман джинс, и переключив внимание обратно на Йена. — Это был Анг, я опаздываю на примерку. — Хорошо, — Йен кивнул, опуская голову вниз, снова фокусируя взгляд на полу. Они оба сейчас прошли через слезы и душевную боль, молча решив, что разберутся со всем позже. — Я, хм… — Микки не смог договорить, отпрянув от стола и сделав несколько шажков в сторону высоких круглых распахнутых дверей кухни. — Я приеду и заберу свои вещи, как только появится свободное время. Или пошлю кого-нибудь, я не знаю… — Да, — Йен вздохнул, все еще не в состоянии собрать последние остатки сил, чтобы еще раз встретиться взглядом с этими прекрасными голубыми глазами. Он мог утонуть в океане, в этой синеве глаз Микки, которые были так красивы. Насколько же красив Микки. Он заставил себя игнорировать, будто собственноручно прокручивал нож, застрявший в животе по самую рукоятку, дотягиваясь до особой точки, которая заставляла говорить. — Да, Мик. Как тебе будет удобно. — Он откашлялся на последнем слове, а затем раздался тяжелый вздох Микки, который шаркая ботинками, направлялся к двери. Ноги Микки передвигались в тысячу раз тяжелее, чем когда-либо прежде, а голову пронзила противная пульсирующая боль, отчего он не в состоянии понять, как они вообще смогли преодолеть этот тупик. Тело Йена было не в лучшем состоянии, все покалывало; еще больше слез потекло по щекам, пока он, наконец, не отважился взглянуть вверх, сосредоточившись взглядом на черной хлопковой ткани футболки Микки, что облегала его спину; как раз в тот момент тот подошел к дверям. Йену стало самому интересно, если там давно ничего нет, что можно было бы предпринять? Ведь в теории должно быть так просто. То, что он мог найти, разрушало его мозг, нечто красивое или что-то скрытое. Что-то более осмысленное. Нечто, что изменит их и это ужасно, но в настоящее время отношения между ними едва ли можно назвать крепкими. — Мик? — его голос все еще слабый, неустойчивый, вибрирующий. Расстроенный. Ничто и все, что он никогда не смог бы точно описать. Блядь, да он даже не помнил, чтобы голос когда-то так звучал. — Да? — брюнет снова вздохнул, обернувшись в дверях, остановившись как раз на пороге между кухней и большим коридором. — Я сожалею. — Микки стих на мгновение, в то время, как их взгляды снова отчаянно пожирали друг друга. — Да, — Милкович, наконец, выдохнул, медленно, снова оборачиваясь. — Да, я тоже. Йен смотрел, как он шел по дорогому белому итальянскому мрамору к огромным двухстворчатым входным дверям. Те шумно отворились, подобно тому, как Микки вышел из жизни Йена, и тот подумал, что, вероятно, в этот момент мог услышать, как разбивалось собственное сердце. Это было не оно.

***

Примерно пять часов спустя, Микки вернулся в темный, опустевший пентхаус. Это немного необычно, Йен изредка решался прокатиться через весь город, чтобы просто переночевать, особенно когда утром рано вставать, как это было всегда. Но так или иначе, сегодня Микки чувствовал себя иначе. Город горел огнями за стеклом его огромных окон, сияющими во мраке, украшающими это место и привнося в это непривычную мрачную обстановку нечто иное. Микки попытался сделать глубокий вдох, попытка закончилась неудачно, несколько бессильно, больше напоминая прерывистый вздох. Сегодня, почему-то, где бы он ни оказался, он чувствовал себя более… одиноко. Как будто многое перестало иметь больше значение, по крайней мере, чуть утратило смысл, а может он просто пытался заставить себя поверить в это, чтобы стало проще. Йен, он больше не парень Микки. Он стал его бывшим парнем. Может быть, он не должен до конца раздавливать его, как это делал, когда парился, совмещая их сумасшедшие графики, ведь эта постоянная нехватка времени, так и не позволила им даже официально съехаться и жить вместе. Но пять лет все еще внушительный срок. Йен все еще часть Микки. Часть его души, часть его самого. Однако, это вовсе не отменяло того факта, что он поступил правильно, что для них это верное решение прямо сейчас. Как бы ни было болезненно воплощать его в жизнь. Они не злились друг на друга, естественно. Микки давно простил Йена за все, те ошибки, что он совершил, и наоборот. Но даже если можно простить человека, похоже, эти шишки и проступки навсегда оставались с вами, независимо от ваших желаний. Ты не способен просто решить начать снова доверять кому-то, просто потому, что тебе казалось это правильным. И, вдобавок, доверие одно из основополагающих вещей, что входило в отношения. Доверие оказалось одной из тех вещей, которая у Йена и Микки отсутствовала очень долгое время. Микки попробовал сделать еще один глубокий вдох — на этот раз вышло чуть лучше — и только тогда бросил ключи на небольшой столик у двери, щелкнул выключателем, убедившись, что диммер на положении точки, поэтому смысла включать везде свет не было. Микки бы просто не выдержал яркое освещение прямо сейчас. Его кожаная куртка брошена на спинку дивана, а сам он отправился на кухню, к холодильнику, что в паре шагов находился от того, что считалось зоной гостиной. Микки открыл дверцу холодильника, хмурясь от яркого света, ударившего в глаза, стараясь достать бутылку пива как можно скорее, прежде чем снова закрыть его и прислонится спиной к прохладной поверхности, разглядывая свою квартиру. Сейчас был первый раз за весь день, когда он получил шанс, чтобы почувствовать и переосмыслить все то дерьмо. Было несколько часов для оценки и попыток, и оттягивания момента, и несмотря на то, что он действительно не занимался ничем иным, просто стоял и ждал, когда ему подгонят костюм, но просто так стоять было очень утомительно, особенно в такой день, как этот. В день, когда хотелось поскорее вернуться домой и спрятаться под одеялом. Возможно, никогда больше не покидать пределы пентхауса. Микки удалось немного скрыть свое подавленное состояние, он был актером, довольно хорошим, если можно объективно оценивать собственный талант. Но он становился другим, вне своей работы. Анджела — его менеджер, была с ним дольше, чем Йен, и слишком хорошо знала его, поэтому сразу заметила, что с ее подопечным что-то произошло. Когда она повторила вопрос, Микки просто слегка покачал головой. К счастью, она редко выбивала из него ответы. Была слишком умна, чтобы понять то, что ее подопечный — подразумевал «Пожалуйста, не спрашивай. Я не готов обсуждать это», и «Нет. Ничего страшного». Когда Микки щелкнул крышкой пива и сделал большой глоток напитка, пытаясь как можно больше влить внутрь. Оцепенение. Возможно все дело в том, что он подавлен или, возможно, из-за того, что его голова кружилась все сильнее и сильнее, хотя сегодня он чувствовал себя в целом неплохо. Но, так или иначе что-то происходило с его телом. Или, что более вероятно, он просто чертовски раздавлен, что не мог даже толком оценить всю ту гамму эмоций, что раздирала его на кусочки. Будто его разум был в отключке или еще из-за какой-то херни. Микки знал, что когда-нибудь его окончательно доконают воспоминания, нагнетая и вгоняя в депрессию разум, загоняя все больше и больше в себя. Может быть, он опустится вниз, устроится на полу и прикончит бутылку Джека. Может он станет курить намного больше, чем обычно. Но в любом случае, он был благодарен уже за то, что все это произойдет с ним не сегодня. Сегодня он просто… оцепенел. Взгляд Микки рассеяно прошелся по убранству пентхауса. По его дорогущему деревянному полу, по его роскошному дивану, который, наверно, стоил больше чем его старый дом вместе со всем хламом, в котором он вырос. Так ему казалось. — Я бы мог трахнуть тебя прямо здесь. Приподняв и прижав к стеклу. Продемонстрировав всем небольшое представление. Ты не представляешь, как это пиздец горячо. Микки часто заморгал, стараясь выкинуть этот момент из памяти, запив его огромным глотком пива, бутылку которого он крепче, чем следовало, сжимал в руке. Пиво — как и многие другие вещи в его новой жизни — те, о которых он не позволял себе мечтать даже в самых смелых детских фантазиях. Значение и имело то, что взглянув на все это, Микки понял, что все эти дорогие побрякушки давно ничего не значили для него. Факт, что ему не было двадцати пяти, а в его банке уже хранилась кругленькая сумма, намного больше той, на которую он когда-либо мог рассчитывать… Микки ничего не чувствовал. Пустота. Так или иначе, он прежде не ощущал себя настолько нищим, чем в этот момент.

***

Прошло практически два дня, пока Микки, наконец, не собрался с духом и нашел время, чтобы съездить в особняк Йена для того, чтобы собрать вещи, которые все равно придется выкинуть. Он хотел было попросить Анджел или одного из своих друзей сделать это, но почему-то это казалось еще труднее. Однако он заставил себя собраться и убедил, что это станет полезно ему. Ему понадобится полчаса или около того, прежде чем пройти через все эти воспоминания и внутреннюю скорбь до того, как сделать глубокий вдох и уйти, окончательно оставив воспоминания позади. После мысленной установки Микки заглушил двигатель автомобиля, не в состоянии заставить себя двигаться. Он так и остался сидеть в своем серебристом джипе, разглядывая большой белый особняк, что некогда мог практически назвать своим гребанным домом. Это казалось так странно теперь. Чтобы всерьез размышлять обо всем этом. Конечно, он и Йен официально расстались пару дней назад, но даже до этого они не были похожи на себя прежних, таких как в первые годы их отношений. Все было чудесно на протяжении практически четырех лет — более чем удивительно. Микки прекрасно понимал, что время было несколько другое. Он не понимал, что именно пошло не так или, может быть, в конце концов, он сделал все и ничего. Йен и Микки просто стали вести себя… спокойно. Начали принимать друг друга, как данность и относиться к другим хуже, потому что знали, что их взаимная любовь настолько сильна, что нет никакого смысла работать над отношениями. Микки хотел бы сказать одну важную вещь, вероятно нарушившую их связь, но это была неправда. Истинна заключалась в том, что с каждой маленькой лжи, с каждым ничего не значащим поцелуем с кем-то другим, они оба по крупицам уничтожали доверие, и здесь вина лежала на обоих. Пусть глаза Микки закрыты, когда он снова заставил себя глубоко вдохнуть, а затем просто резко выдохнуть, пока, наконец, не открыл глаза и не вышел из автомобиля, опустив ступни на белый большой гравий. Ноги — все его тело, в сущности, — казалось неестественно тяжелым, когда он медленно подходил к громоздкой входной двери. Он знал, что ему следовало ускориться, быстро войти и стремительно выйти. Но почему-то, несмотря на то, что у него было немного времени, он чувствовал необходимость немного задержаться. Вспомнить все, потому что пережитое здесь так и останется внутри; он должно быть в последний раз оказался здесь. Внутри жизни Йена. Он чувствовал себя пиздец как странно, пытаясь отпустить того, кто делал его счастливым и стал неотъемлимой частью его повседневной жизни. Он сделал еще один глубокий вдох, перед тем как достать ключ из кармана и ловко просунуть его в замочную скважину, бесшумно открывая дверь. Микки вошел в белый великолепный роскошный холл, ощутив как тишина, обволакивала его. Он сглотнул, поправив ручки двух сумок, что висели на его плечах, чувствуя, что стало еще тяжелее. Микки снова замер, а его глаза блуждали по комнате. Это не просто больше, чем чистое воплощение понятия богатства. Белый мрамор, полы и высоченные потолки, разглядывая которые можно было свернуть себе шею, если делаешь это, стоя на элегантной лестнице, которая была как раз напротив. Все это было близко по духу к Микки, этот дом слишком много значил для него все эти годы. Безопасность. Комфорт. Это и есть его настоящий дом.

***

— Это твой, мать твою, дом? — Микки фыркнул, войдя во дворец следом за Йеном. Рыжеволосый едва заметно ухмыльнулся, придерживая дверь, пока они были на пороге, и закрыл ее, как только Микки сделал несколько шагов вперед и остановился, осматриваясь. — Да… — Йен почесал затылок, а его взгляд встретился с прекрасными синими глазами, когда Микки повернулся к нему лицом. Их грудные клетки одновременно сдулись, они выдохнули с облегчением. Ни один не испытывал ничего подобного раньше. Оба немного смущены тем, насколько сильны чувства к другому человеку, несмотря на то, что они вместе не так уж долго, и это не имеет значения. Они оба чувствовали себя счастливыми, и даже это замешательство, кажется чем-то невероятным и отчасти волшебным. — Я вырос в бедной семье, ты знаешь это. Так что я купил этот небольшой немного сумасшедший особняк только потому, что я наконец-то смог такое себе позволить, — честно ответил он.  — Покупку спортивного автомобиля тоже не назовешь разумной, — дразня подколол Микки, приближаясь к Йену и положив руку на его талию. Йен улыбнулся, глядя на него, даже сделал вид, что закатил глаза. — Твоя квартира просто помойка, — сказал он, положив руку на затылок Микки, а пальцы погладили его великолепные черные волосы. Это было еще одним доказательством того, что они не в состоянии держать свои руки так, чтобы не дотрагиваться друг до друга. — По крайней мере, я заработал на охуенные апартаменты, — отшутился Микки, но его губы напоминали звериный оскал, чтобы соответствовать Йену. — Огромный пентхаус, — поправил Йен, подушечкой пальцев проводя по скулам Микки. — Да похуй, — рассмеялся Микки. — Это не особняк. — Йен наклонил голову в сторону, усмехнулся, поняв намек. — Ты смеешься надо мной? — возмутился Микки, кивнув, когда они одновременно потянулись друг к другу, в то время как бабочки снова закружились внизу живота. — Я могу издеваться над тобой, помнишь? — брюнет сжал в руке воротник рубашки Йена, шагнув ближе и наклоняя его голову так, чтобы их губы соприкоснулись, разделяемые парой миллиметров друг от друга; горячее дыхание опаляло чувствительную кожу. — Я твой парень. — Парень, — повторил более низким голосом Йен, сжав в кулак темные пряди на затылке Микки, медленно притягивая его лицом ближе. Микки нетерпеливо смотрел на его губы. — Я обожаю, блядь, слышать это. Микки зашипел. — Я обожаю это повторять.

***

Микки потянулся, чтобы стереть слезы, которые незаметно для него выступили, и после заставил себя снова сделать глубокий вдох, мучительно вырываясь из прекрасных воспоминаний и заталкивая их обратно в тот темный уголок своего сознания. Он снова поправил сумку и повернул направо, направляясь к большой белой лестнице. Он принял меры, одну за одной, однако печаль слишком тяготила. Еще одно воспоминание возникло в памяти и пронеслось перед глазами, как слайд-шоу, стоило провести по металлическим перилам. Он и Йен пьяны, спотыкаясь они вернулись домой в четыре утра после веселой ночи с друзьями. Йену почему-то показалось хорошей идеей, что неплохо бы скатиться сверху вниз по перилам, а с учетом высоты, подобная затея все равно, что самоубийство. Они оба сделали это, вероятно, раз пять или шесть, пока, наконец, не закончили этот дикий марафон. Это не было происками хорошей памяти или признаками плохой. Ебать, сколько же виски Микки выпил в тот вечер, что не мог вспомнить всех подробностей, но это все равно как неожиданный удар ножом в живот, который ему нужно вынуть, сморгнуть, разорвать, перед тем как преодолеть последние ступени и направится к спальне. Микки глубже вздохнул, сумка, набитая вещами Йена упала на белый дурацкий коврик, пока его взгляд блуждал по комнате. Представшая картинка ничем не отличалось от той, что была несколько дней назад. Яркий свет проникал через большие окна, кровать идеально застелена одной из домработниц Йена, ни одной складочки на простыни, как обычно. Дверь шкафа плотно закрыта, оставляя свободным небольшое пространство, чтобы Йен мог спокойно утром пройти, не опасаясь налететь на что-то. Все было точно так же, как и всегда, и в то же время охуенно отличающимся. Микки почувствовал, как сжался желудок, а сердце болело от одной только мысли, что нечто способно остаться настолько совершенным и правильным, когда твой собственный мир перевернулся. И дело не в том, что он не понимал того, что это было верным, так оно и было. Однако это не значило, что он не мог не ощущать огромный охотничий нож, ударявший его в живот раз за разом. Горло болезненно саднило, живот сжимался, пытаясь избавится от завтрака. Микки бросил следом пустую сумку на пол, схватившись за живот, мелкими шагами направляясь к кровати, чтобы сесть на белые простыни. Горе почему-то казалось непреодолимым, ему требовалась минута.

***

— Один год, — сиял Йен, потянув Микки за руку в спальню, в то время как их пальцы крепко переплелись между собой. И как бы Микки не старался держать лицо и сохранять ухмылку, но было трудно скрыть то, насколько он был счастлив. Одной его части было все еще трудно поверить, что это действительно произошло. Что Йен принадлежал ему. Мужчину окружали парни и девушки, естественно, но Микки не беспокоился на их счет — они сами постоянно преследовали его. Просто думать, что Микки не просто привлекает его, а тот самом деле любил — впервые Микки захотелось ущипнуть себя. Все это было в новинку. Опять же, Йен неоднократно повторял, что чувствовал себя точно также. — Один год, — сказал Микки, пинком закрыв дверь за ними и притянув Йена ближе, обхватив за шею и молча умоляя о поцелуе. Йен напел закрытым ртом мелодию, прежде чем с легкостью вовлечь его в поцелуй. Бледные, татуированные руки медленно выскользнули из хватки Йена, чтобы обнять его за поясницу, пока их языки сплетались, и ни один из них не знал, но догадывался, о том насколько сильные чувства они испытывали друг к другу. — Я так люблю тебя, — пробормотал Йен Микки в губы, пока его сексуальный голос вливался в уши. — Я люблю тебя, — чертовски верно ответил Микки, ведь его сердце действительно переполнено любовью к нему.