Я буду помнить Ики Хиёри

      Жил человек — и нет его. Только имя осталось — Хиёри. «Помните, Хиёри говорила…» «Это школьная форма Хиёри-сан» «Ты похожа характерами с Хиёри». Потом умерли и те, кто так говорил, в голове остался только след голоса, бестелесного, как бы исходящего из чёрной пасти телефонной трубки. Или вдруг раскроется, словно в воздухе, светлой живой фотографией солнечная комната — смех вокруг накрытого стола, и будто гиацинты в стеклянной вазочке на скатерти, тоже изогнувшиеся в кудрявых розовых улыбках. Смотри скорей, пока не погасло! Кто это тут? Если ли среди них тот, кто тебе нужен? Но светлая комната дрожит и меркнет, и уже просвечивают марлей спины сидящих, и со страшной скоростью, распадаясь, уносится вдаль их смех — догони-ка.       Нет, постойте, дайте вас рассмотреть! Сидите, как сидели, и не двигайтесь, дайте мне ещё раз почувствовать этот запах и приятное чувство, которое мутит мой рассудок. Но напрасны попытки ухватить воспоминания грубыми телесными руками. Весёлая смеющаяся фигура оборачивается большой, грубо раскрашенной тряпичной куклой, валится со стула, если не подоткнёшь её сбоку. Имя этой куклы — Ябоку. Рядом стоит девочка совсем кроха. Придерживая куклу своими маленькими ладошками, она тянется к стулу. Огромный трон для её глаз.       А всё та же смеющаяся комната порхнула прочь и, поправив тугие законы пространства и времени, щебечет себе вновь в каком-то недоступном закоулке мира, вовеки нетленная, нарядно бессмертная, и, может быть, покажется вновь на одном из поворотов пути — в самый неподходящий момент, и, конечно, без предупреждения.        Сколько было Хиёри лет? В две тысячи тринадцатом году её следы на асфальте обрываются — ей должно было исполниться шестнадцать. Да, кажется так. Дальше уже просто подсчитать, когда она родилась и всё такое, но какое это может иметь значение, когда вышла она на свет из неопределенности и села дожидаться перцу в солнечной, нарядной столовой.        Сейчас, казалось эта столовая где люди остаются дожидаясь рождения или смерти, была похожа на большой тёмный буфет, какое тяжелое столовое серебро в них, и вазы, и всякие запасы: чая, варенья. Их нельзя тронуть, руки проходят мимо, неоднократно напоминая слабость каждого. Эта комната похоже на тюрьму с окнами на красивые улицы, где множество людей, которые ещё дышат, живут, радуются.       Вид на скверики, которые Хиёри называла «бульварами», бледные японские девочки копаются в потемневшем осеннем песке, прислушиваясь к взрослым разговором.       Все жители «столовой» мечтают вернуться. Вернуться к той жизни, которую там беспочвенно оборвали.       Около окна стоит девочка, отстегивая впившуюся пуговку, красной ночнушки, в её глазах пустота, тёмные радужки и светлая белоснежная кожа. Её уводят, туда где мягкие горы кроватей, и закапают горькие слёзы в голубую тарелку с зазнавшейся детской кашей, которая сама себя хвалит. Бессловесные твари ходят и бродят по замкнутому, душному помещению из стороны в сторону.       Там никто не плачет, ведь они без всяких ненужных слов всё осознают — это лишь сотрясение воздуха. «Им» ничего не нужно, они понимают, как понимает зверь — зверя, старик — дитя.       Смертной белой кисеей затягивают люстры, черной — зеркала. Об дно тарелки разбиваются отчуждённые прозрачные слёзы. Её русые волосы отросли до колен, стали более шелковистыми и блестящими. Она перестала, перестала рости. Ей уже давно, как шестнадцать. — Прошу время ускорь свой ход!       Ей хотелось уйти, шаркая разбитыми туфлями, за порог, за предел, навсегда из жизни. Правда, весна ещё слаба, но снег сошёл, только в каменных углах лежат последние черные корки. Дамачки отбивают цок, своими каблуками на высоченной платформе. Мужчины поправляют свою шевелюру лосьонами, приглаживая хоботки. Но никто не замечает.       Хиёри растёт всё на той же противной приторной каши, разбавленной водой из-под крана. Но пройдут и годы, да и столетия, и всё же девочка будет так же сидеть на той же кровати, всё в той же красной рубашке. Ики Хиёри больше нет, она попала в свою личную обитель, где будет ждать своего выхода - вечно. — Прощай, Ики. У нас впереди ещё одно лето.       А за окном ещё одна зима, а ты сидишь дома совсем одна, слёзы по щекам твоим, но всё напрасно. Ведь ты проснулась утром и снова темень вокруг, вкус воды смешался со приторными горькими каплями из глаз. Она не чувствует время.