Вытащи меня из омута

Ты знаешь, с наступленьем темноты

пытаюсь я прикидывать на глаз,

отсчитывая горе от версты,

пространство, разделяющее нас.

Расхаживая по пустым холодным коридорам, я не вынимал руки из карманов халата. Местами чугунные батареи едва тёплые — температура то поднималась, то опускалась ниже нормы. Иногда я задерживался возле горячих секций, прогревая пальцы, и продолжал обход. В центре царила редкая для этого времени тишина: сразу после отбоя пациенты обычно шумели, играли в карты, спорили. Сегодня — удивительно спокойно. Проходя мимо стойки у входа, я заметил перешёптывающихся медсестёр. Одна была явно злой. Я замедлил шаг, решив выяснить, что случилось. Виктория, увидев меня, устало опустила глаза и присела на стул у журнала наблюдений. Я узнал его по одному виду — ненавистный «постовой». — Всё в порядке? На этажах тихо, — сказал я, облокотившись на стойку. Леночка, молодая медсестра, только кивнула — она вышла в смену около часа назад. — Я уже не могу, нервы сдают. Даже корвалол не помогает, — измученно сказала Виктория. — Вам же лет тридцать пять. Какой корвалол? — усмехнулся я, приняв её слова за шутку. — Спасибо за комплимент, но мне сорок три. — Правда? — Я умел льстить женщинам. Она сразу смягчилась. В молодости, наверняка, была очень привлекательной; сейчас — просто выжатой. — Понимаешь, Мирослав… — Мир, — поправил я. — Мир. У нас с тобой был небольшой конфликт по поводу качества работы, — начала Виктория, нервно крутя ручку. — Но ты не представляешь, что тут творится до вечера. Когда ты приходишь, они уже под медикаментами. Я ожидал, что Иннокентий Павлович уже провёл с ними беседу, и его замечания настроили их против меня. Но Виктория говорила сама — оставалось слушать. — Сегодня был кошмар. Я и перевелась на ночные, потому что больше не могу смотреть на всё это. Но меня попросили выйти пораньше — кто-то заболел. Я дежурила на ужине. И знаешь, что случилось? Покачал ей головой в ответ. Лена тяжело вздохнула. — Ужина не было. Никто не поел. — В смысле? — удивился я. — Лиза. Сегодня она должна была работать на кухне вместо Лавриенко. Его отпустили на пару дней. Дай бог, этот парень вернётся, — она закатила глаза. — Он хотя бы работал, и иногда подзатыльники раздавал. Я сейчас думаю… — она повернулась к Лене, — он тут миротворцем был, а мы его прозывали… Она осеклась, заметив мой взгляд. Повисла короткая, настороженная пауза — будто обе ждали моей реакции. Я отвёл глаза, показывая, что сцены устраивать не собираюсь, и тихо сказал: — Щенком. — Откуда… — Я общаюсь с Артуром. Мы друзья. — Вы с… Лавриенко? — удивилась Леночка, впервые за вечер сказав больше двух слов. — Да. А что? — А о чём вы, простите, можете разговаривать? — хихикнула Виктория, будто это шутка. — Он же отброс общества, прости господи. Ну зачаток человека в нём есть. В отличие от Лизы. Она… я не могу на неё смотреть. Гиена. Виктория всплеснула руками и снова уткнулась в журнал. Я медленно выдохнул. — Виктория… можно честно? Без наезда. Она подняла взгляд — настороженно, готовая к защите. — Вы сейчас говорите о человеке так, будто это не человек, — мягко сказал я, приглушив голос. — «Гиена», «отброс»… Лиза, Артур — неважно. Они больны. Это зависимость, а не испорченность характера. Виктория откинулась на спинку стула и закатила глаза. — Мир, ты молодой, горячий. У тебя ещё романтика спасателя. Пройдёт. — Она махнула рукой. — Я двадцать лет в системе. Видела сотни Лиз. Ни одна не изменилась. Они будто изнутри сгнили. Я слабо улыбнулся — без спора. — А если именно поэтому и не меняются? Потому что вокруг уже решили, что они — мусор? Она замолчала. Лицо дрогнуло: раздражение смешалось с сомнением и усталостью. — Ты не понимаешь, — тихо сказала она. — Ты смотришь на них и видишь людей. А я вижу последствия. Что они делают с собой, с родителями, с нами… Ты знаешь, сколько раз Лиза сегодня орала? На кухне, в коридоре, потом на себя же. Я подходила три раза — она глаза выкатывает, как зверь. Ты бы выдержал? — Может, и нет, — честно ответил я. — Но я бы попробовал понять, почему она так. Я наклонился чуть ближе, смягчая взгляд. — Виктория… как ваше отчество? — Да просто Вика. Я ведь не такая старая. — Хорошо, Вика. Один вопрос — не обижайтесь. Она устало кивнула. — Когда вы последний раз думали о них как о людях? О тех, кем они были до этого? Вика хотела огрызнуться, но подбородок дрогнул. Полсекунды — но я заметил. — Ты думаешь, мне не жалко? — прошептала она. — Думаешь, я злая просто так? Я три года назад сама плакала каждый раз, когда кто-то срывался. Каждый раз. А потом… срывались все. Один за другим. И ты стоишь, держишь тазик, когда их рвёт, лечишь пятнадцатый абстинентный криз за месяц — и понимаешь, что никто не хочет лечиться. Что мы просто врём. Себе, им, друг другу. Я устала. Голос дрожал, но глаза — нет. Плакать она разучилась давно. Я мягко улыбнулся. — Значит, вы не выгорели. Она нахмурилась. — Устали — да. Но если вам всё ещё не всё равно, вы не сгорели. Просто перегрелись. Виктория фыркнула — не зло, а растерянно. — Знаете, почему я общаюсь с Артуром? — продолжил я. — Потому что он, несмотря ни на что, человек. Сломанный, злой, запутавшийся — но человек. И благодарный, когда хочешь помочь. Я говорил тихо, не убеждая, а констатируя: — Они все люди. Даже если глубоко под этим. Она отвернулась к окну. В позе появилось что-то хрупкое. — А если я больше не вижу в них людей? — спросила едва слышно. Я задумался на секунду. — Значит, вам нужно, чтобы кто-то напомнил. Лучше я. Чем жизнь. Вика долго смотрела на меня. Не знаю, убедил ли — но лицо смягчилось. — Ты странный, Мир, — сказала она. — Слишком… хороший. — Нет, — я улыбнулся. — Просто стараюсь быть тем, кого хотел бы видеть рядом, если сам однажды сломаюсь. Это её окончательно разоружило. Она отвернулась, но едва заметно улыбнулась. — Иди работай, философ, — пробормотала она, делая вид, что перелистывает журнал. И только Лена тихо сказала: — Вик, он правда прав. Виктория не ответила. Но глаза её стали теплее — хоть на миг. И этого достаточно. Коридоры тянулись один за другим, и мысли о Лизе цепляли всё сильнее. Что же всё-таки вызвало у неё такую реакцию? Сегодня я начал позже и пропустил ужин — теперь жалел об этом больше, чем ожидал. Хотя какая разница… У тёплой батареи остановился, позволяя теплу пройтись по пальцам, и снова двинулся вперёд. Мысль написать Артуру всплыла сама, как обычно, — вместе с неприятным волнением. Я верил ему, конечно, но внутри шевелился предательский страх: а вдруг сорвался? Пока раздумывал, телефон уже был в руках — палец сам набрал сообщение: «Как дела?» Я ещё не успел начать нервно проверять, был ли он в сети, как сообщение пришло почти мгновенно. Он трезвый. Я выдохнул, отвечая на его вопросы о Саше. Сам же продолжал сглатывать ком в горле, мысленно перебирая варианты, как выразить хоть часть тепла, которое копилось внутри. Не мог же я прямо сказать, что скучал. Слишком быстро — ведь виделись днём. Я постукивал пальцем по углу телефона, и в какой-то момент просто решился попросить его записать голосовое. Просто услышать его голос — на пару секунд, чтобы успокоиться. «Ты мне так и не сказал, когда мы встретимся на Синем мосту», — произнёс он. Я переслушал запись раза три, улавливая интонации его низкого голоса, вибрирующего где-то в груди. Казалось, я уже плавился у этой чугунной батареи. Я записал ответ: — Эта неделя у меня ещё практическая, поэтому до конца я буду в центре, а на выходных пообещал папе выбраться с ним на рыбалку. Странное занятие для вегетарианца, но мы рыбу отпускаем. Больше разговариваем. Если захочешь — можем увидеться в воскресенье. Сообщение ушло, и тишина легла на коридор плотным слоем. Я снова задержал пальцы у батареи — тело давно устало от перепадов температуры. И с каждой секундой понимание становилось отчётливее: меня тянет к нему слишком сильно. Стоит остаться одному, и мысли сами возвращаются к Артуру, будто кто-то тихо разворачивает их в нужную сторону. Странное, пугающе приятное ощущение. Может правда… влюбляюсь? Почему-то чем старше становился, тем больше казалось, что каменею. Что больше не испытаю того самого детского, светлого рвения — просто быть рядом, ловить взгляды. И вот — оно происходит. Он тоже чувствует столько же? Или он всегда такой тактильный, такой тянущийся к людям… ради самой близости? В отчётах я читал, что медсёстры подозревали его в связи с Лизой, но верилось слабо. Они были подвержены одной болезни, но будто из разных миров. Снова эти миры. Я усмехнулся, в который раз вспоминая отцовскую аллегорию. — Привет, не спите? — после стука в комнату, где дверь была приоткрыта и горел свет, я попросил разрешения войти. — Не спим, — ответила женщина. Я заглянул в комнату и увидел Татьяну с книгой. Напротив неё — Лиза. Она сидела в углу, обнимая колени и держа руку у лица. Улыбнулась — слишком быстро, будто не имела на неё права, и сразу спрятала. — Лиз, мне твоя помощь нужна. — Что? — удивилась она, снова прикусывая ноготь — не от тревоги, а по привычке, будто пальцы сами вспоминали старый способ успокоиться. — Моя? — Да. Ты ещё не собиралась спать? — Нет… Она растерянно встала, натянула футболку на шорты и схватила спортивные штаны, висевшие на изголовье. У них в комнате порядок держался только на половине Татьяны, а на стороне Лизы царил хаос: одежда на тумбочке и под кроватью, расцарапанная стена. Зависимость всегда оставляет след вокруг — даже если человек пытается казаться собранным. На Лизиной половине это читалось отчётливо: всё внутреннее вырывалось наружу. Мы вышли в коридор и направились к кабинету главврача. — А чем я тебе помочь могу? — спросила Лиза, собирая волосы в хвост резким, почти агрессивным движением, будто натягивала порядок на себя саму. Я не спешил отвечать. Хотел, чтобы шаги немного заглушили её тревогу, чтобы она сама догадалась, что речь пойдёт не о «помощи». Коридор был полутёмным, лампы гудели над головой. В этом свете она казалась меньше своего обычного взрывного образа — уязвимой, измотанной. — Слушай, — наконец сказал я, — давай в кабинет. Там тише. Она нахмурилась, но пошла. Я видел, как дрожат её плечи — не от холода, от напряжения. В кабинете было пусто. Я включил настольную лампу — тёплый свет прорезал полумрак. Лиза взглянула на дверь, потом на меня, будто проверяя пути отступления. — Лиз, присядь, — я указал на стул. Сам сел рядом — не напротив, чтобы она не чувствовала себя обвиняемой. Она прикусила губу и почти рухнула на стул. Ноги остались напряжёнными, будто готовыми сорваться. Пальцы дрожали — тело привычно готовилось к тому, чего не будет: дозе, удару, взрыву. — Так… что случилось? — тихо спросила она, уводя глаза от света лампы. — Ужин? Из-за этого? — Ага. — Я улыбнулся мягко. — Хочу понять, что произошло. И почему ты решила, что обязана работать на кухне. Она закатила глаза — но не из дерзости, а из обиды. — Потому что… я должна всем. — Она резко выдохнула, будто вырывая слова изнутри, и начала покачиваться вперёд-назад. — Всем. И тебе тоже. Вы от нас чего-то хотите. Мы для вас как… стадо. Делай то, делай это, не кричи, не ходи, не дыши. А как я себя чувствую — никого не ебёт. — Я тебя и спрашиваю, как ты себя чувствуешь, — мягко перебил я. Она замолчала, растерявшись, будто тело не понимало, что делать с поддержкой. — Ну… — отвернула взгляд. Зрачки слегка подёргивались. — Сегодня… будто все на меня смотрели так, будто… ну… ненавидят. Повариха — как будто я ей жизнь порчу. Лидочка — как будто я ей чай на голову вылила. И вот… — она вздёрнула подбородок. — Ну вот и не стала я ничего делать. Я не обязана. Я никому ничего не должна. Голос дрогнул, утонув под агрессией. Она теребила резинку на запястье — привычка, оставшаяся ещё со времён, когда пустые руки означали пустоту внутри. — Лиз, — тихо сказал я, — ты знаешь, что все сегодня остались голодными? Плечи едва заметно дрогнули. У зависимых чувство вины почти всегда маскируется злостью — я видел это десятки раз. — Мне никто спасибо не скажет, если я что-то сделаю, — прошептала она, округляя спину. — Никогда. Они всё равно будут думать, что я… что я… Лиза запнулась. Я подсказал: — Что ты «проблемная». «Трудная». «Истеричная». Та вскинула взгляд — удивлённый, будто я попал точно в центр. — Но ты же не такая, — продолжил я. — Ты — маленькая, уставшая, запуганная девушка, которая научилась защищаться раньше, чем её кто-то тронет. Она сжала губы. Возразить не смогла. — Просто… — голос стал тонким. — Просто… я хотела, чтобы хоть кто-то сказал… «Лиза, спасибо». Хоть раз. Но никто не скажет. Я здесь никому нахуй не нужна. Я только раздражаю. Лиза закрыла лицо руками — нерешительно, будто не имела на это права. Я придвинулся ближе, но не касался. — Ты нужна, — сказал спокойно, чтобы не давить. — И тебе сегодня действительно было тяжело. Я это вижу. Но можно было сказать. Можно было попросить паузу. Помощи. А не бросать всё. — А ты бы не подумал, что я нытик? Ты бы понял? — спросила она глухо. — Конечно, — я едва качнул головой. — Я бы подумал, что ты человек. Она тихо рассмеялась сквозь слезу — впервые за вечер от чего-то, что её не било. — Лиз… — я наклонился немного. — Давай так. Завтра я выйду на кухню с тобой. Вместе. Никто не будет смотреть криво. А если будет тяжело — скажешь. Я рядом. Девушка подняла глаза — маленькие, красные, недоверчивые. — Ты… со мной? Зачем? — Потому что тебе нужен не долг. Тебе нужен человек, который скажет: «ты справишься». Хоть раз. Я могу быть этим человеком. Лиза глубоко выдохнула — почти очищающе. — Ладно… — тихо сказала она после паузы. — Ладно, я попробую. Только… ты правда со мной будешь? — Буду. Она кивнула, будто соглашаясь на что-то большое. Обхватила себя за локти, удерживая ту внутреннюю ломоту, что преследует даже спустя месяцы трезвости. — Спасибо, Мир. Голос её дрогнул. Я мягко улыбнулся, надеясь, что смог её хотя бы немного успокоить. Снова обход. Потом снова отчёты. Я писал о том, что Лиза идёт на контакт, что она выражает протест, но всё же говорит о своих чувствах. И это резко контрастировало с предыдущими записями: «Пациентка Л. агрессивна, на контакт не идёт…» «Раздражительна, конфликтна…» «Сотрудничать отказывается…» Я перелистнул страницу, задержав ладонь на шершавой бумаге. В кабинете стояла та особая поздняя тишина, когда звуки не исчезают, а будто зависают. Лампа мерцала, воздух был холодным, отчёты — сухими, но мысли — тёплыми, упрямо тянущимися к одному человеку. Я поймал себя на том, что читаю строки глазами, а в голове — снова он. Мысль, едва оформленная, вдруг стала слишком громкой. Её перебил только рингтон. Я взглянул на часы над дверью, нахмурился, достал айфон — Артур. Дыхание перехватило. Почему он звонит так поздно? Случилось что-то? Или… он под кайфом? Я откинулся на спинку кресла, принимая вызов. — Ты чего, не спишь? — Нет, я в центре. В центре? Я почти вскочил — на мгновение подумав, что он каким-то образом оказался в реабилитационном центре. Но тут же понял — речь о центре города. Усмехнулся себе. Что он там делал? Гулял? С кем? У него вообще есть друзья? Он не стал объяснять — лишь спросил, устал ли я. Я соврал, что нет, хотя тело ломило от холода. От постоянных перепадов температуры я и правда мог заболеть. Завтра дежурить буду в куртке. — Я могу тебя попросить кое о чём? — спросил он негромко. Сквозь трубку слышался ветер и шум улиц. — О чём? — Придёшь на мост? Я буду ждать. Я приоткрыл губы. Хотел сразу сказать «да», но слова не вылетали — будто горло парализовало. Вдохнул глубже и наконец произнёс, не отрывая взгляда от часов: — Тебе придётся ждать больше часа, понимаешь? — Я и до утра бы прождал. Сказано буднично, будто речь о пяти минутах, а не о ночи на холоде. Фраза ударила неожиданно сильно — словно воздух стал гуще. На секунду всё вокруг будто растворилось. Остались только мы — разделённые временем, которое он был готов потратить ради меня. И именно это мгновение сменило атмосферу. Сердце сбилось с ритма, а потом, наоборот, стало бить ровнее, увереннее. — Буду там… раньше трёх, думаю. — До встречи, Мир. Будто кто-то наполнил меня воздухом — и я начал плавно отрываться от земли. Нужно было закончить работу — и я мог ехать. Он действительно будет ждать меня на холоде? Может, стоит выехать раньше? Кто меня осудит? Скажу, что плохо себя чувствую. Я пролистал журнал, убедился, что всё дописал, поднялся из-за стола, опустошил карманы халата. Повесил его на крючок, накинул пальто поверх рубашки и почти вылетел из кабинета — будто снова работал на скорой и где-то умирал человек. Сдал ключи медсёстрам, попрощался с Викторией и Леной, предупредил, что ушёл раньше из-за усталости. Давно я не врал о плохом самочувствии. Последний раз — разве что чтобы в школу не идти. Они лишь кивали, уверяя, что ночь тихая и острой необходимости во мне нет. В машине было тепло. Потоки воздуха приятно согревали колени, музыка играла негромко. Я ехал по привычной трассе, но свернул раньше — на Пушкинское шоссе. Всё-таки в центр. Я даже не написал ему, что буду раньше обещанного. Пусть думает, что я отчаянный. И плевать. По карте нашёл ближайшую парковку, оставил машину и пошёл в сторону Синего моста. На улице оказалось теплее, чем я ожидал. Или это я успел разогреться? Я всматривался в лица прохожих — будто боялся встретить его и одновременно ждал этого. Остановился у парапета. Только теперь, когда движение вокруг замедлилось, почувствовал, как сердце всё ещё бьётся слишком быстро — тело не успело затормозить после езды. Шум дороги стоял в ушах отголоском, а тишина набережной накрыла резко — словно я шагнул из одной реальности в другую. Наверняка он пошёл вдоль Мойки. Я огляделся, выбрал более живописное направление и двинулся. Руки держал в карманах. Уже хотел написать ему «Где ты?» — но увидел знакомый силуэт напротив. На другом берегу. Лодки-рестораны мягко покачивались на воде, и через блестящую гладь метров в пятидесяти я узнал его походку. Это он. Дальше я почти летел по ночному городу, перехватывая холод ладонями, пробегая мимо редких прохожих, чтобы пересечь Зелёный мост раньше него и не дать уйти дальше. Свет витрин размазывался по стеклу остановок, машины хрипели на перекрёстках, а я ускорялся — будто опаздывал не на встречу, а на собственную жизнь. Шаг. Второй. Сердце билось быстрее, чем дыхание успевало догнать. И вдруг — мысль догнала меня раньше, чем я добежал до моста: Моя жизнь ведь была другой. Размеренной. Предсказуемой. Тихой — до тошноты. А теперь — трясущиеся руки, поздние звонки, ночной воздух, который будто режет лёгкие, и я сам, бегущий по пустой улице как персонаж фильма. Я даже не понял, когда это случилось: когда спокойствие уступило место этому странному, бешеному желанию увидеть его. Просто увидеть. Я остановился у перил, переводя дыхание. В груди всё ещё гулко вибрировало — от бега, холода, от… него. Поднял взгляд — и снова побежал. Потому что казалось: если сейчас потеряю его из виду — он исчезнет. Потому что это было важнее всего, что случалось со мной за многие годы. Наконец — Зелёный мост. Я пересекал его быстрым шагом, иногда задевая прохожих. Фонарь над головой слепил, и я щурился, стараясь не упускать его из виду. Он шёл навстречу, двигаясь неспешно, будто точно знал, где мне нужно будет его найти. Мои шаги замедлились. Наступило спокойствие. Дыхание выравнивалось. Взгляд уже не отрывался. Он смотрел под ноги, иногда на прохожих, чаще — в сторону дороги. Если не заметит — окликну, подумал я. Но заметил. Его брови нахмурились, шаг стал медленнее, когда между нами осталось всего несколько метров, — будто он не верил собственным глазам. — Привет, — сказал я, остановившись рядом. Он приоткрыл губы, будто хотел что-то сказать, но от неожиданности только улыбнулся — и внезапно обнял меня. Я замер, плечи сами опустились, будто тело решило выдохнуть за меня. Коснулся ладонью его плеча: ткань джинсового пиджака была ледяной. Его затылок — тоже. И нос. И губы. Мы целовались посреди моста, среди прохожих. Внутри всё дрожало, но я отвечал на его размашистые движения губ, соприкасаясь языком, и рот его казался кипятком. В груди всё сжималось. Болело — приятно. Его запах смешивался с холодным воздухом улицы и каким-то парфюмом. И я бы снял с него кожу, если бы мог, лишь бы не перебивать аромат его тела этим чужим. Я же, наверное, пах больницей. Мне было плевать на реакцию людей, на взгляды. Я видел только его. Глаза — ясные, чистые. Он не сорвался. Но даже если бы — я бы понял. — Ты, наверное, замёрз? — спросил я. — Ничуть. Я ходил туда-обратно бесконечно. Почему ты так рано? — Хотел тебя увидеть, — признался я. И тут же пожалел — зачем сказал? Он выдохнул, сглотнул. Его шея в горловине свитера едва заметно дёрнулась. — Пойдём? Пройдёмся? — сказал я, чтобы отвлечь его, и двинулся вперёд. Он последовал за мной. По брусчатке вдоль реки я пытался успокоиться, но взгляд снова и снова возвращался к нему. Даже когда мы шли рядом, он ощущался как человек из другой временной зоны — будто мы пришли сюда из разных дней. Он держал руки в карманах, как и я. Мы смотрели на отражения домов напротив, на редкие освещённые окна, дрожащие в воде. Несмотря на усталость, во мне поднялась волна энергии. Я не узнавал себя. Мы проходили мимо закрытых кафе, ресторанов, музеев. Вспоминали, куда нас водили в школе, где бывали. Он упомянул, что ни разу не был в Эрмитаже. Я признался, что был, но ничего не помню — в том возрасте меня мало интересовало искусство. — А мне-то казалось, ты интеллигент, — усмехнулся Артур, и я закатил глаза, сдерживая улыбку. В его восприятии я, скорее всего, был сыном зажиточных родителей, читающих книги сутками и проводящих выходные в музеях. Отчасти это было так: родители и правда были преподавателями. Но я никогда не чувствовал себя «интеллигенцией». Он взял меня за руку, и я остановился, поднимая взгляд. Артур перевёл меня через пустую ночную дорогу и завёл в переулок под арку. Там было темно — настолько, что я почти не видел его глаз. Он приблизился. Мы снова поцеловались. Он расстегнул моё чёрное пальто, забираясь руками под него. Его ладони были горячими. Пальцы касались рёбер через ткань рубашки — и под ними всё оживало. Даже в темноте я чувствовал его взгляд, когда мы прервались. Я накрыл его шею ладонью, большим пальцем проводя по подбородку. Нижняя губа была влажной от поцелуя. — Ты согласишься остаться у меня на ночь? — тихо спросил я, стараясь не давить, хотя не хотел его отпускать. — Меня дома ждёт друг. Если не вернусь, он паниковать будет. — Почему? — Это долгая история. Он наклонился к моей шее, касаясь её губами, и я шумно выдохнул. Накрыл его плечи руками, глаза сами закрылись. Тяжело было не возбуждаться от неразрывного поцелуя — снова в губы, глубокого, медленного, от того, как он прикасался ко мне. Хотелось большего. Как же он мне нравится. Встречи с ним радовали меня. Эта — особенно. Но предстоящая разлука злила. Хотелось что-то сказать, снова к нему прикоснуться. Меня это сводило с ума. Мы вернулись на Синий мост и остановились посреди него, положив руки на холодные перила. Прелесть моста была не в нём самом — он невзрачный, легко теряется на площади, — а в видах, которые открывались отсюда. Я смотрел на огни города, на памятник, на дворец. Всё горело. Люди неспешно бродили по улицам, и я снова понял, насколько принадлежу этому городу. Собор в стороне выглядел так, будто вырастал из сумерек — огромный, тёплый от подсветки. Золотой купол вспыхивал на фоне серого неба как отдельное солнце. Колонны уходили вверх тяжёлыми тенями, и казалось, что здание дышит. Его рука лежала рядом с моей, и я засмотрелся на его побледневшую кожу, тонкие пальцы и покрасневшие костяшки. Он дрался? Стоило спросить или лучше промолчать? Я поднял взгляд на его лицо. Он смотрел на воду, подбородок чуть приподнят. — Можно я подвезу тебя, хотя бы? — решился спросить я. Хотел казаться не навязчивым, но не мог не предложить. Он взглянул на меня. Взгляд — спокойный, внимательный. Молчание затянулось, и я не выдержал, отвёл глаза. — Это далеко ведь. — Да ладно, минут тридцать. — А обратно домой потом ехать все сорок будешь. — По ЗСД быстро. Артур тоже отвёл взгляд и посмотрел вниз, в воду, где едва виднелось бледное отражение фонаря, а вместе с ним — и наше. Он не хотел, чтобы я видел, где он живёт? Или были причины, о которых он не говорил? Вопросов становилось всё больше, а я всё не решался их задавать. Я давно заметил: если не давить, он сам говорит, когда готов. Поэтому молчал и ждал. И дождался — он дёрнул плечом, будто соглашаясь. В машине Артур снял джинсовку, а я — пальто, и мы расслабленно слушали тихую музыку, которую он включил со своего телефона. Он иногда оживлённо комментировал песни. Было видно: ему нравится открывать мне эту часть своей души. И я это ценил, слушая внимательно. Некоторые треки я знал, другие удивляли — в них было много меланхолии. Даже те, что звучали ритмично, оказывались грустными. Я представлял, как он, наверное, слушал их в наушниках, размышляя о жизни. О чём — оставалось только гадать. Пару минут мы ехали молча. Он прислонился локтями к передней панели, положил подбородок на руки и смотрел вперёд, на дорогу. Мелькающие фонари высвечивали его лицо: на лбу и кончике носа кожа поблёскивала, а пальцы выбивали ритм. — Артур, — отвлёк я его. Он повернул голову чуть набок, слушая. — Как с отцом дома? Он усмехнулся уголком губ, пожал плечом и снова отвернулся. — День был тяжёлый? — Не знаю, — негромко сказал он. — Обычный. Раньше каждый день на районе проходил так же: вечно куда-то бежал, кого-то спасал, а потом… Ну ладно, обычно в конце я валялся где-нибудь на ступеньках синим. А сейчас — с тобой на мосту синем. — Кого ты сегодня спасал? — Мир, я не хочу тебя в эту грязь окунать. Не заставляй. — Но это же твоя жизнь. Я же тебя в свою пускаю. — Потому что твоя жизнь нормальная, а моя — больная. Я вдохнул, хотел что-то ответить, но сглотнул ком, мешавший говорить. Мы молчали, слушали медленную песню — и она будто только усиливала все чувства. — Ты послезавтра должен вернуться в центр, помнишь? — Помню. — Как думаешь, что ответишь Палычу? Если не сорвёшься. Хочешь вернуться? Понимаешь ведь, что если решишь остаться, это не проигрыш. Это просто следующий этап программы. Это нормально. Это часть лечения. — Ещё не бывал на том «следующем» этапе, — улыбнулся Артур, откинулся на спинку сиденья и посмотрел на меня. Я сворачивал с шоссе, глядя на дорогу. — Я даже представить не могу, как тебе сложно. Ведь ты остаёшься не только с собой, но и с прошлым. Со своими триггерами. — Я пожал плечами. — Поэтому я и предлагал тебе остаться у меня. — Знаю, Мир. И спасибо… за все твои попытки помочь, хотя и не понимаю, почему ты это делаешь, — он снова смотрел вперёд, и в его голосе чувствовалось напряжение. — Я никогда не стану достойным тебя. — Заткнись. Это вырвалось. Я стиснул зубы, крепче сжал руль и не сводил взгляда со светофора. Проскочили на жёлтый, хотя обычно останавливался. — Ты сам себя зарываешь сильнее, чем твоя жизнь. Ты разве не видишь? — сказал я и смотреть на него боялся: если он рассердится — пусть. Я больше не мог терпеть его самобичевания. — Почему ты просто не можешь принять, что мне нравишься? Таким, какой ты сейчас. Со всеми проблемами, травмами и болезнями. Какая разница, разные мы или одинаковые, если мы среди ночи едем друг к другу встречаться на мосту? Он молчал. Тишина тянулась. Музыка играла где-то на фоне, а я слышал только его дыхание. — Вот тут сверни. Дальше до «Пятёрочки», — бросил он резко. Я выполнил. И тишина накалилась ещё сильнее. Часть меня жалела, что сказал всё это так резко, но другая знала: иначе он бы не услышал. — У меня натура такая… альтруистичная. Не получается думать только о себе. Мне кажется, что я будто камень на твоей шее. — Мне так не кажется. Ты ведь… — я запнулся, подбирая слова. А «Пятёрочка» была всё ближе, время утекало. — Я не помню, когда в последний раз целовался с кем-то так… открыто. Наверное, никогда. И не помню, когда вопреки всему просто хотел быть рядом с кем-то. — Но когда все вокруг говорят одно и то же, а один человек — наоборот, это значит, что он дурак. Весь мир не может быть не прав. — Когда все зиги кидали — тоже были правы? — Это… немного не то, — улыбнулся он слабо, потирая подбородок. Я замедлил ход, лишь бы продлить время рядом. — Да нет, то же. Живая рыба плывёт против течения. Мёртвая — по нему. Я — живая рыба. А ты? Мы переглянулись. Коротко. В его глазах что-то смягчилось — или мне показалось? Он был для меня загадкой. Ребусом, который я всё пытался разгадать. — Вот тут налево, я у ларьков выйду. Когда я остановился, он потянулся за джинсовкой на заднее сиденье, и его запах снова ударил мне в грудь. Я повернул голову, разглядывая его профиль. Сейчас он уйдёт. И я не знаю, когда увижу его снова. Если сорвётся — может не вернуться в центр. Может пропасть. Может… умереть. Его организм теперь не вынес бы прежних доз. Я вспомнил Сашу — и похолодел. Артур накинул джинсовку на плечи. Он увидел мой взгляд. — Я хочу быть живой рыбой. Той, что против течения… ну… — Я понял, — улыбнулся я слабо, не отводя глаз. Будто если перестать смотреть — он исчезнет. — Люди нужны, чтобы силы брать. Чтобы плыть против течения. Может… дашь шанс Палычу? — спросил я. Ветер колыхал ветки дерева под фонарём, и свет переливался на его лице. — Он правда переживает за тебя. Спрашивал, знаю ли я, как ты там. Я соврал, что знаю. — Почему «соврал»? — Потому что я не знал. Да и не знаю. Ты не рассказываешь. Я только вижу, что ты трезвый. Он вздохнул, а потом сказал: — Хочешь, покажу свой дом? Снаружи. Я кивнул без раздумий. Не знаю, что мне это даст, но хотел сделать хоть один шаг внутрь его мира. Хоть одним глазом увидеть ту жизнь, которую он так ненавидел — но которая всё равно была его частью. Мы вышли на улицу. Я накинул верхнюю одежду, закрыл машину и закинул ключ в карман. Мы пошли по двору между девятиэтажками. В это время почти у всех окна были тёмными, но кое-где ещё горел свет. Обычный двор, каких тысячи: припаркованные машины, заросшие после зимы полоски травы, редкие фонари. Скоро всё это снова зазеленеет. Артур держал руки в карманах, запрыгивая на низкий поребрик и пытаясь идти по нему ровно, но каждые пару шагов шатался, оступался, однако снова взбирался и упрямо шёл. Мне это показалось даже типичным для его характера — он упрямый. — Когда у тебя день рождения? — внезапный вопрос, и я даже на миг забыл. — В ноябре. А твой? — В мае. — Скоро ведь, через месяц. — Стой. Он резко схватил меня за плечо до лёгкой боли, и я замер на месте. Его взгляд был направлен вперёд. Я последовал ему и наткнулся на несколько мужских фигур вдали в тени под козырьком подъезда.