Вытащи меня из омута

Знаю, что голос мой во сто раз

хуже, чем твой — пусть и низкий глас.

Но даже режущий ухо звук

лучше безмолвных мук.

Телефон завибрировал на столе, когда я уже закрыл ноутбук. Имя на экране было из тех, что не всплывают просто так. Владлен. Я взял трубку сразу, но не потому что спешил, а потому что не видел смысла тянуть. — Ты где? — спросил он без приветствия. — В Питере. Короткая пауза. — Я сказал возвращаться. Немедленно. Ты уже второй день делаешь вид, что не слышишь меня. Я сидел в кресле — колени упирались в низкий для моего роста письменный стол. Это раздражало. Когда я поднялся, ноги заныли после долгого пребывания в неудобном положении. — Я всё слышу, — ответил я негромко. — Тогда объясни, что ты творишь, — его голос тоже стал тише, и от этого неприятнее. — Ты идёшь против агентства. Против договорённостей. Ты уже ослушался один раз, и тебе это сошло с рук только потому, что я был рядом. Я посмотрел в окно. Мойка, фонари вдоль дороги, фары машин, чужие окна — ничего, за что можно было бы зацепиться взглядом. — Я хочу выйти из агентства, — сказал я. Фраза прозвучала ровно, без подготовки, будто я повторял её про себя уже давно. — И работать самостоятельно. Владлен выдохнул. Я почти видел это по паузе. — Ты сейчас серьёзно? — усмехнулся он. — Ты забыл, откуда я тебя вытащил? — Я помню, — ответил я. — Именно поэтому и говорю прямо. Он не перебивал. Знал, что я продолжу. — Ты защищал не того человека, — сказал он. — И ты это знал. Влиятельные люди хотели, чтобы дело закрыли быстро и тихо. А ты вгрызся в истину. Ты переходил грань. Ещё шаг — и тебя бы вытаскивали уже из ямы. Я тогда еле успел выхватить тебя. — Я помню, — сказал я. — Я благодарен. И мне жаль, что вам пришлось тогда тратить на меня свой ресурс. — «Жаль»? — переспросил он. — Ты так это называешь? — Да, — ответил я. — Потому что это был мой выбор. И моя ответственность. Пауза затянулась. — Ты не понимаешь, — сказал Владлен. — Сам по себе ты долго не протянешь. Тебя сомнут. Ты слишком упрямый. — Возможно, — согласился я. — Но я больше не хочу быть частью системы, где мне каждый раз объясняют, кого можно защищать, а кого — нет. — Значит, всё-таки герой. — Нет, — сказал я. — Просто пора идти дальше одному. Я говорил спокойно, без вызова. Так говорят, когда решение уже принято. — Я вас не подставлю, — добавил я. — И не стану ссылаться на вас. — Ты уже меня подставляешь, — резко ответил он. — Тем, что уходишь. Я на секунду закрыл глаза. — Простите, — сказал я. — И спасибо. Я отключил звонок первым и положил телефон экраном вниз. Несколько секунд просто сидел в тишине, прислушиваясь к себе. Всё было на месте. Холодно, ясно, собранно. Телефон снова завибрировал. Я тут же снял трубку и снова приложил её к уху. — Вы отговаривать меня собираетесь? — вступил я в диалог, который не должен был состояться. В трубке в недоумении хмыкнули. Я сразу узнал Артура — даже по вздоху. — Блядь, прости, — добавил я, потирая переносицу и проходя по номеру к заправленной горничными постели. — Где вы? — Чувак, ты можешь встретить нас и заплатить? У меня в кармане ни гроша, клянусь, я… Он говорил быстро, будто, не успев произнести просьбу, уже оправдывался. Для меня это было настолько незначительно, что я даже не стал слушать до конца и перебил его на середине: — Без вопросов. Мне спускаться сейчас? — Да, я думаю… Мы подъезжаем к Эрмитажу. — До встречи. Я сбросил. Всегда сбрасывал первым. Снял куртку с тремпеля в узком отсеке с перекладиной, на которой больше ничего не висело, и накинул на плечи. Прокручивал пачку сигарет в пальцах, спускаясь по ступенькам с третьего этажа. Мне проще было зависеть только от себя и идти пешком, чем дожидаться лифта. На улицу я вышел уже с сигаретой в губах. Щёлкнул зажигалкой. Вышел из арки и сразу столкнулся с потоком машин — Питер казался мне узким и тесным по сравнению с Москвой. Я переглянулся со швейцаром. Мужчина средних лет чуть улыбнулся и качнул головой. — Как вы? — спросил я, протягивая ему руку. Он ответил крепким рукопожатием, предварительно сняв перчатку. «Они и впрямь здесь какие-то аристократы», — подумал я тогда. — Добрый вечер. Потихоньку. А вы как? Снова в Питер по работе приехали? Я кивнул, затягиваясь сигаретой и собираясь что-то ответить, но в этот момент машина остановилась прямо у бордюра. Цепочка автомобилей за ней застыла — улица была слишком узкой. — Тихо, тихо, — вмешался Николай, швейцар. — Тут поребрик, открывайте дверь аккуратно. Он подошёл к машине и придержал дверь, чтобы та не зацепила бордюр: открыв её на полную, пассажир непременно бы оставил царапину. Таксист выбрал не то место, чтобы высадить людей. Николай явно повторял это не впервые — не то что за вечер, а, скорее, за годы. В этот момент из машины вышел Артур, и я будто очнулся, вспоминая, зачем вообще здесь стоял и чего ждал. Я достал из кармана куртки бумажник, вытащил купюру и сунул таксисту. Тот попытался дать сдачу, но я махнул рукой. Подошёл к Артуру, который уже вытаскивал с заднего сиденья приятеля. — Пизда, он настолько плох? — Он — овощ, — ответил Артур, хватая худого паренька в куртке и свободных джинсах. Они выглядели так, будто были ему не по размеру — или он просто забыл ремень. Одной рукой Артур закинул приятеля себе на шею, другой держал за талию и буквально волок по асфальту. Даже кроссовки на нём казались чужими. Я переглянулся со швейцаром и пожал плечами, кидая что-то про алкогольное опьянение. Николай сочувственно покачал головой. — Давай, помогу, — сказал я, бросая сигарету в урну и подхватывая парня под руку с другой стороны. Я шёл, наклонившись вперёд, — иначе его заплетающиеся ноги оторвались бы от асфальта, и всем стало бы очевидно, что он вообще без сознания. Лица бедняги я не видел: чёлка свисала на лоб, капюшон закрывал глаза. Мы прошли под аркой по брусчатке. Мимо нас шли люди, искоса поглядывая, но мне было плевать на их взгляды. Когда проходили мимо ресепшена, я махнул рукой уже знакомой сотруднице отеля и показал жестом, что они — со мной. Она кивнула, но посмотрела на парня встревоженно. Мы остановились у лифта. Артур несколько раз нервно нажал на кнопку и дёрнул парня. Свободную руку он приложил к его груди, ныряя под куртку, и я невольно приподнял бровь. На нём была одна лишь куртка? — Ты жив хоть? — прошипел Артур, хватая его за лицо и поднимая безвольно свисающую голову. Кажется, он приоткрыл ему глаз, проверяя зрачки, но я сосредоточенно ждал лифта, и как только двери разъехались, мы синхронно шагнули внутрь. — Как он? — спросил я, прислоняя парня к стене. Я заметил, как грудь под курткой поднималась с паузами — слишком длинными, чтобы не обращать на них внимания. Артур встал перед ним, подхватывая под руками, но тот безвольно сползал вниз. Куртка была ему велика и предательски задиралась, отчего он будто выскальзывал из рук. Я невольно заметил худой живот с рисунками под кожей и линию боксёров, торчащую из-под приспущенных джинсов. Я сделал шаг ближе, схватил его одной рукой за ворот и помог поднять обратно на ноги. — Бля, я полдня уже с этой ношей передвигаюсь, — выдохнул Артур, поправляя на друге куртку; капюшон сполз с его головы. Я замер, внимательно глядя на овальное лицо с заострённой челюстью и губами, которые когда-то уже видел. Чуть потрёпанные тёмные волосы свисали короткими прядями на глаза. Артур будто нарочно поправил их, взяв его лицо в ладони и начиная с ним говорить, а я сделал шаг назад. Глаза парня были приоткрыты, он что-то невнятно мычал в ответ. Я упёрся спиной в дверь лифта — и в ту же секунду она разъехалась за мной. Я не мог поверить своим глазам. Передо мной стоял тот самый парень из поезда. В другой одежде, спустя сутки — и снова в том же состоянии нестояния. Мне стало страшно не за него, а из-за этого жуткого совпадения. Почему я встретил его снова? Совпадения я не любил. Они всегда означали, что где-то я не увидел связи. Артур закинул его на плечо, и руки за спиной безвольно свисали, будто он тащил на себе труп. Мы шли по длинному коридору. Я шагал первым, и стены будто сужались. На миг мне показалось, что нам есть куда спешить, и я ускорился. Открыл дверь картой, толкнул плечом и пропустил их вперёд. Тело рухнуло на край постели боком. Некоторое время парень просто лежал, уткнувшись лицом в покрывало. Потом медленно перевернулся на спину — будто это требовало от него отдельного усилия. Куртка была на нём слишком тяжёлой: он это явно чувствовал, но не мог сформулировать, что именно не так. Пальцы нащупали молнию не сразу. Он тянул её вниз рывками, каждый раз промахиваясь, застревая, замирая на полсекунды, словно забывал, зачем вообще начал. Артур ходил по комнате, не находя себе места. Резко останавливался, снова шёл, снова возвращался к кровати — будто проверял, не исчез ли его друг за эти несколько секунд. Говорил быстро, сбиваясь, словно если он замолчит хотя бы на миг, всё окончательно развалится. — Он просто долбоёб, — бросал он, не глядя на меня. — Сейчас очнётся. Он больше не будет колоться. Я с ним посижу, пока не станет нормально. Он говорил не о том, что происходит, а о том, как должно быть. Я услышал это сразу. Слишком много будущего в его словах — и ни одного взгляда в настоящее. — Артур, — сказал я спокойно. — Он не в том состоянии, чтобы ты сейчас что-то с ним решал. Он резко обернулся. Я в этот момент присел на край письменного стола у окна. В его взгляде было что-то резкое, почти враждебное. — Я знаю, что делаю. Я его не брошу. — Это не про «бросить», — ответил я. — Ты сейчас не контролируешь ничего. Это ведь его жизнь. — Бля, ну и что, я должен тупо дать ему сдохнуть? — он выдохнул сквозь зубы. — Это ведь героин, а не какая-то травка. Артур остановился посреди комнаты, и мы оба перевели взгляд на кровать. Парень расстёгивал куртку так, как дети расстёгивают чужую одежду — неуверенно, с раздражением, будто она сопротивлялась. В какой-то момент он просто потянул полы в стороны, оставив молнию как есть, и откинул руки на матрас. Грудь поднималась неровно: иногда он глубоко втягивал воздух, иногда будто забывал выдохнуть вовремя. Мы снова встретились взглядами с Артуром. — У него никого нет, похоже, понимаешь? — И что ты сделаешь? Ты сам еле на ногах стоишь, без обид, — ответил я откровенно. Артур потёр нос, нервно выдыхая. Он был на взводе. — Тебе бы о себе позаботиться, работу найти, с Миром начать строить отношения. Ты не можешь насиловать реальность, Артур. Он снова поднял на меня взгляд, сглотнул — и я почувствовал, что он начал слушать. — Не спасай тех, кто тебя об этом не просит, — продолжил я, не повышая голоса. — Это не твой выбор. Не тебе решать, будет он колоться или нет. Не тебе решать, как ему жить. И в этот момент я понял: Тим здесь ни при чём. Он даже не объект. Артур боролся не за него. — Нет, не могу я так, — его грудь тяжело поднималась на вдохах. Он стоял передо мной в одном свитшоте, но ему будто становилось жарко. Я сделал шаг вперёд и перехватил его за лицо — резко, без предупреждения, заставляя посмотреть прямо на меня. Он дёрнулся, но я удержал. — Послушай меня, — низко начал я. — Не спасай тех, кто тебя об этом не просит. Его голубые глаза бегали по моему лицу, и я заметил в них узнавание. Не знаю, что именно заставило его меня слушать, но тогда мне показалось, что я до него достучался. Я отпустил его. Он стоял неподвижно, словно из него вынули воздух. В комнате стало тихо — до тех пор, пока мы снова не услышали мычание его друга. Голова его друга была чуть запрокинута, чёлка падала на глаза. Он пытался что-то сказать: губы двигались, язык запинался о нёбо, и на выходе получалось только глухое мычание. Он сам, кажется, слышал, что ничего не выходит, и хмурился, будто обижался на собственное тело. — Артур, — снова привлёк я его внимание, — езжай к Миру. Один. — А Тим?.. — Он переночует тут, не переживай. Я из комнаты выходить и так не планировал — буду работать. — Я могу его забрать к Миру и… Я лишь улыбнулся, приподнял бровь и скрестил руки на груди. И я, и он понимали: между ними когда-то было что-то большее. Я не знал наверняка, что именно, но догадаться было несложно. Артур запнулся. — Езжай один. Миру вообще не нужно знать о том, что сегодня случилось. — Я не хочу скрывать от него ничего, — отрезал Артур, проходя к кровати и неожиданно для меня стягивая с себя свитшот. Он наклонился к приятелю. — Тим, я куртку сниму, ладно? Точно. Тим. Я вспомнил его имя только в этот момент. Одна рука бедняги всё время искала опору — край матраса, простыню, собственный живот. Пальцы сжимались и разжимались без причины. Иногда он тянул куртку вверх, к горлу, потом сразу отталкивал её от себя, словно она мешала дышать, но не мог решить, как именно. Когда Артур избавил его от лишнего балласта, Тим словно с облегчением вдохнул. Свитшот остался лежать где-то скомканным у подушки. — Да и как я могу врать ему? — продолжил Артур уже со мной, оставляя друга лежать на моей постели в одних джинсах и кроссовках. — Я вообще хуёво вру. — Напрягись, если не хочешь подставить Мира. — Что ты имеешь в виду? — он вернулся ко мне и надел куртку на голое тело. — Я сейчас не о морали говорю. Я о последствиях. Если он будет знать, ты сделаешь его соучастником — даже если он ни в чём не участвовал. Этого достаточно, чтобы его втянули. Артур опустил руки — не только в прямом смысле, но и в переносном. Он сдался. — Блядь… — Он станет тем, кто знал изнутри, насколько это противозаконно; тем, кто уже подавал заявления на коллег; и тем, кто умолчал о факте злоупотребления полномочиями и незаконного введения препарата, отпускаемого строго по рецепту. К тому же — украденного с места работы. И впервые с момента, как они вошли, Артур замолчал. Он прошёл мимо меня и сел в кресло, упираясь локтями в колени и берясь за голову. — Почему всё становится только сложнее? — Всё становится на свои места. Ты просто пока этого не замечаешь, — ответил я, присаживаясь на край кровати так, чтобы оказаться с ним на одном уровне. — Иногда, Артур, если ты действительно любишь человека, приходится жертвовать своими желаниями. Он поднял на меня глаза, но всё ещё молчал. — И сейчас тебе нужно перестать жалеть себя и наконец стать по-настоящему сильным. Для себя. Для него. Я из своего опыта скажу, — я запнулся, набирая воздуха, — порой приходится жертвовать даже собой, чтобы дать событиям улечься. Чтобы сделать так, как будет лучше для всех. — Я не настолько сильный, кажется, — тихо сказал Артур, опуская взгляд в пол. — За большой силой всегда скрывается глупая слабость, — ответил я и протянул руку, коротко хлопнув его по плечу. — Ты крепче, чем тебе самому кажется. Перестань оглядываться на себя прежнего. — Знаешь, — сказал он, не отводя от меня взгляда, — сразу видно, что ты не столичный. — Да ну? — улыбнулся я, хотя и сам это прекрасно понимал. — Видно, что ты по понятиям вырос, хоть и превратился в человека. — Я тоже травой увлекался, когда мне было шестнадцать. Протестовал против материнского режима, — признался я, вспоминая прошлое и то, как прыгал по гаражам во Владике. — Ты?! — Да, а что? — приподнял я бровь. — Не верится? — Вообще нет, — мотнул он головой, приподнимая подбородок и будто глядя на меня по-другому. — Думал, у тебя там… богатые предки, которые поднялись с нуля во время перестройки и потому научили тебя жизни в теории. — Нет, у меня бедная семья была. И жил я в руинах, — сказал я, выпрямляясь и откидываясь назад на постель, совсем позабыв об уснувшем на ней Тиме. Я задел его ногу локтем и тут же отпрянул. — Отец умер, и моя менталка окончательно поехала. — Нам определённо нужно вместе выпить, — сказал Артур и протянул мне руку. Это выглядело не просто как прощание, а как предложение дружбы. Я задумался всего на секунду, отвёл взгляд от его ладони, потом кивнул с лёгкой улыбкой и с хлопком скрепил нашу договорённость рукопожатием. Я и впрямь был не против дружбы с ним. И хотя ощущал себя взрослее из-за опыта, на деле замечал между нами всё больше сходств. Мы вышли покурить перед тем, как Артур отправился к метро — он наотрез отказался брать у меня деньги на такси. Мне показалось, что после нашего разговора ему стало немного легче, или это просто шум улицы отвлёк его от самокопания. Я пообещал дать его другу выспаться и написать о его самочувствии утром. Предупредил, что рассказать Тиму о произошедшем всё-таки нужно — так это может стать нашим тузом в рукаве позже. Артур, скрипя зубами, согласился. — Сначала думай о себе, потом о Мире, а потом — обо всём остальном, понял? — это было последнее, что я сказал ему тем вечером. Река за его спиной отражала слегка порозовевшее небо и придавала всему происходящему какую-то умиротворяющую теплоту. Когда он переходил дорогу, он ещё раз обернулся и чуть улыбнулся мне напоследок, потом перепрыгнул через бордюр — или, как он его называл, поребрик — и накинул капюшон, растворяясь в толпе туристов. Я лишь усмехнулся, опуская взгляд и думая о том, что, пожалуй, стоило бы поучиться у него этой лёгкости. Когда закрыл за собой дверь номера, то только тогда понял, насколько в комнате стало тихо. Не спокойнее — именно тише, будто звук убрали вручную. Воздух был плотным, стоячим, с чужим запахом, не имевшим отношения ни ко мне, ни к этому месту. Тим лежал на постели с закрытыми глазами, но не выглядел спящим, а скорее выключенным. Его тело занимало пространство без всякого намерения, как вещь, которую временно положили и забыли убрать. Грудь поднималась неровно, с паузами, за которыми я машинально следил. Я подошёл ближе и остановился у кресла, не трогая его. Желания не было ни помочь, ни пнуть, чтобы спросить, в порядке ли он. Он был всё ещё здесь и этого было достаточно. Его ноги в слишком свободных джинсах были вытянуты, носки чуть развернуты в стороны, будто принадлежали кому-то другому. В этом было что-то неправильное: не по размеру, не по жизни. Уже по привычке я снова сел в кресло, закинул ногу на край кровати и достал мобильный. Бездумно листал ленту ВКонтакте, пока не услышал шорох. Тим перевернулся на спину сам, медленно, с усилием, словно матрас сопротивлялся. Взгляд невольно упал на его худую грудь. И тогда я увидел татуировки, не сразу, не целиком, а фрагментами: линия, тень, знакомый изгиб под кожей. Буквы. Взгляд зацепился за них мгновенно, без разрешения, как за острый край. Я замер. Комната никуда не делась, но её будто отодвинули назад. Под ладонью всё ещё чувствовалась шероховатая обивка кресла, а за спиной — шум Питера из приоткрытого окна. В потёмках моей старой спальни, лёжа на спине, я рассматривал чернила под светлой кожей. Провёл рукой по напряжённым мышцам оголённого предплечья вниз — и его тепло будто осталось у меня на ладони. Когда я поднял взгляд на лицо Кирилла, сидящего сверху на мне, заметил в его серых глазах что-то ещё, кроме уместного в тот момент возбуждения. Он молчал и просто смотрел на меня, в какой-то момент наклоняясь, будто собирался поцеловать, но замер рядом с моим лицом. Я почувствовал его дыхание на своих губах — слишком медленное для того пика, к которому мы поднимались. — Ты чего? — хрипло получилось у меня. Тихо. Чтобы слышал только он. Мои руки вслепую нашли его талию. Горячую. Ткань футболки была такой же тёплой, как и он сам. Я приподнял её чуть выше. Когда накрыл его уже оголённые рёбра ладонями, под моими что-то заныло, и моя эрекция внутри его замершего тела на мне стала на миг более ощутимой. — Если это никогда не повторится, — начал он шёпотом, и в его глазах копилась боль; я заметил это сразу, даже в темноте, — я хочу, чтобы ты никому не рассказывал об этой ночи. Я хотел тут же накрыть его щёку ладонью, не дать отвести взгляд, но он успел чуть отвернуться. — Если это никогда не повторится, я сдохну раньше, чем расскажу кому-то, — сказал я честно и поймал себя на мысли, что не хотел бы делить даже воспоминания о нас с кем-то ещё — даже если это и правда больше никогда не повторится. — Я люблю тебя, — сказал он негромко. Кирилл снова смотрел на меня, и я заметил, как покраснели его глаза и едва дрогнул подбородок. Мне отчаянно захотелось, чтобы он стал ещё ближе — если это вообще было возможно. Я провёл рукой по русым волосам на бритом затылке и прошептал: — Иди ко мне. Его руки были по обе стороны от меня, будто он закрывал меня собой, своим теплом. Он наклонился ниже. Я смотрел на его приоткрытые, мягкие губы, потом метнулся взглядом к большим, стеклянным глазам. Мне не хотелось, чтобы из них вытекли слёзы, хотя они уже будто ждали последнего толчка, чтобы пролиться по щекам. — Мне тебя законом запрещено любить, — начал я и большим пальцем накрыл его скулу, словно уже собираясь вытереть её. — А я люблю. Похуй, что будет дальше. Я хочу не забывать тебя никогда. Я поцеловал его медленно, дотягиваясь до лица так, будто мы дышали не одним и тем же воздухом, и мне хотелось его воздуха сильнее остального. Сильнее любого чистого и правильного. Мне нравилось, как он пах. Собой — и ничем больше. Как его живот напрягался каждый раз, когда я прикасался к его рёбрам, будто там что-то болело, но он всё равно позволял мне трогать это место. Я бы никогда его не разбил, не навредил — наоборот, мне хотелось закрывать его собой снова и снова от потока проблем, которые накрывали двадцатилетнего его. Я не мог перестать целовать его, а когда губы начинали болеть, рассматривал его так внимательно, что запомнил все татуировки на его теле. Я любил рассматривать огромный рисунок на его напряжённой спине. Набитый красными чернилами тигр ловил дракона — тот был выполнен чёрными. Когда я вглядывался в бесконечные детали, красные линии мерещились тонкими полосками крови. Я водил ладонями по его лопаткам, и мышцы под кожей едва проступали. Я не приносил в его душу спокойствия, но мне это даже нравилось. Мы стояли на балконе, прижавшись локтями к холодному металлу перил. Было тихо — та самая зимняя тишина под утро, когда город ещё не проснулся, а ночь уже отпустила. Воздух резал лёгкие, и я пожалел, что вообще предложил выйти, но истома в теле требовала сигарет и свежего воздуха. Он стоял, кутаясь в куртку, грея дыханием пальцы, и смотрел на небо так, будто пытался что-то в нём прочитать. Рассвет поднимался медленно — розовый, с примесью оранжевых полос; он ещё не был солнцем, а только обещанием. Эти цвета ложились ему на лицо неровно, полосами: тёплый розовый касался скулы, оранжевый цеплялся за плавную линию носа, жёлтый светился в уголках глаз. Я смотрел на него и запоминал. Не потому, что хотел, а потому что понимал — другого шанса может не быть. Его лицо было спокойным, почти пустым, но под этой ровностью жило что-то напряжённое, готовое сорваться и исчезнуть. Он чуть улыбнулся, не мне, не этому дню, а чему-то своему, и эта улыбка резанула сильнее холода. До 2015-го оставалось меньше недели. Я сам не понимал зачем, но подумывал позвать его с собой в Осетию — туда, куда собирался на зимние каникулы от универа. Мне дико хотелось, чтобы он был рядом, даже если это была бы нелепая встреча с моей матерью. К тому же там был Батраз — со своими шутками и гитарой, которые наверняка вызвали бы на его лице ту редкую улыбку. Но я робел даже предложить. Зачем ему это? — Что? — заметил Кирилл мой взгляд и тихо спросил, и я услышал ту самую, характерную для его голоса хрипоту. — Ты сейчас по-особенному красивый. В этот момент пошёл снег — сначала редкий, почти осторожный. Он ложился на перила, на его волосы и тут же таял, не оставляя следа. Розовое небо с примесью оранжевых облаков и жёлтого света означало, что всё закончилось. Не ночь — мы. Я стоял рядом, чувствовал, как куртка на нём медленно остывает, и понимал: тепло я ему отдал, а удержать не смог. Я резко отвёл взгляд от татуировки на вздымающейся груди Тима. Звук в номере отеля вернулся сразу — тяжёлый вдох, потом ещё один, с сипом. Он дёрнулся, издал странный звук, будто подавился чем-то внутри. Попытался вдохнуть, но воздух не пошёл. Я сжал подлокотники кресла и напрягся весь, но подняться не мог. Просто смотрел, как он лежит на спине, с открытым ртом. Грудь поднялась резко, слишком резко, и он издал короткий, глухой звук — не кашель, а неудачную попытку вдохнуть. Губы дёрнулись, язык беспомощно шевельнулся. Грудь замерла. На несколько секунд показалось, что он просто перестал дышать. Я вскочил с места и впервые за долгое время не знал, что именно мне нужно делать. Он попытался сглотнуть, но вместо этого задышал ртом — рывками, влажно, будто что-то мешало внутри. Глаза приоткрылись: взгляд был стеклянным, без понимания. В нём оставалось только смутное беспокойство. Я в секунду запрыгнул коленями на кровать и почти автоматически перевернул его на бок. Тело начало сбрасывать напряжение. Дыхание восстановилось, оставшись поверхностным и рваным, как после паники, которую он так и не осознал. Он снова дышал. Я посмотрел на свои запястья — они дрожали так же, как и взгляд. Этот животный страх был мне знаком: таким он был в те дни, когда я сталкивался со смертью близких. Я провёл ледяными пальцами по лицу и рухнул на постель рядом с ним, на спину. Тим лежал на боку, спиной ко мне, и мне было страшно, что он перевернётся снова. Той ночью я не сомкнул глаз ни на секунду. Мне казалось, она длилась вечность. К утру тьма в номере начала редеть. Сначала стало просто понятно, где заканчивается потолок и начинается стена, потом на шторах проступил бледный прямоугольник окна. Город просыпался где-то далеко, глухо, как за стеклом аквариума. Я лежал на спине, не закрывая глаз, и считал его дыхание: ровно ли поднимается грудь, не сбивается ли ритм, не появляется ли тот самый влажный звук. Время от времени я приподнимался на локте и смотрел на его спину. Лопатки выступали остро, как у подростка; кожа между ними была бледной, почти прозрачной в сером предрассветном свете. Он дышал, и с каждым вдохом эти углы едва заметно сходились и расходились. Я ловил этот микроскопический подъём как подтверждение того, что он всё ещё здесь, всё ещё жив. Иногда тянулся рукой и касался его плеча тыльной стороной пальцев — не для тепла и не для утешения, а чтобы почувствовать движение под кожей. За окном наконец окончательно посветлело и я поднялся. Движения были тихими, осторожными, будто любое резкое усилие могло снова нарушить равновесие ночи. В ванной я умылся холодной водой и посмотрел на себя в зеркало: глаза покрасневшие, но лицо собранное. Вернувшись, я снова проверил дыхание, накрыл его одеялом повыше и только тогда позволил себе спуститься вниз за кофе. На всякий случай взял один и для него, и сидел в кресле, дожидаясь, когда он проснётся. Когда я открыл ноутбук и начал отвечать на письма, что-то за моей спиной шевельнулось. Я сделал ещё один глоток остывшего кофе из своей чашки и поднял взгляд на светлое окно. Солнце слегка резануло глаза. — Где я? — послышался голос за спиной, но я не спешил оборачиваться. — В отеле. Шорох. Кажется, он пытался подняться с постели. — А ты кто такой? Мы что, трахались? На этой ноте я решил, что всё-таки стоит посмотреть ему в глаза. Я не был уверен, что он меня вообще вспомнит — тогда, на вокзале, он тоже был нетрезв. Бледный, худощавый парень без верха стоял у кровати и растерянно поправлял на себе джинсы. Он поднял на меня взгляд, и его тонкие запястья замерли где-то на уровне бёдер. — Чё? — будто не поверил он своим глазам, а я лишь качнул головой. Я-то понимал его удивление. — Странное совпадение, не так ли? — усмехнулся я краем рта, окидывая его взглядом и тут же отворачиваясь. — Кофта у подушки. Можешь надеть. Кофе на тумбочке тоже твой. — Нихуя не помню. Его трясло мелкой дрожью, но не от холода; я видел это по тому, как напрягались мышцы, когда он двигался. Руки были вялыми, движения неточными, словно между желанием пошевелиться и самим движением стояла задержка. Он с трудом натянул на себя свитшот Артура и тут же замер. — Это вещи Артура? — метнул он на меня взгляд. — Ты прям Комиссар Рекс, блядь, — сказал я и потянулся за своей чашкой кофе, в которой уже почти ничего не осталось. — Он тебя тут оставил, потому что больше нести ему тебя было некуда. — Пиздец, — выдохнул он и снова сел на кровать, спиной ко мне, зарываясь пальцами в волосы. — Я даже не знаю, перед кем мне стыдно больше — перед ним или перед тобой. Я сделал пару глотков и отставил пустую чашку на стол рядом с ноутбуком. — Ты второй раз в жизни меня видишь, и оба раза я был под кайфом. — Ты был не просто под кайфом, — хмыкнул я. Осуждать его я не собирался; мне нужно было привести его в чувство. — Ты едва не словил передоз. Он сначала повернул голову набок, потом развернулся полностью и сел на кровати, подогнув под себя колени. — Передоз? Я кивнул. — Чувак, — начал я, чуть подаваясь вперёд и упираясь ладонями в колени, — ты за ночь дважды едва не откинулся. Откатись обратно к траве, пока ломки не начались. — Жесть… — выдохнул он, и плечи у него едва заметно сжались. Ему было стыдно раньше, чем стало по-настоящему страшно. Я это видел сразу. Сознание возвращалось фрагментами. Он явно помнил не всё: задавал вопросы, которые уже задавал раньше, путался во времени, несколько раз обрывал себя на полуслове. Иногда смотрел на меня так, будто пытался понять, почему я здесь и кто я для него, а потом снова утыкался взглядом в стену. В теле чувствовалась тяжесть — не боль, а глухая, свинцовая усталость, как после тяжёлой болезни. Я сказал ему это без нажима, почти буднично — так сообщают факт, который нельзя обойти. Что Артур доверился знакомому врачу, что тот сделал ему инъекцию, и что именно после этого ночью Тим едва не умер. Он слушал: сначала не до конца понимая смысл слов, а потом смысл догнал его сразу, всей массой. Лицо побледнело ещё сильнее, дыхание сбилось, он инстинктивно подтянул колени, будто пытался уменьшиться. Несколько раз тихо повторил «нет», но не мне, себе, и в этом было больше ужаса, чем отрицания. Взгляд стал острым, растерянным; в нём мелькнуло осознание: он помнил иглу, но не помнил последствий. Понял, что это мог быть конец, и что его вытаскивали не из сна, а с края. Он опустил голову, закрыл лицо ладонями и долго сидел так, сжавшись, дрожа не от холода, а от внезапной, почти трезвой ясности. — Эй, — окликнул я его, поднимаясь с кресла. — Все оступаются. Всё ведь хорошо закончилось. Я сел на край кровати и неуверенно протянул к нему руку. Ладонь легла на его лопатки поверх ткани кофты. Я не гладил — просто держал прикосновением. Мне казалось, ему было одиноко, как и мне самому, но по-разному. Пока мне нужна была тишина и я закрывался в себе, он жаждал открыться хоть кому-то. Хоть чужому. Он поднял на меня взгляд. Я уловил в нём на миг что-то большее — и убрал руку. — Ты кто Артуру? — Друг, — я дёрнул плечом. — Это всё просто совпадение. — Алан? — тихо спросил он, не сводя с меня глаз. Я коротко кивнул. Смотреть на него в ответ было тяжело, и я не понимал почему. — Спасибо, Алан. — Да не за что. Ты… ночью. Умереть мог, знаешь? — Почему? — Ты захлёбывался. Я успел перевернуть тебя вовремя. Но будь ты один… Мы оба замолчали. Тим отвёл взгляд только тогда. Челюсти его сжались, мышцы дёрнулись на щеках. Рука скользнула по покрывалу в поисках опоры, и он поднялся. — Прости. Правда. Я в ахуе с самого себя. Он пошатнулся, нащупывая карманы ладонями и оглядываясь. — Он вытащил тебя из притона без ничего. Без одежды. Без мобильного. Без ключей. Я поднялся, уже понимая, к чему он клонит. Взял телефон со стола, сел в кресло и открыл приложение такси. — Тот же адрес, что и в прошлый раз? — спросил я, и самому стало смешно. Я невольно улыбнулся. Он тоже — и молча кивнул. Пара касаний экрана и машина уже была в пути. — Запасной ключ у соседки. Это со мной не впервые — я вечно что-то теряю. — Хорошо. Между нами повисла неловкая тишина. Я смотрел куда-то в ковёр, а он пытался засунуть ноги в кроссовки. — Пиздец, тут лапоть. У меня сороковой, а тут… — он оценивающе осмотрел кроссовок известного бренда. — Сорок пятый? — Ну, зато Nike, — съязвил я. — Мои-то были Balenciaga. Я лишь с сожалением пожал плечами. Он поправил на себе свободные чужие джинсы и поднял на меня взгляд. Снова этот взгляд. Я подпёр подбородок кулаком, глядя на него в ответ, но сказать, ни ему, ни мне, было нечего. Он приблизился, и с каждым его шагом мне становилось всё сложнее выдерживать этот взгляд. Я не спросил зачем, просто откинулся лопатками на спинку кресла и опустил руки. — Ты чертовски привлекателен, знаешь? — то ли спросил он, то ли просто проинформировал. Я сглотнул, и слюна стала вязкой, когда он остановился прямо напротив кресла, в котором я сидел. Ростом он был, наверное, под сто семьдесят, и когда стоял передо мною, то моя голова была на уровне его ключиц. Он казался мне опасным. Слишком откровенным, слишком смелым, и я не понимал, чего от него ждать дальше. — Я натурал, — коротко констатировал я без вопроса. Тим лишь слегка улыбнулся, и на щеке у него появилась ямочка. Он одним движением поправил волосы, будто зачёсывая их назад, и взглядом указал куда-то на стол. Я повернул голову и увидел, что он целится в мой кошелёк. — Я спонсор твоих поездок на такси? — усмехнулся я, открывая бумажник и доставая оттуда пару купюр. Протянул ему. — Теперь я понимаю, как чувствуют себя шлюхи наутро, — хмыкнул он с кривой улыбкой. Потянулся за деньгами, но я крепко сжал купюры. Он замер. — Подумай дважды, прежде чем снова по вене пустишь, — сказал я тихо. — Рядом с тобой могут оказаться не те люди. Я расслабил пальцы. Он ещё пару секунд смотрел на меня, и лицо его вдруг стало серьёзным — непривычно серьёзным для него. Тим кивнул, прошептал «спасибо» и вышел из номера. Мой подбородок снова упёрся в кулак. Я какое-то время смотрел на дверь, закрывшуюся за ним, и думал о том, что в другой жизни, возможно, я бы к нему прикоснулся. Ну а в этой — буду хранить отверженность своей боли до конца. Наверное, я умру с этим.