Путь (временно заморожен, см.прим.)

– Ты ведь совсем ничего не знаешь об этом храме, не так ли? Неплохо было бы начать с самых основ, – голос старика гулким тихим эхом прокатывался по прохладным длинным коридорам, отскакивая от стен и проникая в уши будто откуда-то извне. «Давай пройдемся» - кажется, это было первым и единственным, что он сказал, прежде чем с совсем не напускной радушной улыбкой предложил взять «дочь» под руку и даже не расстроился, получив немой отказ, и вот уже двадцать минут они медленным шагом расхаживали по территории главного и единственного здесь здания. Девушка то и дело метала в сторону Мастера опасливые подозрительные взгляды, пытаясь понять, в чем же здесь подвох, раз он ведет себя так, будто ничего и не произошло между ними, но так к однозначному выводу и не пришла. Скорее всего, ему что-то было нужно от нее. А, может, всё-таки, проснулась «отцовская» любовь? Даже несмотря на то, что разгоряченное сознание уже "отошло" от утреннего инцидента, Саюри не собиралась его прощать. Ни за пощечину, ни за оскорбления Итачи, ни, вообще, за весь переполох полугодовалой давности. А как простить? Стоило лишь представить, как преспокойно он со своими двумя приближенными тут жил всё это время. Нежился в тепле и полной безопасности. Да, может это и была зависть, пусть так. Но это ничуть не умаляло его вины. Если он действительно любил бы свою "дочь", то, зная путь к отступлению и спасению, непременно взял бы ее с собой, а не "швырял" на произвол судьбы, не сказав и слова. Первой их остановкой стала знакомая дверь библиотеки. За столом сидело несколько человек в серых одеждах: едва оторвавшись от какой-то писанины, они коротким кивком поприветствовали вошедших, тотчас возвращаясь каждый к своему занятию. – Это место сильно отличается от нашего храма, и, в то же время, очень на него похоже, – маршрут их лежал меж высоких пыльных книжных стеллажей, и лишь сейчас девушка невольно оценила весь масштаб их количества, казалось, в два раза превосходившее то, что имелось на острове. – Здешние люди, так же, как и мы, знают язык, умеют читать и писать. Но ты ведь заметила различия, не так ли? – старик шел впереди, но она буквально по голосу прочувствовала снисходительную улыбку, растянувшую его тонкие губы. – Они по-другому выглядят, – слишком очевидно. Нужно было быть слепым, чтобы не заметить нечто настолько бросающееся в глаза. – Верно, – Мастер неспешно завернул за угол и на мгновение пропал из поля зрения, и, повторив его маршрут, девушка обнаружила его застывшим рядом с большим окном посреди широкого прохода за последним рядом. Теплый дневной свет контрастно подсвечивал его фигуру на фоне тусклого и, даже, несколько мрачного помещения. – Мы различаемся примерно так же, как различаются главная ветвь клана и побочная. Они – хранители, и не обладают техниками, которые, например, подвластны нам. А это место служит убежищем на случай как раз вот таких ситуаций. Да и должна же вся ценная информация быть распределена. Так безопаснее. – И что же им с того, что они здесь служат, если никакие техники им недоступны? Неужели они делают это по своей воле? – Саюри скептично приподняла брови, готовая вот-вот подловить его на очередных несостыковках. – Конечно! – старик только и всплеснул руками, одаряя девушку таким взглядом, будто бы она чем-то его оскорбила. – Здесь они всегда защищены, да и, к тому же, через какое-то время каждый из них сможет стать частью главной ветви, если изъявит желание. Но, обычно, такого не происходит. – Почему же? – Зачем же стремиться попасть туда, где бо’льшая вероятность нападения, когда можно заниматься спокойной безопасной работой здесь и не быть под ударом? – вопрос звучал явно риторически и не оставил шанса на дальнейшее развитие. Ну, что ж. Пока что всё было вполне себе логично. – Пойдем дальше? Через какое-то время стало понятно, что их путь лежал, кажется, вновь на улицу, однако, проходя мимо того самого фонтана, украшенного красивыми замысловатыми скульптурами в виде животных, правда, гораздо более скромными, чем на острове, Мастер замедлил шаг, а затем и вовсе остановился. – Навевает воспоминания, не так ли? – мягкая улыбка вновь скрасила морщинистое лицо, и он пальцем подозвал подойти поближе. – Я знаю, что у тебя очень много вопросов, девочка моя. Но что ты скажешь, если мы обсудим всё постепенно, не торопясь? После всего, что произошло, мне не хотелось бы тяжелым грузом взваливать всё на тебя. Я представляю, сколько всего тебе пришлось пережить, и, пожалуйста, поверь, мне очень больно видеть, что с тобой стало. «А что со мной стало?» – так и навязывался вопрос, но озвучить его Саюри не решилась. Усталый взгляд скользнул по девичьему лицу и задержался на всё еще заметном покраснении. – Прости меня и за это. – Не надо, – резко выпалила переводчица, стоило руке «отца» лишь взметнуться вверх. – Я хочу попробовать сама. Ты уже, наверно, знаешь: по пути сюда я чуть не умерла, потому что не смогла излечить себя от банальной простуды. – О-о, вот как. Тогда тебе обязательно нужно в эти дни снова посетить библиотеку. Там ты найдешь всё, что нужно, – легкая улыбка вновь тронула уголки его губ, и он перевел задумчивый взгляд на каменные изваяния перед собой. Кажется, что поход наружу отменялся, потому как он явно чего-то ждал. – Ты ведь ответишь хотя бы на один мой вопрос сегодня? – Конечно. – Как тебе удалось выжить? – При помощи чуть более усовершенствованной версии того, что ты собираешься найти на страницах книг. – Это не ответ, – Саюри подошла чуть ближе, заглядывая в уставшие старческие глаза. Сколько любви и заботы в них читалось раньше. Неужели всё это было лишь притворством? – Расскажи мне всё, как есть. Перестань увиливать. Для чего тебе понадобились эти свитки? Зачем ты отправил меня в лапы убийц? – кулаки непроизвольно сжимались от очередной волны подступающего гнева, стоило лишь допустить мысль о том, что всё это было четко продуманным планом. Как же так? – Сегодня слишком насыщенный день для тебя. Я расскажу всё, но позже. Сейчас нужно решить слишком много дел. Я пошлю за тобой, а пока - отдыхай и набирайся сил, дорогая, – он, кажется, даже ничего и не отрицал, а его "дипломатическая" речь по-настоящему бесила девушку, и она просто не понимала, как выносила ее целых шесть лет. Он ничуть не изменился. Ничуть. Оставалось лишь недовольно хмыкнуть и поморщить лицо в попытке сдержать очередные приходящие на ум упреки. – Но перед тем, как ты уйдешь, ответь и ты, – слегка замявшись, старик провел рукой по холодной каменной рыбе, будто стряхивая с нее невидимую пыль. – Что у тебя с этим преступником? Эйко сказала, что видела, как он тебя обнимал. Саюри буквально захлебнулась воздухом от такого вопроса. Чего она точно не ожидала, так это обсуждений своей личной жизни, как бы между делом вклинившихся в такой серьезный разговор. Да еще и с кем? – Я уже говорила тебе. Итачи-сан на моей стороне. Всё то время, что я провела в плену, он оберегал меня, хотя это была не его обязанность, – грубо выплюнулись слова. Очередного скандала не избежать? – Стало быть, он тебе нравится? – густые седые брови удивленно поползли вверх, вызывая еще больше недоумения. Кажется, брошенный упрек прошел мимо ушей. Но, что еще за реакция? – Я очень ему благодарна, и на этом всё, – отчеканил охладевший голос. Ну уж нет. Обсуждать самые потайные закоулки своего сердца с человеком, доверие к которому было безвозвратно подорвано – увольте. – Хотелось бы верить, что это действительно так. Ты знаешь мое мнение насчет его присутствия здесь. – Ками, пожалуйста! – обреченно закатив глаза, Саюри шумно выдохнула через нос, крепко сжимая прохладные ладони в кулаки до неприятной боли впивающихся в кожу ногтей. – Серьезно? Ты будешь поучать меня? И вообще, тебе не кажется, что это было очень унизительно – заковывать его в какие-то непонятные браслеты. Для чего всё это? Я же уже тысячу раз повторила, что он не причинит никому вреда. – Ты-то повторила, да только он преступником от этого быть не перестал. В конце концов, мне важна только безопасность моих людей. Я не питаю иллюзий. Ни один из нас не сможет выстоять, если Итачи Учиха вдруг решит не оправдать твоего слепого доверия. – Может, заведешь тогда, наконец, охрану? – едко скривила губы переводчица, скрещивая руки под грудью. Разговор вновь приобрел напряженный оборот, стоило лишь нерадивому «родителю» зарекнуться об очередных претензиях в адрес нукенина. Это, почему-то, действовало на Саюри хуже красного света на быка. – Ох, нет, – старик в ответ лишь как-то простодушно и тихо рассмеялся. – Ты же знаешь, как я отношусь к шиноби. Не хватало еще терпеть их присутствие здесь. Наше местоположение тут же рассекретится, ведь, повторюсь, шиноби категорически нельзя доверять. Жаль, что ты этого не понимаешь. – Я ушла, пока мы снова не наговорили друг другу лишнего. Надеюсь, в следующий наш разговор, ты уделишь больше внимания по-настоящему важным вещам, – надменно хмыкнув, Саюри порывисто развернулась на холодном скользком мраморе, стремительным шагом направляясь в уже известном направлении библиотеки.

***

– Да что б тебя! – тихо выругавшись под нос, переводчица с досадой оглядела раскиданные по всему полу книги. Каждый из переплетов выглядел слишком хрупким и ценным, для того чтобы терпеть подобное обращение, но неуклюжие руки, водрузившие на себя около десяти изданий сразу, попросту не справились с тяжелой ношей. Результат же такого подвига мог вызвать лишь обреченный измученный вздох. Правда была в том, что, в отличие от арсенала томов, имеющихся на острове (а, точнее, не имеющихся), материалов, включающих в себя темы самолечения, здесь было в изобилии! И это был еще один немаловажный настораживающий фактор. С чего бы вдруг? Техниками здесь не пользовались, так не было бы полезнее перевезти их на остров, где им самое место? Но, так как перевозить уже было некуда, и тема размышлений утратила какую-либо актуальность, Саюри лишь удрученно прикрыла глаза, стараясь справиться с самообладанием. Нужно было срочно прибраться, пока такая нелепая оплошность не приковала к себе чрезмерное внимание других служителей. И не только потому, что ей было крайне необходимо вынести все тома прямиком в свою комнату, что еще со времен храма считалось допустимым лишь в исключительных случаях. Среди безобидных книжонок завалялось и две компрометирующие: о бумажных печатях. Неужели, они наивно полагали, что эта унизительная дрянь так и будет безнаказанно покоиться на красивых запястьях ее спасителя? Ага, сейчас. Будь то высокомерная до тошноты Эйко, грубиян Митсуо или в конец ополоумевший Мастер, они явно плохо знали того человека, которым она стала. Пусть и создали они его своими собственными руками. К великому счастью, улизнуть из помещения удалось совершенно незамеченной: кажется, та парочка, что, казалось, вообще не покидала библиотеку ни на секунду, была занята перестановкой изданий, затерявшись в узких проходах меж стеллажей. Оставалось лишь надеяться, что закрывающая собой обзор внушительная гора макулатуры, покоящаяся на уже изнывающих слабеющих руках, не поспособствует долгому и не очень грациозному полету носом в пол. – Сестренка-сестренка! – из-за очередного угла длинного коридора раздался практически визг, от которого сердце на мгновение замерло, а каждая мышца болезненно напряглась. Аккуратно наклонив набок голову и выглянув из-за горы книг, Саюри, поначалу, никого не увидела, но стоило лишь опустить взгляд ниже – столкнулась с пронзительными, неестественно большими лазурными глазами. За прошедшие несколько часов Рю очень сильно изменился. Торчащие доселе во все стороны волосы были аккуратно причесаны и уложены, сам мальчик выглядел чистым, опрятным и отдохнувшим, а запачканную с дороги прежнюю одежду сменил маленький, как и он сам, серый льняной брючный костюмчик с просторной удлиненной кофтой, обрамляющей ключицы и шею широким воротом и перевязанной слабым пояском. Паренек задорно улыбался, хлопал длинными пушистыми ресницами и заговорщицки прикладывал палец к губам, подзывая девушку в свое убежище, именуемое «просто за углом». Переводчица осторожно оглянулась по сторонам, пытаясь удержать равновесие. Она прекрасно помнила, чем закончилась ее прошлая попытка поговорить с мальцом, но от этого ее интерес лишь распылялся. Было бы глупо упустить такую возможность, сославшись на надобность поскорее сбросить тяжелый груз в комнате. Бесшумно приблизившись и скрывшись за поворотом, она аккуратно опустилась на корточки перед Рю, попутно укладывая стопку на пол. – Ну, привет, Рю-кун. А ты хорошо выглядишь, – вопреки всякому отсутствию опыта общения с детьми, рука сама невольно потянулась и потрепала тщательно уложенные мягкие локоны, а губы скрасила добродушная улыбка. – Сестренка, ты тоже учишься? У тебя так много книг! Но у меня – больше, – звонкий смех прокатился по коридору, но паренек тут же себя одернул, перейдя лишь на тихие смешки. – Дядя Митсуо сказал, что мне нельзя с тобой разговаривать. – Вот как? – аккуратные брови удивленно поползли вверх. Такого заявления она не ожидала. Хотя, может, и ожидала, но не в такой категоричной форме. – И почему же? Расскажешь мне? – Он сказал, что я смогу с тобой видеться, когда уйдет плохой дядя. – Плохой дя… – пару раз озадаченно моргнув, она смогла испустить лишь обреченный вздох. А плохой дядя, стало быть, это у нас Итачи Учиха? Прекрасно. Еще и детей враждебно настраивают. Ничего не скажешь: поганый характер Митсуо во всей своей красе. – А почему ты называешь Митсуо-сана «дядей»? – Потому что он мой дядя, – наивно хлопнув глазками, Рю надул пухлые розовые губы. – Он забрал меня от папы. Папа сильно болеет из-за того, что пьет, а у меня еще три братика. Поэтому дядя Митсуо забрал меня на каникулы, чтобы папа смог быстрее поправиться, – малыш рухнул на пол и уселся по-турецки, начав медленно раскачиваться из стороны в сторону. – А ты почему здесь, сестренка? «Митсуо-сан? Дядя этого мальчика? Что-то…мне кажется, или это похоже на бред?» – Я приехала навестить своего давнего друга, – постаравшись скрыть смятение, Саюри вновь очаровательно улыбнулась, хоть и небольшие складочки, прорисовавшиеся меж чуть сведенных скептично бровей, и могли ее выдать. Хотя, вряд ли этот непосредственный ребенок мог заметить нечто подобное. – Ты, наверно видел его, Рю-кун? Он высокий, седой, а еще очень-очень старый! – Да-да! – Парнишка, весело хохотнув, активно закивал головой и, казалось, еще больше воодушевился. – Он сказал, что я буду много учиться и научусь куче классных фокусов! А дядя Митсуо дал мне ку-учу книг. Только я ничего не понял, – пухлые губы досадно поджались, и округлое личико скрасилось напускной грустью. – Там целых десять книг! Дядя Митсуо сказал, что я должен выучить букварь за целых три месяца. А еще у меня даже будет экзамен! Мальчик тараторил и тараторил что-то еще, бесконечным потоком слов описывая всё, что с ним произошло за сегодняшний день, но Саюри едва ли услышала еще хотя бы один звук его голоса. Она чувствовала, как будто кто-то с силой схватил ее за волосы и окунул головой в воду, насильно удерживая и не позволяя выбраться, чтобы, хотя бы, вздохнуть. Уши заложило, будто под давлением, а носоглотку защипало, словно обожженную солью. Мысли ворохом взбились в голове, перекрикивая одна другую, а странные неизвестные картинки затуманили глаза, что по совершенно необъяснимым причинам на автомате подернулись слезной дымкой, промакивающей веер ресниц. Что это? Что за чувство? Библиотека. Старая добрая библиотека островного храма. Вот она, идеальная Эйко, тенью нависает над головой. Она кажется необычайно высокой и взрослой. Незнакомой. С чего вдруг? В ее тонких бледных руках книга, и она кладет ее к стопке других, таких же толстых и громоздких. В ноздри пробирается запах старых кожаных переплетов и сухих страниц. Приятный запах, но в груди, почему-то, разрастаются досада и отчаяние. Как всё прочесть? Как запомнить? Комната. Маленькая уютная комнатка, в которой она прожила долгих шесть лет. В приоткрытое окно доносится шелест сочной изумрудной листвы и пробирается слабый ветерок, наполненный чарующей морской свежестью. Этот запах не просто приятен, он вызывает почти эйфорию. Этот запах сопровождал ее всю жизнь. Всю ли? Перед глазами раскрытая на середине угрожающе толстая книга, занимающая чуть ли не треть письменного стола. Взгляд судорожно бегает по строкам, но веки обессиленно прикрываются, а внутри щемит обида. Почему же ничего не понятно? Ни слова? Большой дубовый стол в библиотеке. Все служители храма собрались сегодня здесь. В груди все разрывает от всепоглощающего волнения, что до боли скребет под ребрами, а нервы гудят до болезненной пульсации в висках. Дикий ужас, заставляющий все тело цепенеть, а голос – испаряться, замещаясь бессвязным тихим хрипом. Что они все хотят от нее? Зачем они собрались? Саюри медленно опустила глаза в пол. Всё, что смог уловить взгляд – это обутые в сандалии маленькие ступни, прикрытые серым льняным платьем. – Сестренка? Сестренка! Голос резко разрезал тишину в ее голове, и Саюри буквально захлебнулась воздухом так, словно вынырнула из той самой толщи воды, что титаническим давлением удерживала ее в своих недрах. Она не имела представления, что с ней только что произошло, но единственное, что приходило на ум – воспоминания, и только лишь потому, что все те события, ниточки к которым отсутствовали в ее голове, она бы попросту не смогла пережить так подробно, если бы это не были минуты ее собственной жизни. Сквозь дымку слез, так и не пролившихся и застывших в глазах, она смогла различить расплывчатые очертания обеспокоенного лица мальчика, что двумя крохотными ладошками неустанно размахивал перед ней. – Да, Рю-кун, – голос предательски дрожал, а сердце отбивало свой неровный волнительный ритм, сбивая дыхание. – Тебе нехорошо? – скорее жалобный писк, чем голос, донесся совсем тихо, когда паренек, угомонившись, поднялся на ноги, – Хочешь, я позову твоего друга? – Нет-нет, всё нормально, – губы скривились в неловкой улыбке, и девушка спешно втянула воздух носом, следом шумно и медленно выдыхая, но слова всё равно были тихими и скомканными. – Всё в порядке. Всё хорошо. Последовав примеру мальчика, Саюри спешно поднялась и слабеющими руками схватила стопку томов, с трудом выжимая из себя очередную улыбку, что сопроводила суматошное «Рю-кун, мне нужно срочно отнести их. Еще увидимся.»

***

– А я…я подумала, что вы голодны, – нервно переминалась на пороге уже с секунд десять Саюри под внимательным взглядом угольных глаз, бегло отводя собственный. Итачи ни о чем не спрашивал, лишь молча распахнул перед носом дверь своей комнаты, на гладкую деревянную поверхность которой она безвольно таращилась последние несколько минут, прежде чем решилась постучаться. Возможно, натренированные слух и чутье шиноби и уловили ее присутствие в коридоре еще раньше, однако, по неизвестным причинам он решил дождаться ее собственной инициативы. Может, чтобы не напускать на впечатлительную подопечную излишнего смятения и тревоги, а, может, просто испытывал ее решимость на прочность. Это был, наверно, самый вероятный сценарий. Учиха, удовлетворяющий свое любопытство в любых, даже самых незначительных, мелочах. Классика. – Может, зайдешь уже наконец? – мужской голос был на удивление мягок и доброжелателен в контрасте с повелительным оттенком сказанных слов, отчего охладевшие пальцы крепче вцепились в края отполированного до блеска металлического подноса, а сердце невольно зашлось от осознания собственной меркантильности. Не то, чтобы она совсем не беспокоилась о благополучии нукенина, проведшего целый голодный день, однако, свои цели столь поздний, почти полуночный, визит также преследовал. Шумно выдохнув и не дождавшись ни ответа, ни каких-либо действий в ближайшие пару-тройку секунд, Учиха аккуратно, но нетерпеливо высвободил поднос из девичьих рук и направился прямиком к письменному столу, без зазрений совести на ходу отправляя в рот один из сладких рисовых шариков, которые предназначались, вроде как, на десерт. – Ты ведь не сама это готовила? – небрежно бросил парень, уже пробуя на вкус выуженный кусочек лосося из супа мисо и закусывая маленьким отломленным кусочком паровой булочки. Оставалось лишь стараться не удивляться подобной странной последовательности приема пищи и тщательнее сдерживать рвущийся наружу добрый смешок. – Нет, – тихо прикрыв дверь, Саюри бегло осмотрела комнату, что почти никак не отличалась от ее собственной, разве что кровать была застелена настолько тщательно, будто за весь день к ней никто и не притрагивался, – у меня не было времени. Я просто взяла это на кухне. Не переживайте, не отравлено. Я уже попробовала, – всё же усмехнулась, пропуская мимо косой взгляд. – И чем ты была так занята, раз решила прийти только сейчас? – а вот это уже звучало, почти как укол, что не смогло не вызвать легкую улыбку. В чем бы ни крылась причина такого поведения, это не было похоже на всегда серьезного и самодостаточного шиноби. – Что такое? Вы настолько проголодались? Или, может, соскучились? – прощебетав с напускным весельем, Саюри безмятежно устроилась в мягком кресле неподалеку от кровати, стараясь не выдать ни капли внутреннего волнения, однако, Учиха этот жест, видимо, не оценил, лишь многозначительно вскинув бровь. – Вообще-то, я была занята этим. – На прикроватную тумбу с шелестом опустилась стопка сложенных пополам листов, что доселе покоилась за широким поясом кимоно. Невнимательного взгляда хватило, чтобы понять степень подготовленности «материала». Что бы там ни было так тщательно написано столь мелким почерком, да еще и, кажется, с двух сторон, времени и сил это точно отняло немало. – Я выписала всю информацию по бумажным печатям, которую нашла в библиотеке. Наверняка на вас одна из них. Просмотрите ее, может, найдете ту, которая нам нужна. Сама я в этом, если честно, ничего не понимаю. Нукенин даже не попытался скрыть удивления, отмечая, как неуютно она пожимает плечами, как тупит взгляд и покусывает губы. Словно в чем-то провинилась. – Я бы и сам смог с этим разобраться. Не стоило тратить на это столько времени. – Но вам ведь всё равно понадобится моя чакра, чтобы снять печать. Как я поняла, она нужна для того, чтобы усилить запечатывающее действие блокаторов. Значит, они не такие уж и надежные сами по себе. Когда мы снимем ее, с браслетами вы сможете справиться сами, так? – А говоришь, ничего в этом не понимаешь, – хмыкнул шиноби, осушив кружку с уже остывшим чаем. – Ты хорошо постаралась сегодня. Спасибо. – Это меньшее, что я могу сделать, после всего, что наговорила вам сегодня, – всё внимание девушки с завидной яростью обрушилось на небольшую старую чуть пыльную лампу, что покоилась на прикроватной тумбе: Саюри явно не знала, куда себя деть, однако, пора было переводить разговор в нужное русло. Ждать еще или увиливать было бы глупо, – всё, что я сказала – забудьте это, пожалуйста. Я была не в себе. – И не подумаю, – резко раздалось уже совсем близко: она и не заметила, как Итачи, разобравшись с ужином, уже переместился на край кровати и теперь буравил ее пристальным взглядом, прикрытым веером ресниц. – Ты была груба, но справедлива. – Нет! – Саюри вдруг непроизвольно замахала рукой. – Нет тут никакой справедливости. Вы этого не заслуживали, а я… – Хватит. Ты только ради этого пришла? – выдержав остужающую паузу, брюнет чуть откинулся назад, сминая руками тонкое покрывало. – Я сам знаю, чего я заслуживаю, а чего – нет. Так эти браслеты волнуют тебя только из-за чувства вины или есть другая причина? – Черт…– тихий шепот, прикушенная с силой губа и запоздалая непонятная усмешка – вот был ее ответ. Этот вопрос звучал, словно вызов, брошенный сопернику. По крайней мере, в ее голове это воспринималось именно так. Этот мужчина в очередной, сотый, миллионный раз доказал, что видит каждую ее мысль, каждую эмоцию и каждое сомнение насквозь. В этом равных ему не было. И не будет. – Что он тебе сказал? – продолжил шиноби свой неумолимый допрос. – Ничего нового, что заслуживало бы внимания. – Если дело не в нем и не в чувстве вины… – Я что-то вспомнила, – чересчур громкий голос перебил его слова, заставив на долю секунды красивое лицо дрогнуть в удивлении, сменившимся затем заинтересованностью. – Не могу понять, что именно. Картинки размытые и бессвязные, но всё это точно было об островном храме. Похоже, что о первых порах моего пребывания там, о которых я забыла, – слова давались, если и не с трудом, то с большой натяжкой. Вряд ли Итачи было интересно слушать о таких мелочах, когда перед ним стояли куда более важные задачи, однако, отчего-то, в груди затеплилась маленькая надежда на понимание. – Мне всегда казалось, что той черты между моей жизнью до прибытия на остров и после – нет. Она размылась и перестала существовать. Я всегда знала, что до одиннадцати лет жила в другом месте, но тот временной промежуток, когда Митсуо-сан нашел меня, когда я познакомилась с Мастером, когда я начала учить язык – он пропал. Нет черты, понимаете? Саюри осторожно подняла взгляд и обреченно заглянула в его глаза, наткнувшись, к своему удивлению, не на понимание, а на полнейшую заинтересованность. Итачи слушал. Слушал молча, внимательно и всепоглощающе. Слушал так, будто бы это была самая важная информация в жизни. Будто бы она значила для него нечто большее, чем простой рассказ постороннего человека. И тогда она продолжила. – Воспоминания пришли, когда я столкнулась с тем мальчиком сегодня. Он рассказал мне что-то, что напомнило мне саму себя в том детстве. Когда я подумала об этом лучше, то поняла: тот временной промежуток был стерт, для того чтобы сгладить переход от прошлой жизни к новой. Чтобы не возникло ни одного подозрения на то, что память намеренно «чистили». И чтобы вся жизнь в храме казалось естественной, без соблазна «вспомнить» и «вернуться». Вот, к чему я пришла. С несколько секунд шиноби молчал. Разглядывал смущенное растерянное лицо, глаза, полные сомнений и противоречий, тонкие пальцы, добела сжимающие гладкую ткань платья. Оно сразу не пришлось ему по вкусу: стоило лишь Саюри появиться на пороге его спальни, он едва сдержал желание поморщиться. Эта одежда каждым миллиметром своей ослепительной белизны, каждой ноткой своей сдержанности, целомудренности и возвышенности кричала о том, что она – одна из них. Тех, от кого, уже меньше, чем за сутки, нукенина ощутимо тошнило. Тех, кто всем своим видом давал ему понять, что намерен отобрать ее. Парень мысленно усмехнулся. Нет уж. Только не они. – Кажется, раньше ты говорила, что страдаешь от амнезии, но сейчас ты уверена в том, что твою память стерли намеренно. Почему? – медленно и вдумчиво разносились слова по комнате, касаясь слуха, и Саюри понимала, что «той темы», самой болезненной, уже не избежать. Можно было, конечно, как обычно соврать, придумать что-нибудь, но она не хотела. Не хотела больше врать ему. Даже если это и могло бы разрушить всё, что она с таким трудом пыталась выстроить. Вдох. Выдох. – Как-то раз Лидер вызвал меня к себе. Нет…это было после того, как вы впервые использовали технику на мне, – голос предательски подрагивал, и виной тому был неотрывный статичный взгляд Итачи, что так бесстыдно застыл на ее лице. Ну же, отведи его. Дай хотя бы вздохнуть. – Тогда он сказал мне, что нашел в кабинете Мастера досье на каждого в храме. И на меня тоже. Он четко дал мне понять, что в той папке содержится вся информация о моем прошлом. Даже фотографию показал. Мне там не больше двенадцати лет. Поэтому, я хочу попросить вас кое о чем, когда к вам вернется сила ваших глаз. – Так ты уже всё прочла? – зачем он задавал вопросы, на которые сам же знал ответы, Саюри прекрасно понимала: он каждым словом пытался подтолкнуть ее, сам не понимая, что, в конце концов, сбросит с обрыва. – Нет, – зубы непроизвольно беззвучно заскрипели друг об друга. Нервы. – Он не дал мне ее. – Почему? – Сначала я должна выполнить несколько заданий для него. – Каких заданий? – ей не показалось: с каждым разом его вопросы раздавались всё быстрее и нетерпеливее, а голос становился жестче и серьезнее. Живот свело, сжимая все внутренности и волнами подкатывая неприятное жжение где-то в районе желудка. «Да в конце-то концов!» – Я должна была вылечить вас. Еще – доставить реликвию. Тогда он отдаст мне всё, – воздух вокруг вдруг внезапно замер и завибрировал. Давление подскочило, позволяя слышать лишь шум бьющейся в ушах крови, что так неистово разгонялась по телу ускорившим свой бег сердцем. Его застывший взгляд и тотальное молчание были невыносимы настолько, что Саюри с трудом подавила отчаянное желание вскочить с места и бежать со всех ног. Бежать подальше от закипающей бури в груди дорогого человека, что могла в любую секунду обрушиться на нее неистовым штормом гнева. Но, вопреки всему, она даже не отвела взгляда – беззастенчиво пожирала глазами, что, хвала Богам, не тронула ни единая капля влаги, его лицо, с жадностью улавливая каждую возможную эмоцию и каждое мимолетное движение, чтобы просто понять. Эмоций и движений не было. – Я врала вам. Вы полностью здоровы. Уже, – тихо вторгся в тишину голос, потому как ей начинало казаться, что Итачи и вовсе не выйдет из своего немого оцепенения в ближайшее время. А что будет с самой девушкой – на это ей уже было почти плевать. И это произвело нужный эффект. В следующее же мгновение шиноби шумно выдохнул, выпрямился и устало провел ладонью по лицу. Затем, наоборот, подался вперед, упираясь локтями в колени и сокращая дистанцию. Не на много. Мягкие тонкие губы пару раз беззвучно приоткрылись, будто бы он хотел что-то сказать, но тут же передумывал. – Почему ты говоришь об этом так, будто собиралась убить меня? – светлые брови заторможенно, но поползли вверх, вырисовывая аккуратную поперечную морщинку на лбу. Он не злится? Не будет ругать и оскорблять? Не назовет наглой идиоткой? Возможно ли, что она дождалась правильного момента для того, чтобы всё рассказать? Неужели, их связь за последнее время настолько окрепла, что теперь не позволяла бросать уничтожающие слова за такую большую провинность? Это было куда серьезнее ситуации с Дейдарой, но даже тогда он злился. Что же теперь? Она бесцеремонно вторглась туда, куда не имела права бросить и взгляда, грубо нарушила его желание и волю. Так почему он смотрит так: осторожно, изучающе, вкрадчиво, но никак не разъяренно? – Вы не злитесь? То есть…вы рады? Рады, что поправились? – Саюри была уже внутренне наготове пищать от восторга. Неужели ей, наконец-то, удалось сделать хоть что-то, что было бы ему во благо во всех смыслах? Однако, наивные розовые девичьи мечтания тут же разбились о тонкую бороздку, прорисовавшуюся меж нахмурившихся темных бровей. Не удалось? – Нет, я не рад, – жестче отрезал Учиха, проводя широкой ладонью по шее. – Но это уже не первый раз, когда ты делаешь с моей жизнью всё, что тебе вздумается. Вязкая досада слилась с трепетным волнением, заплескавшись немым вопросом в распахнутых зеленых глазах. У Саюри просто не было слов. Она могла месяцами продумывать разговор наперед, пытаясь предугадать его реакцию, его ответ, но все догадки и домыслы каждый раз разбивались о фатальную непредсказуемость этого мужчины, точно волны о скалы, разлетаясь миллионами новых и новых мыслей, терзающих уставшее от таких американских горок сознание. Кажется, ей давно уже стоило бы привыкнуть. Может быть, когда-нибудь. Уловив шквал непонимания, обрушившийся на хрупкие девичьи плечи, Учиха лишь едва слышно хмыкнул, подаваясь вперед, и, обвив длинными пальцами тонкое предплечье, властно притянул девушку, по-хозяйски усаживая себе на колени. От такого неожиданного жеста дыхание сорвало напрочь. Лицо обдало жаром волнения и стыда, стоило лишь ей почувствовать горячие сильные руки на собственной талии, а его размеренное дыхание – у самого уха. – Что вы делаете… – То же, что и ты. Ты делаешь со мной вещи и похуже, – тихий шелест его голоса казался спокойным, но она точно знала, что кроется за этой ширмой: яростная страсть вперемешку с природной нежностью. На такой противоречивый коктейль эмоций был, несомненно, способен только лишь он, и это не то вселяло страх, не то восхищало. – Вторгаешься без спроса в мою жизнь, устанавливаешь свои правила. Переворачиваешь мой мир. А я всё еще не знаю, как к тебе прикоснуться, чтобы это было правильно. Каждое его слово отдавалось сладким трепетом в груди, разливая за собой настолько всепоглощающее тепло, что, казалось, сердце вот-вот не выдержит и сойдет с ума. Это было выше ее сил: понимать, что он думает о ней. Думает о том, чтобы быть с ней. Насколько далеким это казалось раньше? – Всё, что вы делаете – правильно, – аккуратные ладони потянулись к мужскому лицу, укрывая теплые щеки своей прохладой, поглаживая пальцами непозволительно мягкую кожу. Даря нежность, в которую он мог бы окунуться с головой, если бы только захотел. Если бы он только мог себе позволить. Он слишком долго пытался закрыться от этого чувства. Слишком отчаянно цеплялся взглядом за черты лица, шансы сохранить в памяти, которые, становились с каждым днем всё более призрачными. Он хотел бы сломать эту стену, этот последний барьер одним ударом ноги, словно снося с петель обычную деревянную хлипкую дверь, но только за этим барьером последуют миллионы других. Просто потому, что из разных миров. Просто потому, что преград больше, чем сил бороться. Он машинально потерся щекой о мягкую кожу этих драгоценных ладоней, что, под гнетом чувства вины, лечили его, что, несмотря на страх, обнимали его. Эти губы, что хотелось целовать вечность, были всего в нескольких сантиметрах от собственных, а эта улыбка могла согреть даже самые отдаленные и мрачные уголки его черной погибающей души. Если бы он только захотел. Ради всех этих моментов ведь можно было бы найти силы бороться? – Я не хочу, – успокаивающе скользнуло по ушам, – я не хочу здесь оставаться, – и Итачи непроизвольно прикрыл глаза, растворяясь в ощущении полного удовлетворения. – Если вы позволите, я хочу быть с вами. Всегда. – Тогда останься сегодня со мной, – заметно понизившийся голос мягким бархатом пробрался в уши, вызывая неконтролируемую волну мурашек по всему телу то ли своим звучанием, то ли сказанными словами. Ониксовый взгляд скользнул по, с новой силой вспыхнувшим, щекам. – Не хочешь? Горло сдавило подкатившим комом волнения, напрочь пресекая любую попытку сказать хоть что-то вразумительное, не скрипуче и сдавленно. Он смотрел внимательно, неотрывно и проникающе, и это лишь больше заставляло слабеть колени, холодеть кончики пальцев, сводить всё, что только можно было свести. Слишком неожиданно. Слишком резко. – Я устал, Саюри...– тихий обессиленный выдох сорвался с его губ невесомым теплом, заставив сердце пропустить удар. – Устал бороться. Устал от этих игр. Давай покончим с этим. Я дам тебе взамен всё, чего лишал, отвечу на все твои вопросы, чтобы ты смогла решить. Так что останься. Я хочу этого. Взгляд медленно скользил по его лицу, по каждому миллиметру алебастровой кожи, по темным пушистым ресницам и завораживающим прикрытым глазам, на вид обыденно спокойным, но в глубине которых, на самом дне, можно было разглядеть призрачную тень безысходности и тоски. Это то, что он чувствовал? – Ты права, если думаешь, что я слишком многого хочу от тебя. – Это не так! – только и успела запоздало вспыхнуть Саюри, но скорый терпкий поцелуй, в мгновение накрывший губы разрушительно одурманивающей волной, не пропустил больше и звука. Сильные руки, скользнув по талии, упрямо сжали бедра, заставляя огненный шар жара прокатиться по всему телу, плавя каждый нерв на своем пути. Эти руки не позволяли думать ни о чем, кроме всепоглощающего наслаждения, которое дарили. Трепет от прикосновения этих губ невозможно было забыть. Никогда. – Я хочу рассказать всё о себе, – каждое слово, проникающее в самую глубину сознания шелестящим шепотом, отдавалось невесомым прикосновением губ к мягкой коже. Он любил прикасаться к этой коже. Теплой, соблазнительно нежной, вызывающей волны мурашек и желание прикасаться еще. Жаль, что большинство из этих редких и кратких мгновений были нагло украденными, а не заслуженными по праву. Может ли что-то измениться? Стоило лишь сказанным словам собраться воедино, пробраться сквозь густой туман нахлынувшего наваждения и обрести в голове смысл, Саюри едва ощутимо передернуло. Неужели он говорил о той самой истории? О той, рассказать которую не был готов. Которая больно жгла его изнутри долгие годы. Заставившая стать его тем, кем он является сейчас. Он сможет? – Вы будете в порядке? – Итачи не понравилось промелькнувшее сожаление, нагло и безнаказанно укравшее ее былую безмятежность. Оно не шло покрытым легким румянцем смущения гладким щекам. Не шло соблазнительно приоткрытым, припухшим, зацелованным губам. Не шло ей самой. Он не хотел сочувствия, не хотел жалости. Разве что, немного понимания и…смелости? – Я всегда в порядке, – пальцы едва успели аккуратно заправить выбившуюся длинную челку за ухо, прежде чем Саюри предприняла попытку подняться, но руки шиноби тут же пригвоздили ее обратно. – Мне постелить на полу? – теперь уже скорее риторически раздался тихий вопрос. По его реакции и так всё было понятно, и даже последовавшее отрицательное покачивание головой было уже не нужно. – В этой кровати достаточно места для двоих, – под градом миллионов мурашек все тело резко напряглось, точно натянутая струна, а лицо пошло красными пятнами. Острый подбородок нукенина опустился на хрупкое девичье плечо, дыхание опалило шею, и Саюри с трепещущим под ребрами ужасом и стыдом осознала, что просто не в состоянии отказать ему. Она уже решилась сделать шаг в эту бездну, и теперь слово "нет" было под запретом. Оттолкнуть Итачи снова казалось натуральным самоубийством. – Переоденься в мою футболку. Мне не нравится эта одежда. Я собираюсь крепко обнимать тебя, чтобы ты не сбежала до конца моего рассказа. Потом ты вольна делать всё, что захочешь. С приоткрытых губ слетел лишь обреченный рваный выдох, ставший единственным ответом. Сбежать? От него? Как жаль, что он и не догадывался о данном Саюри самой себе обещании: сколько бы раз отныне он не ломал ее, сколько бы не прогонял, как бы тщательно не запирал очередные, с трудом обнаруженные врата в свое сердце толстыми стальными цепями, она поклялась начинать сначала, снова и снова. Пообещала выслушать и попытаться понять, как бы тяжело ни было. Пути назад нет. И пусть отчаяние накроет ее с головой. Это ничего. Он исполнил данное слово: сжимал хрупкое тело до хруста костей, неистово прижимаясь разгоряченной широкой грудью к подрагивающей спине. Утопая в прохладе мягкой подушки. Одной на двоих. А что еще оставалось? Его слова лились тихо и плавно, так, словно эту историю он рассказывал уже сотни, тысячи раз. Возможно, мысленно, сам себе. А, может, спустя столько лет, воспоминания всё еще были свежи и ясны, саднящими ранами сочась горячей, еще не запекшейся кровью. Итачи рассказывал о своей деревне. Родное сердцу место, куда хотелось бы возвращаться каждую прожитую жизнь, даже спустя тысячу лет. В тех краях распускалась и сочно зеленела листва, окутывающая весь пейзаж без остатка. В тех краях яркое солнце беззаветно отдавало всё свое тепло каждому миллиметру земли. В тех краях люди любили и защищали друг друга, точно одна большая семья. Это место носило свое гордое имя – Коноха, и каждая крупица воздуха там была пропитана Волей Огня, что вселяла в душу каждого, кому посчастливилось там побывать, желание жить. Неискушенное девичье сердце то и дело замирало, вспыхивая от нежности и, в то же время, щемящей боли. Ими был пропитан каждый звук голоса Итачи. Как бы она хотела, однажды, и сама своими глазами увидеть столь удивительное место, крепко держа любимую руку. Он рассказывал об открытом лице, светлой улыбке и заботливых мягких руках своей матери. Она всегда верила в него, окружая бескорыстной абсолютной любовью разрушительной силы всё существо двух своих сыновей, а воображение Саюри усердно рисовало в голове возможные образы, что могли бы подойти под описания Учиха Микото и ту чувственность, с которой ее взрослый сын говорил о ней. На ум приходили лишь образы самых чистых светлых богинь. Она и не подозревала, что у него был младший брат. Маленький сорванец, что так усердно пытался во всём походить на Итачи, но которому он не успел подарить столько времени и заботы, сколько тот по-настоящему заслуживал. Сейчас он – взрослый парень, сильно отличающийся от того невинного ребенка, но каждое слово нукенина кричало о том, что это - по-прежнему самый драгоценный, самый незаменимый в его жизни человек. Как же он мог выглядеть? Наверно, его желание исполнилось: он стал высоким, красивым, добрым и справедливым, как и его пример для подражания. Саюри ощущала счастье, думая об этом, и сама не понимала, почему. Но каждое последующее описание, слетавшее с губ Учихи становилось всё мрачнее и ожесточеннее. Опасные миссии, странные беспокойства, высокомерие соклановцев и, как итог, заговор. Роковой приказ. Сухие голоса правителей. Сложнейший выбор между теми, кто дорог и благополучием тысяч невинных людей. Черт. Да разве тут можно сделать выбор?! Ее плечи пробивала мелкая дрожь, которую она так тщательно пыталась скрыть: Итачи вспоминал неподвижную спину строгого отца и хрупкую фигуру любимой матери, замершие под занесенным окровавленным клинком. Он вспоминал слезы младшего брата, что лились нескончаемой рекой той лунной ночью. Разве в этом мире может что-то причинить большую боль? Что, как не это, может сломить человека навсегда, выдрать душу и оставить лишь пустую безжизненную оболочку, что она наблюдала последние полгода, даже не догадываясь об истинных причинах? Что, как не страшное предательство могло взрастить в его груди нескончаемую кромешную тьму. Что, как не ненависть того единственного может заставлять каждый день желать себе смерти, снова и снова опуская руки под тяжестью оков безысходности. Он говорил о том, как беззастенчиво отнимал чужие жизни после. На его руках появлялось всё больше и больше свежей горячей крови, но укол совести больше не тревожил его воспаленное сознание. С каждым разом становилось всё легче. Но он помнил каждую отнятую жизнь. Всех падших от его руки, до последнего. Потому что так было нужно? С каждым годом не затянувшаяся до конца рана покрывалась все более и более толстой сухой коркой, которую он вновь и вновь с остервенением сдирал, позволяя всему начаться сначала. Ему была необходима эта боль, чтобы помнить, кто он есть на самом деле? Излечив его, она отобрала у сильнейшего шиноби одно из орудий самоуничтожения? Но ведь оно было не единственным. Далеко не единственным. Она знала: Итачи рассказывал не всё. Опускал ужасающие подробности, обличал слова в настолько смягчающие формы, насколько это вообще было возможно. И не для того, чтобы выглядеть лучше. Он не пытался обелить себя, очистить свою совесть, оправдать свои поступки, пусть и этих оправданий любящее сердце человека, что отчаянно сжимали крепкие руки преступника, могло бы найти не один десяток. Это сердце в ту минуту ненавидело всё: правителей прекрасного селения, мечтательные образы которого рисовало еще совсем недавно, глупость взрослого и красивого брата, что не смог распознать искусной лжи, организацию Акацки, что продолжала день ото дня истязать израненную душу новыми преступными заданиями, точно это было всего лишь смертоносное холодной оружие, и проклятый злой рок. Как столько всего плохого могло случиться всего с одним человеком? Глаза против воли подернулись слезной дымкой, но Саюри застыла, точно камень, стараясь не выдать себя ни малейшим всхлипом или рваным вздохом. Нельзя. Не сейчас. Не сейчас… Теплая широкая ладонь мягко скользнула к ее лицу, застилая зеленые глаза. Он знал. Знал, но его голос даже не дрогнул, продолжая изливаться из глубин души жестокими словами, что, казалось, уже совсем перестали его трогать. Но почему Итачи решился на подобное? Почему решил рассказать о том, что скрывал ото всех всю свою жизнь, девушке, которую знал, как, теперь, казалось, ничтожно малое количество времени? Действительно ничтожное, по сравнению со всеми прожитыми годами в объятиях всепоглощающей тьмы. В голове всё более навязчивой трелью звенела одна и та же эгоистичная мысль. Непозволительная. Неправильная. Глупая. Саюри не хотела терять его. Почему сказал, что она сможет остаться с ним, если так безжалостно собирался покинуть этот мир в самое ближайшее время? Должна ли она уважать его выбор? Обязана ли принимать этот исход? Это слишком жестоко. Слишком. Итачи считал себя эгоистом, но, кто же теперь вел себя эгоистичнее? – Спасибо… – только и смогли прошептать охладевшие губы, когда его размеренный голос, наконец, стих, пусть и с пришедшим молчанием боль не угасла ни на йоту, – Спасибо, что рассказали мне. – Это весь я. У меня больше нет от тебя секретов, – теплое дыхание отдавалось покалыванием где-то в макушке. Итачи зарылся в локонах мягких волос, жадно вдыхая носом их невесомый аромат. Маленькие холодные ладони быстро нашли его, убирая с разгоряченного слезами девичьего лица, и отчаянно сжали, переплетая пальцы. – Хотя нет, всё же, есть один. Саюри неторопливо и аккуратно развернулась в крепких объятиях, тут же касаясь своим лбом его, и осторожно заглянула в спокойные глаза. В них не бушевали эмоции, не горела обида и не разливалась горечь. Разве что взгляд был смертельно уставшим, а пушистые темные ресницы так и норовили опуститься в такт смыкающимся тяжелым векам. – Какой? – тихо проглотив последний всхлип и запрещая очередным слезам подкатить к горлу, девушка уловила дыхание на собственной коже и, скользнув ладонью по широкой груди, ощутила биение сердца. Размеренное. Значит, он точно в порядке? – Я хочу остаться с тобой, но понимаю, что не могу. Но и отталкивать тебя, как всё это время, я тоже не могу. Так как же быть? Правильно. Зачем сглаживать? Лучше добить. Добить до конца. Зато честно, да? Всё, как она хотела. Всё, как она просила. Она не успела ответить, даже сама не зная, что. Приоткрытые влажные губы накрыло поцелуем, усталым, изнеможенным, но таким нежным. Всё было так естественно и искренне, будто по-другому и быть не могло. Будто так было всегда. Никакого смущения. Никакого раскаяния или чувства неловкости. Никакой фальши и вины. И это было правильно. Тонкие пальцы замысловато вплетались в распущенный шелк его волос, поглаживали широкие плечи, бережно проходились по испещренной шрамами обнаженной спине, словно этот мужчина был самым драгоценным человеком на свете. Словно он был единственным, кто существовал для нее в этом мире. И он был. – Я действительно хочу этого, – слышался его горячий бархатистый шепот сквозь поцелуй, – найди какое-нибудь решение в своих сложных книжках, – а руки крепче прижали дрогнувшую девушку к себе, хотя, казалось, крепче уже некуда. Сквозь тонкую черную ткань его футболки, что сейчас покоилась на теле Саюри, отчетливо чувствовался опаляющий жар его кожи, но также - глухие учащенные удары беспокойного сердца в широкой груди. Значит, в порядке он, всё же, не был. Где-то внутри что-то неприятно шевельнулось и беспардонно кольнуло. В проклятых «сложных книжках» вряд ли нашелся бы способ излечить больную душу любимого человека. – Ты не сбегаешь. Я рад, – радостным его лицо едва ли можно было назвать, но заметное облегчение разгладило напряженные брови. И плевать, что он искренне не понимал, почему она до сих пор лежит рядом с ним, тает в его руках, не отталкивает, не называет убийцей и подлецом. Плевать, что это похоже на сон. Какая разница? Он обещал дать ей выбор и сдержал слово. Уговаривать и настаивать на обратном, лишь бы сохранить спокойствие этой безумно странной, но такой дорогой девушки уже просто не было ни сил, ни смысла. Если она так решила – пусть. Пусть будет рядом. Неважно, как долго это продлится. Он будет с наслаждением упиваться каждой отведенной секундой. Он получил согласие, и больше не отпустит. Итачи одарил последним поцелуем тонкую кожу шеи, затем внимательно заглянул в зеленые глаза так, словно действительно ждал от Саюри какого-то решения проблемы. – Я буду с вами до самого конца, – аккуратный нос недовольно поморщился, словно ей не нравилась ни взваленная на нее обязанность, ни, в принципе, слово "конец". Так и было. – Может, под конец и придет это решение, как думаете? Едва слышная усмешка врезалась в повисшую на миг тишину. Шероховатые пальцы коснулись щеки и пробрались к волосам, утопая в растрепанных локонах. – Если решила пойти на такой отчаянный шаг, то начни, для начала, называть меня просто по имени, – легкая ухмылка растянула его тонкие губы. Не злая ухмылка. Смущаться и оправдываться уже не было сил. Слишком много терзаний для одного дня. Слишком много эмоций и чувств. Зеленые глаза устало сомкнулись, скрывая жгучую смесь безрассудного счастья и едкой боли. Да. У Саюри подскакивало сердце, когда она его видела, и сбивалось дыхание от малейшего прикосновения. Ее не просто трясло, - в жилах стыла кровь от мысли, что он оставит ее, уйдет туда, где она больше не сможет его увидеть. Чертов Дейдара. Ты как всегда был прав. «Я люблю тебя, Учиха Итачи».