Аллюзии романа

В мае двухтысячного Дилану двадцать восемь, и он проставляется, отмечая свой первый год работы в Федеральном Бюро. Четвертый или пятый тост поднимают «за справедливость», и Дилан задвигает такую речь об этой самой справедливости, что Фуллер начинает аплодировать и даже Кован снисходит до уважительного хмыканья. О справедливости Родс мог бы говорить долго. Вот только Таддеуш Брэдли по-прежнему крутит свои «Великие разоблачения». Разрушает чужие судьбы в угоду публике, и все у него в шоколаде. Дилан как-то спросил своего куратора из «Ока» (ведь кому еще, как не им, должно быть до этого дело): какого хрена они до сих пор терпят эту старую пронырливую крысу с камерой, почему не примут меры – и получил в ответ лишь молчание. Но это, в общем, ничего, Дилан умеет ждать. Он ждет уже шестнадцать лет, и когда-нибудь час справедливости непременно наступит. Ведь если не верить в это - во что тогда верить? В мае двухтысячного Дэниелу семнадцать, и он получает приглашение на собеседование в Йельский университет. Мама плачет от счастья, говорит, что гордится им. Как же иначе, ведь Дэнни - такой умничка, непременно станет доктором или, может, большим ученым. Отец ерошит волосы на его макушке и гордится тоже, пусть более сдержанно (и на том спасибо). Даже сестры, которые обычно не упускают случая подшутить над младшим, только радостно смеются и целуют в обе щеки сразу. Чего они все не знают: Дэнни видел Йель в гробу вместе со всеми их ожиданиями. Чего они в упор не хотят замечать: его презирала вся школа и не пинал только ленивый – за отличные отметки, неспособность постоять за себя в драке и крайне неуклюжие попытки сохранять собственное достоинство при помощи ответных оскорблений. Все было так до тех пор, пока он не стал «Мэджиколио». Чего никто из них не будет ожидать: Дэнни сбежит в начале июня вместе с семейной парой иллюзионистов-аферистов из Техаса, посетившей их городок в рамках гастрольного тура. Потому что Дэнни-то, в отличие от других членов своей семьи, замечает все. Потому что он-то знает, им плевать на его собственные желания. Чего он сам в этот момент никак не может ожидать: больше он родителей никогда не увидит. В мае двухтысячного Мерритту тридцать два, и весь мир принадлежит ему. Мерритт думает о запуске второго шоу, потому что в одном его таланту уже тесно. Чейз тоже считает, что это возможно. «А не потянешь один, братишка, я тебе помогу. Ты же знаешь, я такой – всегда готов помочь». Ненавязчиво до крайности. Но теперь-то МакКинни-старший десять раз подумает, прежде чем выпускать брата на сцену – это, в конце концов, ему решать. Повторения «случая в девяносто седьмом» ему сейчас совсем не хочется. Только не сейчас, не теперь, когда дела так бодро пошли в гору. Чейз, в общем, хорош, но все еще нестабилен и, самое главное – все еще «человек настроения». Мерритт знает, что в их профессии неудач не прощают. Они спорят долго и нудно, потому что с Чейзом вообще можно только так, обмениваются остротами на грани оскорблений. И Мерритту это, отчасти, даже нравится: видеть в глазах напротив жесткий холодный ум, не уступающий его собственному. На своих шоу МакКинни наблюдает подобное редко, так редко… В мае двухтысячного Джеку шестнадцать, и он решительно отказывает темнокожему парню по кличке Толстый Ларри. Нет, работенка, которую тот предлагает действительно плевая – Джек бы даже сказал: не его уровня. Но, пусть не напрямую, в ней замешана наркота, а с наркотой он не связывается. Даже за очень большие деньги. В конце концов, у него тоже есть принципы, пусть их и не много. «Что, чувак, зассал?» - нависая над ним, визгливо спрашивает Ларри. У него такое правило, Джек уже в курсе: если не получается договориться, помахав перед носом пачкой купюр, начинает брать на понт. Уайлдер гнет свою линию спокойно и твердо – Ларри это особенно бесит, самому ему впору посещать тренинги по управлению гневом. В конце концов, местный барыга, матерясь, велит ему проваливать: «Пошел к черту. С твоей смазливой рожей, и правда, только ртом работать». От шлепка по заднице Джек привычно уворачивается, перехватывая руку Ларри повыше запястья и заводя тому за спину – нерезко и не слишком сильно, только чтоб обозначить намерения. По хорошему, деньги Уайлдеру сейчас бы совсем не повредили: за летом неизбежно придет зима, а его прохудившейся курткой можно, разве что, ловить рыбу в заливе. Но тут уж так – или деньги, или принципы. И, в конце концов, у Джека есть еще пара тузов в рукаве. В самом буквальном смысле. В мае двухтысячного Луле восемнадцать, и она приезжает в Грин-Бей на похороны своей тетки. Как она не старается, на церемонии не удается пролить ни слезинки: на память все время приходит, как тетка лупцевала ее за прогулы старым садовым шлангом (не до синяков, но все равно было очень больно и обидно). Лула стоит возле гроба с возвышенным и скорбным лицом, но в душе ее пусто, и хочется вернуться обратно в Нью-Йорк. Теткины методы воспитания давно и прочно сидели у Лулы в печенках – то есть, совсем рядом с ее же вечными причитаниями о сумасшедшей младшей сестрице и ее непутевом муже (упокой Господь его душу). Когда могилу, наконец, закапывают, и все начинают расходиться, к Луле подходит кузен Аарон, самый, наверное, вменяемый из их семейства за много поколений. Кладет руку на плечо, спрашивает: «Ну, как ты?» - и, в конце концов, садится в машину, не дождавшись ответа. Луле едва исполнилось семнадцать, когда она, бросив школу, сбежала с Тэдди Лоусоном, который тоже едва ли не с рождения мечтал уехать подальше от предков, поближе к Большому Яблоку. Расстались они меньше, чем через месяц, но это было совершенно неважно. Лула не думает, что поступила тогда неправильно. Но что-то неправильное в ее жизни есть и всегда было. Как эти похороны, как любая смерть вообще. К маю две тысячи четырнадцатого прошлое их отпустит. Время врачует раны лучше, чем всякий доктор. Может быть. Или нет.