Аллюзии романа

Когда худшие из страхов сбываются на твоих глазах – это чувство нельзя ни с чем спутать. Даже сравнить его не с чем. Сковывающий хлад распространяется от сердца, осколками льда застревает в горле, мешая дышать, обращает все тело в кусок замороженного мяса. Зрение отказывает последним, много, много после того, как мозг перестает обрабатывать информацию. Дилан заворачивает за угол, огибая крохотную табачную лавку, когда слышит выстрел. Исторические части европейских городов часто этим грешат: узкие извилистые улочки, переплетение которых напоминает лабиринт, узкие тротуары, дороги с исключительно односторонним движением, дома, прилепившиеся друг к другу так плотно, поставленные так часто, что ни о каком пространстве и перспективе и речи быть не может. Переулки вовсе могут спровоцировать приступ клаустрофобии у кого угодно: кажется, вот-вот стены соседних зданий сомкнутся и раздавят тебя в лепешку. Применительно к погоне, в таком хаосе побеждает тот, кто лучше знает местность. «Всадники» и их преследователи находятся примерно в равных условиях: в Лионе не проживает никто. Случай как раз из тех, когда шансы на поимку преступников у городской полиции были бы гораздо выше, чем у парней из Интерпола и федерального ведомства. Но, разумеется, подпускать местных к трофеям международного уровня никто не собирается, в результате битвы регалий лионские жандармы остаются караулить возле офиса на углу Перрен и Рю де ля Риз – то есть, выбывают из игры, потому что возвращаться «Всадники», разумеется, не собираются. Дилан хорошо знаком с этой кухней: грызня за право командовать тормозила дела и посерьезнее. Пути отхода заранее продуманы, но импровизировать все равно приходится. Как гласит, если верить Луле, второй закон термодинамики: «Всякая замкнутая система стремится к беспорядку», - очень характерно сейчас для ребят в форме, логику их перемещений понять непросто, хотя бы потому что ее, кажется, нет вовсе. На хвосте у бывшего агента Родса висит Алма – ее лицо было первым, что он увидел, выбравшись с жестким диском во внутреннем кармане из логова «Птицы счастья». В отличие от многих известных ему женщин, мадемуазель Дрэй обладает гибким холодным умом, а ее навыки бега за почти три года, что они не виделись, совсем не запылились. Так что квартал за кварталом, переулок за переулком, она преследует Дилана, не увеличивая расстояние ни на метр. Но и не сокращая. Ему даже интересно, что будет, если Алме удастся его догнать: оба знают, что угрожать ей нечем, выстрелить в безоружного она не сможет. Выстрел гремит за углом, впереди. Дилан никогда не спутал бы этот звук ни с хлопком бумажного пакета, ни со взрывом лопнувшей покрышки. Ноги еще несут его по инерции, но внутренне Дилан Родс застывает. Лион – крупный город, меньше Нью-Йорка, конечно, но все равно достаточно большой, чтобы в нем могла завестись своя организованная (и не очень) преступность. Это «во-первых». Во-вторых, «Всадники» разбегались от стеклянного гиганта на Перрен в разные стороны, помня мудрую пословицу про двух зайцев и незадачливого охотника: Мерритт нырял в такси, Дэнни и Лула сворачивали в сторону канала, Джек и Дилан, отвлекая внимания на себя, уходили по сравнительно крупным улицам. Вероятность того, что за углом табачной лавки кто-то из «Всадников», минимальна, а даже если и так, даже если не учитывать «во-первых» и «во-вторых», сам по себе выстрел еще ничего не означает. Но Дилан чувствует, на подсознательном уровне ощущает, что его самые темные страхи оживают там, прямо за углом. В пять тридцать утра людей, как и транспорта, вокруг практически нет. Город досматривает последние сны, зыбкие и прозрачные, как воздух над Гран Ларж. Первое, что видит Родс, обогнув, наконец, здание: к нему спиной, прямо посреди проезжей части, стоит, удерживая обеими руками Зиг Зауэр, незнакомый парень, совсем молодой. Дилан не знает, какое у него сейчас выражение лица, но пистолет дрожит так, что снова нажать на курок он попросту бы не смог. Но больше, в общем, и не надо. Наверное, это у парня первое оперативное задание. В пяти шагах от него, выставив левую руку перед собой, будто пытаясь защититься, а правую, окровавленную, прижимая к собственному животу, стоит Джек. В память Дилана навсегда врезается эта его беспомощная поза, а еще глаза, изумленно распахнутые, ясные и чистые, как обработанный янтарь. А дальше все происходит как в тумане. Или он совершенно теряется во времени, или Алма соображает многократно быстрее (возможно, верно и то, и другое), но она вдруг всем своим хрупким телом врезается ему в спину, с неожиданной силой рывком разворачивает к себе и кричит, задыхаясь: - Allez! Уходите! – и все пытается вложить ему что-то в сжатую ладонь. – В двух кварталах отсюда – бери, уезжай! Бери же! «Что-то» глухо звенит, маленькое и острое, тупее перочинного ножа, но достаточно, чтобы боль от сильного давления металла на кожу чуть отрезвила разум. Алма пытается отдать ключи от машины. Своей, вероятно. Незнакомый бледный француз издает какой-то сдавленный звук на грани писка, но она просто смотрит в ответ, и «коллега» отходит в сторону. Кажется, он даже рад отойти подальше от Джека, который медленно, кривясь от боли, оседает на асфальт. Серая футболка на его животе быстро пропитывается темной кровью. Следующее, что Дилан помнит: как он несет Уайлдера куда-то на руках. Тот поразительно спокоен, молчит, ровно дышит грудью, и глаза у него по-прежнему ясные. Дилану, кажется, что смотрит обвиняюще, но это полный бред, по здравому размышлению, сознание Джека от боли и внутренней кровопотери фиксирует события еще хуже. Алма где-то рядом и, наверное, она ведет: снова через переулки, через задние двери модного кафе, где вместо стен - сплошное стекло, от пола до потолка, по булыжным мостовым, по асфальту, потом почему-то по пыли и песку, через стройку. Родс не знает, сколько это продолжается, и отмечает только краем сознания: их не преследуют, нет ни жандармов, ни Интерпола, никто не пытается их скрутить. Откуда появляются все остальные, Дилан совершенно не помнит. Просто в какой-то момент людей вокруг становится больше. Дэнни тянет его за рукав рубашки, рядом Лула прижимает ладонь к губам так плотно, словно пытается перекрыть себе кислород, а Мерритт… Его лицо, ставшее вдруг похожим на посмертную гипсовую маску, Дилан очень хотел бы когда-нибудь забыть. Алма что-то кричит, пронзительно, как раненная птица, сбиваясь на французский. Кричит на него и на остальных «Всадников». И первой в себя приходит Лула. Ее черные глаза вспыхивают диким неистовым пламенем, а голос, резкий, низкий, совершенно чужой, вспарывает марево, окружившее разум Дилана, как острый нож: - Я поведу. Говори куда. Темно-синий «порш» Алмы срывается с места, закладывая немыслимый вираж. Владелица остается позади. С последствиями собственного выбора. Кажется, кто-то их еще преследует, но Дилан не смог бы сказать наверняка. Все, что он видит, сидя в передней части салона, рядом с водителем – даже не дорога, а тонкие белые, как асбест, пальцы Лулы, вцепившиеся в рулевое колесо. Все, что он слышит: голос Таддеуша в телефонной трубке Дэнни, спокойный и уверенный, роняющий слова медленно, едва ли не по слогам, чуть хриплое глубокое дыхание Джека, который, лежа на коленях МакКинни и Атласа, все пытается что-то сказать. Мерритт останавливает его, повторяя шепотом «тише, тише», убаюкивает, как ребенка. Все это – то, к чему Дилан должен был быть готов, то, что он должен был предусмотреть, как лидер или как друг. Ко всему этому Дилан не готов совершенно.