Аллюзии романа

Доктора звали Аллан Китенберг, и, несмотря на свою «нефранцузскую» фамилию, хорошо говорил он только на этом языке, по-английски изъяснялся с трудом, коверкая слова чудовищным акцентом. Это был высокий худощавый мужчина с неподвижными почти черными глазами и лицом, которое, казалось, было способно отражать только усталость и вежливый интерес. Работал доктор Китенберг в больнице Круа-Рус, неподалеку от центра города, и имел там, очевидно, большое влияние, потому что Джека сразу же, минуя приемный покой и разнообразные формальности, очень тихо куда-то увезли. Брэдли, давая ему характеристику, был предельно краток: «Можно доверять, Китенберг все устроит». Начал доктор с того, что, не слушая возражений, выставил «Всадников» вон. Помимо твердости, впрочем, он проявил при этом удивительную предусмотрительность: незаметно, как настоящий фокусник, передал Дилану клочок бумаги с адресом квартиры в районе Риллье-ля-Пап и маленький непрозрачный пакет с одеждой. - Мне понятно ваше беспокойство, - ровным, совершенно бесцветным голосом пояснил он, провожая иллюзионистов к выходу во внутренний двор. – Но и вы должны кое-что понять. Помочь своему другу вы сейчас ничем не сможете. И если останетесь здесь, вызов жандармов – всего лишь вопрос времени. Пришлось ограничиться разрешением приехать на следующее утро. Машину Алмы оставили тут же, в квартале от набережной, заперев внутри рубашки Дилана и Мерритта, слишком перепачканные кровью, чтобы без последствий воспользоваться метрополитеном. В пакете Китенберга оказались три однотонных футболки разного размера, видимо, как раз на этот случай. До блочной многоэтажки, смотрящей окнами на Авеню де л’Эвроп, добирались по отдельности. Добравшись, долго сидели в единственной просторной комнате, универсальной по назначению – Атлас любил такие квартиры – в полном молчании. Около полуночи решено было устроиться на ночлег, но едва ли кто-то из «Всадников» по-настоящему держал в планах сон. Того, что произошло с Джеком, не должно было произойти. Об этом думал каждый, пусть по-разному. Дилан, например, знал точно, кого винить во всем. И обвинял, снова и снова, под конец устав даже подбирать аргументы. Утро принесло с собой монотонный голос доктора в телефонной трубке, долго, уныло и сбивчиво перечислявший последствия пулевого ранения и лишь в самом конце соизволивший обронить: - Операция завершилась около тринадцати часов назад. Пациент в сознании, стабилен. Вы можете нанести визит. Уайлдер лежал на этаже интенсивной терапии, но в отдельной закрытой палате, неприметная дверь в которую располагалась за поворотом общего коридора. Маленькая, два на три метра, комната без окон, но с системой мощного искусственного освещения, выглядела не слишком уютно, зато предоставляла полное уединение. Шансов забрести туда «по случайности» не было даже у медперсонала, что заставляло задуматься о предназначении этой палаты в обычное время. Доктор Китенберг умудрялся носить свой белый халат таким образом, что большой бейдж с его именем и должностью постоянно оказывался скрыт в складках материи. Поэтому, какое именно положение он занимал в Круа-Рус или хотя бы в какой специальности практиковал, для «Всадников» так и осталось загадкой. Но Таддеуш Брэдли определенно не обманул их: все у доктора было под контролем. Джек улыбался: устало, но искренне и солнечно. - Как же я рад всех вас видеть, - медленно, с выражением, произнес он. По грудь укрытый простыней, Уайлдер выглядел осунувшимся и каким-то очень хрупким, несмотря на обнаженный рельеф рук и верхней половины тела. К левому локтевому сгибу тянулась прозрачная трубочка капельницы, на указательном пальце левой кисти была закреплена «прищепка» пульсоксиметра, конец еще одной трубки, чуть большего диаметра, уходил из-под простыни в пластиковую емкость – по ней, судя по всему, прямо из живота медленно оттекала кровь. - Ну, как ты тут? В целом? – первой отозвалась Лула, с усилием, неестественно улыбнувшись в ответ. - Да, ерунда, - Джек взмахнул в воздухе рукой, свободной от датчика. – Заживет. На мне все быстро заживает. В памяти Дилана всплывали отдельные фразы из утренней беседы с Китенбергом: «сквозное ранение печени», «внутрибрюшное кровотечение», «ушивание ран ободочной кишки». И он не мог, просто не мог выдавить теперь из себя хоть слово, не мог даже просить прощения, и смотреть на Уайлдера было почти физически больно. - Глупо, конечно, получилось, - просто сказал тем временем Джек. – Но я сам виноват. Видел же, что этот парень, француз, весь на нервах – и провоцировал. Думал, у него смелости не хватит выстрелить, хотел отвлечь, завести подальше и оставить в каком-нибудь тупике. Пусть бы прыгал там потом. А вышло в итоге, что подвел вас. Извините меня, ребята. И это его «извините меня» произвело эффект разорвавшейся бомбы. В едином порыве шагнув ближе, окружив со всех сторон широкую больничную кровать, «Всадники» принялись, перебивая друг друга, уверять его в обратном. Громко, живо, эмоционально, выплескивая все, что болело внутри, они повторяли снова и снова: «как мы рады», «мы так боялись», «никогда больше так не делай». И Джек кивал, продолжая улыбаться, и глаза его искрились теплым весельем. Доктор Китенберг, в эмоциональный спектр которого чувства радости и облегчения, кажется, не входили вовсе, не замедлил явить в дверном проеме свое невыразительное лицо, чтобы в своей обычной заунывной манере напомнить о тишине. - Да вы идите, идите, ребят, - неожиданно поддержал его Мерритт. – Нам и правда ни к чему тут всем толпиться. Полиция, другие пациенты – мало ли что?.. Это все-таки больница. А я останусь пока, мне с нашим красавчиком потолковать надо кое о чем. Лула, закусив нижнюю губу, ухмыльнулась, теперь уже от всей души и широко, подмигнула – то ли ему, то ли Джеку. Дилан понимающе покачал головой и направился к выходу первым, потянув, за край футболки, вслед за собой Атласа. Взгляд Дэнни по непроницаемости мог сравниться разве что со взглядом многоуважаемого доктора. МакКинни прикрыл за ними дверь и замер в раздумьях, не оборачиваясь, прижимая ладонью створку. Поговорить с Уайлдером наедине он действительно собирался, обсудить им было что, вот только серьезные беседы никогда не давались Мерритту легко. А уж серьезные беседы о собственных переживаниях и вовсе были его ахиллесовой пятой. В груди теснилось от глухой, давно, казалось бы, позабытой тоски. Он действительно уже и не мог вспомнить, когда в последний раз так хотел объяснить другому человеку его важность, его особенность, его… Необходимость. - Я тебя люблю. Джек теперь говорил очень тихо. То ли подобные признания тоже давались ему с трудом, то ли он чувствовал себя хуже, чем старался показать. МакКинни медленно повернулся к нему, по-прежнему молча, словно не доверяя своему слуху. - Черт, думал так и умру, не успев тебе это сказать, - Уайлдер смотрел в потолок над собой, чуть запрокинув голову. – Было бы жутко обидно. - Но ты сказал! – с привычной живостью возразил ему Мерритт, разводя руки в стороны и приближаясь к кровати. – В машине, пока мы сюда ехали. Говорил и говорил, тебя остановить было невозможно. - Правда? - А то, - подойдя вплотную, МакКинни снова сделался серьезен, взгляд его потяжелел, в уголках губ резче обозначились морщины. – Слушай, приятель, не делай так больше. Никогда, понимаешь? Ты и представить себе не можешь, как это все хреново выглядело. Первой фразу «никогда больше» в тот день произнесла Лула, но у Мерритта звучало иначе. Была во всем его облике какая-то заведомая обреченность, будто признание собственной слабости, зависимости от чужого благополучия. - Могу, - еще тише, едва ли не шепотом заметил Джек. – Я без селезенки живу уже двенадцать лет. Столько раз попадал к врачам, что и не сосчитать. Это… это всегда было так, Мерритт. Прости меня. У стены, в углу, возле стойки с коробкой пульсоксометра, стоял одинокий стул-кресло со стальными ножками и обивкой из черной искусственной кожи. МакКинни подтащил его ближе к кровати и сел, наклонившись вперед так, чтобы их глаза оказались примерно на одном уровне. - Выйдешь отсюда, красавчик, я на тебе женюсь. Возражения не принимаются. Джек засмеялся, прикрыв глаза ладонью с датчиком, напрочь забыв про капельницу. - Чувак, не смеши меня, это больно, у меня весь живот в трубках… - Так я не шучу, - спокойно сказал Мерритт, глядя на него пристально и цепко. – Будет здорово, я думаю. Устроим вечеринку «для своих», Дилан будет шафером, Лула – подружкой невесты, Атлас вылезет из торта, потому что черта с два я его приглашу как-то иначе. Тебе понравится. Резко убрав руку от лица, Уайлдер уставился в ответ. Губы его чуть приоткрылись, зрачки расширились от эмоций, и на какое-то время в палате повисла тишина, но не тяжелая, давящая, а уютная, почти волшебная. - Да, - наконец, почти минуту спустя, произнес Джек, тяжело сглатывая вмиг пересохшим горлом. – Уверен, мне понравится. Ровно неделю спустя в Париже, на Пон дез Ар, на скамейку к Алме Дрэй подсел угловатый молодой человек в надвинутой на глаза бейсболке. Если Алма и заметила его, то никак своих чувств не выдала. - Здрасьте, - торопливо произнес Дэнни пару молчаливых минут спустя. – Мне тут поручили отдать Вам кое-что. На деревянное сиденье лег черный прямоугольный корпус жесткого диска и связка ключей с плоским брелоком в форме четырехлистного клевера. - Не уверен насчет ключей, вероятно, они Вам уже не нужны. Но все равно стоило вернуть. Мадемуазель Дрэй не выглядела хоть сколько-нибудь удивленной. Ни особой радости, ни огорчения она, впрочем, не выказала тоже. Словно встреча с Дэниелом Атласом на мосту в Париже была ей самой давно запланирована, и на какую-то долю секунды Дэнни даже подумал, что так оно и есть. Алма мягко улыбнулась и опустила голову, по-прежнему не глядя на него. - Не уверена, что я тот человек, которому это следовало бы передать. Со старой работой для меня покончено, - она дернула плечами, став при этом похожей на легкомысленную и совсем юную девочку. - Voilà c'est fini! Дэнни поджал губы и, нахмурившись, отвернулся к воде тоже. - Оу, извините. Наверное, - подумав еще немного, он все же добавил: - Но определенно будет лучше, если Ваше, пусть даже бывшее, начальство получит диск от Вас, чем от нас. Ну, знаете… Может, Вас еще восстановят. Его собеседница только покачала головой, не переставая улыбаться. - Кристиан не хотел стрелять, - совсем не в тему заметила она, и яркое миловидное лицо словно как-то разом потускнело. – Он не был готов и не сделал бы этого, если б мог в тот момент мыслить рассудительно. Не держите на него зла. Атлас рассеянно кивнул, не зная, что сказать: в конце концов, это не ему было решать. Не выдержав, все же спросил прямо – свою задачу он выполнил, следовало как можно скорее уходить, но опустить этот вопрос он просто не мог: - Вы ведь ждали здесь кого-то другого? Алма рассмеялась, легко и искренне, впервые за весь разговор прямо посмотрев на него своими невозможно голубыми, как апрельское небо, глазами. - Нет, честно говоря, я вообще никого не ждала.