Сонмы струпьев — гнилого златоцвета

О дорогая милая роза недоступное желание ...как жаль, никак не изменить безумный культурный златоцвет, доступную реальность...

      Джек сидел на поваленном стволе, сухом, отдающим паленой древесиной и пыльным мхом. По первозданному перелеску любопытно ползал туман, лизал твердую землю. Сочился светящийся и лиловый откуда-то из кустов, а под ногами стоял густой, белесый, и лишь иногда, когда лучи восходящего солнца нанизывали его на себя, в нем проскакивали маджентовые ленты бликов – будто бы воздушные змеи, рассекающие острым носом облака. Те, что на небе. Высоко над головой, нависают огромными изорванными комьями и ровными покрывалами.       Джек мог бы просидеть так долго, пока поясница не заноет от застывшей позы. Хотя об этом думать как-то не приходилось: в спину врезался призрачный свет, прогревшийся, сгоняя на землю иссиня-серую тень. Мрачное крыло прилегло к траве, прижимаясь, моментально одаривая желто-зеленые клочья синюшным оттенком. Эта тень, по своему виду не особо отличающаяся от обычного облика каннибала, несла в себе холод и мрак его души. Словно солнце могло сделать такую проекцию, словно прямые лучи отсепаровывали прилипшую к нему изнутри гниль и выбрасывали на обозрение. Если бы. Нет, если бы он мог видеть это.       И дело даже не в темном пятне у ног. Это всего-навсего неважность, пустяк, стоит ли замечать или нет – понятие спорное и субъективное. Капля в море особой разницы не сделает. Но когда ребром встает сама способность видеть... Вся жизнь становится сплошным небытием, однотонностью. Ни лазурного неба, ни изумрудной травы, ни рези от пронзающих глаза солнечных стрел. Ни-че-го. Вроде и должно все это тяготить, вдавливать гвозди в мыски и цепью обрисовывать горло. Должно как-то задеть, вероятно, даже втесниться в сердце и въесться язвой. Наверное, и так, думает Джек, но только как это обязано свершиться?.. Как придет осознание? Ждать ответа можно вечно, только опыт в этом плане по-прежнему чрезвычайно скуден и сер. Но зато в другом строго параллелен обострившемуся слуху и обаянию. И это умасливает. А Джека – подбрасывает всем корпусом над мертвой землей, как будто выбивает грязную пыль из старого мешка, правда вот все еще оставляя тем самым старым мешком.       Джек не уверен точно. Быть может, и даже кризис среднего возраста ему уже не грозит – все из-за того же возраста. Вообще-то с трепетом он об этом не задумывался никогда, да и иссушенным себя еще не чувствовал. Все сводилось именно к чувствам. Ощущениям. Каждая бороздка на теле намекала о неотвратимом возрасте, каждый четкий удар говорил об идеально заточенных, пришедших с долгими годами навыках.       Способность понять, что Джеффри крадется меж деревьев гибким дирхаундом, уже много о чем говорила сама по себе.       Джек встает еще до того, как подле уха щелкнул звук ломающейся палки. Выпрямляется, выгибает напряженную спину, сводя лопатки и расслабленно выдыхая. Обратная сторона маски услужливо толкает воздух обратно – в нос втягивается прелый аромат мертвечины, оседает во рту теплой пленкой и прогорклый чувствуется на ребристой полости. Джек сглатывает вместе с поспешившей слюной, и в кадыке моментом это действие отражается болью. Нащупывает шею пальцами – гнев рвется наружу прямо из грудины.       А Джеффри это видит, то ли хмыкает, то ли давится смешком. Раны на его лице опасно натягиваются, без того стянутые грубыми нитями, что едва-едва не выскальзывают из щек юркими червями. Шипит, ага, поделом. Теперь Джек доволен.       – Я, кажется, предупредил тебя, – вдруг изрек он странным и хриплым голосом. – Будешь корчить рожи – будут рваться нити. И это если повезет. В худшем случае рана просто проползет на все лицо.       Вудс раздраженно отвернул голову – Джек в этом его действии почти уверен. Он прошел вперед тяжелой поступью и положил ладонь на плечо Джеффа, напрягая и сжимая пальцы. Сейчас мальчишка выплюнет что-нибудь несуразное и дебильное, а потом весь оставшийся день будет баюкать свою сломанную или вывихнутую конечность. Иногда Джеку кажется, что обострившееся предчувствие реально может запудрить утраченную способность видеть.       – Пошел ты, – поджимает Джеффри губы и снова кряхтит, осекшись. – Я не могу ходить с каменным лицом постоянно. Бесит вообще. – Поведя плечом, он скинул с себя пепельную ладонь. Сунул руки в карманы толстовки и насупился, словно обиженный ребенок. В принципе, так оно и есть.       – Не я резал тебе щеки, так почему тогда я должен их штопать? – голос у Джека упал окончательно. – Стежки сделаны на значительном расстоянии друг от друга, чтобы ты, маленький пизденыш, не цепанул гангрену, а не чтобы их так просто было растянуть. Какой-то говенный тогда труд выходит.       – Ну или из тебя швея хреновая, – ляпнул Вудс и по логической цепочке получил удар взашей. Его глаза помутнели, наводнившись синевой. – Ай, блять! Хочешь поломать мне че-нить, что ли? Будь уверен в таком случае: я заряжу тебе снова по глотке. И на этот раз острым, – наигранно-серьезно пригрозил он. Будто ради убедительности и твердости произнесенного, в его руке сверкнуло лезвие. Солнце отразилось от гладкой поверхности охотно. Уже часов семь.       Джек оскалился под маской, скрипя зубами: однажды желание сдерживаться рассосется вместе с хилым терпением, пересечется глубокой трещиной. А Вудс нарочито подталкивает. Осознанно причем, со стараниями. Конечно, маленький придурок. До сих пор радуется, что сомкнул еще по-детски нежные и этим смешные пальцы на шее каннибала (во всяком случае, это было не лишним: теперь Джек знает и будет в несколько раз осторожнее). И даже смог повалить наземь, заехать чем-то в кадык – едва задел. Сама попытка была тщетная и, по мнению Джека, необдуманная, а ее исход четко писан на бумаге. Но только вот разворошить улей легко, а что делать, когда пчелы волной выльются наружу? Ха, а Джефф не думает. Его купированный мозг с этой задачкой не справляется. Наверное, выжгло.       – Пойдем уже? – Вудс сунул нож обратно в толстовку – конец ткнулся в привычную и давно проделанную дырку в ткани, застенчиво мелькая каждый раз, когда Джеффри вел плечом вправо. – Есть хочу. И не тот сопрелый трупак. Слушай, можно я его когда-нибудь выкину? Или ты доводишь его до определенной консистенции?       – От тебя слишком много вопросов. Оставь это кому-нибудь другому. – Джек направился вон с пролеска, с неподдельной четкостью просчитывая траекторию каждого своего шага. Возраст все-таки, опыт. А Вудс идет следом, плетется собакой на поводу. Весь сокрытый смысл и ложность последней фразы он не прочувствовал. Мозг же ведь. Все дело в нем. Именно в том, что головешка пустая. Бонус к телу.

***

      Снаружи шел дождь, влажно шипел по мягкой земле, будто жир под мясом пузырился на раскаленной решетке для гриля. Джека это не напрягало. Вообще абсолютная тишина бесила куда больше, давила посильнее шума от обильного ливня. Однако вся парадоксальность в том, что с появлением в его жизни Джеффа тишина незаметно прослыла чем-то блаженным и недосягаемым. Стала редким чудом и этим подтверждала, что чудес не бывает. Как бы он ни хватался за нее, как бы ни пытался удержать, в конце концов, просто ни решался заткнуть Вудсу рот, она только дразнилась и кичливо возвышалась в зените. Говоря простыми словами – проебал.       Мясо не поддается, словно засохло. Вероятно, и так. Сколько дней он уже глодает этот торс? Ломти плоти отслаиваются от мышц, они с содранной стамеской кожей, легко прокусываются зубами, слоеные, тугие. Джек тщательно прожевывает мясо почти до кашицы и перегрызает толстые резиновые вены, мешает слюну с кровью. Внутри все напряжено, требует белка, заполнить желудок соленым и лоснящимся мясом, чтобы до вязкости в коленках. И Джек не в праве этому желанию отказывать. Обхватывает торс покрепче, запускает пальцы, кое-как цепляясь за дуги торчащих ребер. Прижимает к себе так, словно самое дорогое, что вообще в жизни есть. То, за что готов загрызть, вырвать челюсть, если потребуется, конечно.       Джеффри любопытно следит за мельканием беловатых костей. Ему это нравится, стоит признать. Всегда доставляло некое удовольствие следить за трапезой каннибала. В такие моменты выступают всякого рода мысли, порой потрясающие своим содержанием. Вот, например, забери сейчас у него этот гнилой кусок – рванется и свернет шею, будто она мышиная, а пальцы у него самого из гранита. Да как он ест, твою мать, как кусает – чувство, словно бы реально могут отнять любимую сладость, поэтому нужно успеть соскоблить зубами как можно больше, разжевать быстро и тяжелым комом отправить проползать по пищеводу. Не столь важно: сокращение стенок свою работу сделает.       А тело мертвое. Неживое совсем. Уже нетеплое. Вонь исходит неописуемая, Джеффри прекрасно ощущает, что уж говорить про каннибала, у коего нюх едва не собачий. Но его стальному желудку он завидует, правда. Сгибаться параболой над распотрошенным трупом на фоне истекающего слюной Джека иногда – иногда – слегка напрягает. Выказывает какую-то четкую и определенную границу между ними, разделяет без возможности на соединение, показывает, кто где на самом деле стоит.       Джек вертит грудину в руках. Открывает для себя ровный, еще целый и мясной участок, манящий новыми запахами и холодной нетронутостью. Прижимается губами, щекой. Лижет солоноватые мышцы и сосредотачивается на особенно мясистом месте под ребрами. Джефф кожей чувствует, что каннибал ликует в душе, но не совсем понимая, как такое выходит. Наверное, просто успел прощупать, прочувствовал. И кстати об этом: нити совсем ослабли. Боль пульсирует на лице, во рту, даже десны ноют. Губы горят, кажется, припухли.       Но ведь Джеффри вообще-то в курсе, какой океан скрывается в душе у каннибала. Настоящая Марианская впадина с рифами и кораллами, о которые до абсурда легко ободраться, водоросли, в которых не составляет труда повязнуть, извилистые мурены, что, как ты ни старайся увильнуть, вцепятся бульдожьей хваткой и разорвут на ленточки. А он – гребаный ныряльщик, движимый любопытством и еще не выветрившейся ребячливостью. Изучает, лезет везде, берет образцы. Одним своим вмешательством все изменяет навсегда. Что-то типа эффекта бабочки. Только без бабочки. Лишь сухой эффект, на шероховатости которого Вудс все еще время от времени напарывается.       – Задрал ты уже, – плюет и фыркает, вскоре жалея об этом и рефлекторно намереваясь прилипнуть руками к нижней части лица.