Сонмы струпьев — гнилого златоцвета

      А Джеку всегда было интересно, как же Джефф выглядит на самом деле.       Он подходит сзади, намечает пальцами две синхронно пульсирующие венки под челюстью. Наощупь перебираясь к подбородку, мысленно надеется не задеть подживающие разрезы. Вот несправедливо будет, если все раскрошится и рассыплется, как старые кости, вдруг потревоженные за несколько веков. И посему медленно, едва не бережно прощупывает аккуратные изгибы, невесомо. Сердце Вудса добавляется к его, когда начинает биться под ребрами и одновременно в ушах, создавая какой-то невыносимый унисон звуков.       – Слушай, – нехарактерно тихим и взволнованным голосом начинает Джефф, – отлипни от моей спины. Постой, на свеженькое потянуло, что ли? – и усмехается своим же словам. Пока сознание каннибала на долю секунды впадает в анабиоз, он выскальзывает и оказывается в метре, мерит критическим взглядом. Мол, как-то по-гейски.       – Изъебнулся. В твоем вкусе, – спокойно выдал Джек как в ответ на его действия. Пока Джеффри с трепетной нетерпимостью выжидает повтора, чтобы потом еще раз «изъебнуться», он хрустит пальцами и разворачивается, потеряв всякий интерес и согласившись с невысказанными мыслями.       Вудса ломает. Под корень срубает и оставляет голые кровоточащие раны. Каждый день – даже сейчас – пытаясь понять его, вытаскивая на свет, изучая под лупой и щурясь, хватаясь за одно, но упуская другое, уже взвешенное и почти вскрытое, он по-прежнему ни капли не разобрался. Ни в нем, ни в себе. Зато тонет в болоте, захлебывается в зеленом пюре, цветом как раз походящим на расползшиеся по любимому лакомству каннибала пятна. А жижа такая теплая, согревает, обволакивая вакуумом. Только вот обманчиво.       Джеффри подскакивает к нему и схватывает за толстовку, тянет. Прижимается к спине грудью и почти ощущает через ткань причудливые, извилистые, толстые, юркающие змеями и ветвящиеся дорогами на картах борозды. Шрамы у Джека раскиданы по телу, говорят о возрасте. Понимает, что все дело как раз в этом. В неотвратимых цифрах. И наверняка у него были женщины. Было их, почти точно, немало. Снова цифры, показывают важность. Мышцы на лице у Джеффа дрогнули, словно при тике. Он понимает, конечно же, что особым разнообразием никто никого не баловал, на это исподтишка намекает все тело: источает пепельная кожа, вырисовывает черная смола, клацают клыки. Сердце выбивает ударами о ребра, сросшиеся порой в одном и том же месте по нескольку раз. Уже почти эластичные. Внутри будто резиновые. Прогнул – рука отпрянула отдачей.       От происходящего в голове плывет Млечный Путь. Вудс ловит руками, обнимая, тыкаясь лбом между лопаток. Думает опасливо, что возраст смыл начерченные границы, сломал рамки и вымыл привычные слова оправдания. Только его, людоеда без прошлого. Боже. Он-то просто вытягивает под лупу ради еще одного скрупулезного и тщетного анализа.       – Наверно, не нужно было, – хрипит голос каннибала. Только Джеффри не уточняет, что именно было не нужно и кому. Может, касаться его так и вообще подходить, может, упрекать по поводу излюбленного блюда, может, вылезать из материнской утробы. А может, Джек и не к нему обращался. Блядь, да в топку. Мысли уже вяжутся узлами, выбираются концами в самые дальние и пыльные задворки в подкорке, открывая вид на какие-то ненужные сейчас подробности.       Джефф мнет ткань ладонями, прощупывает все до последней катышки и будто силится врасти руками. Не смотрит, куда скользят пальцы, тупо делает: лезет под толстовку, моментально напарываясь на выпуклые полосы и любопытно, больше по наитию, повторяя изгибы. Давит на кожу, перебираясь, царапая ногтями, на нижние ребра, скользя по рельефу, надеясь представить в голове недоступное взгляду, целиком полагаясь на одни только ощущения под ладонями. И даже не замечает, увлекшись, как начинает медленно, но тесно притираться понятно каким местом о чужое бедро, будто бы чертова шлюха, которая хочет отработать уже свои так же всеми помятые, использованные, запятнанные бумажки и свалить подальше. Правда, последнее вряд ли. В случае с Джеффом точно. И он, решая в итоге, что раз уж началось, то пусть раскатится на полную, вдруг лишившимися костей пальцами ныряет вниз, под грубую ткань.       Последние слова каннибала пролетают в голове птичьим клином – настолько это было резко, словно мысли ни с того ни с сего начали метаться в голове роем жирных мух. Они за раз выплескивают весь томящийся в себе смысл наружу, обжигая, когда Джек напрягается – Джеффри чувствует – и неожиданно добротно толкает локтем назад, с невероятной точностью попадает промеж ребер. Вудс забывает весь свой словарь в голове, словно сожжен поднявшимся от чресл жаром, от неожиданности пикирует на пол и еле успевает подставить руки, вывернуться – удар пришелся на бедро. Пока в нем зреет жажда выплюнуть желчь, Джек разворачивается, подходит, оседает на колени рядом. Рука, будто бы принадлежащая мертвецу, серая с синим отливом, хватает за черные локоны и тянет в сторону. Он накрывает маску ладонью, убирает с лица. Джефф видит, как Джек, словно в предупреждении, оголяет зубы, как липнет к резцам опять же принадлежащий давнишнему трупу язык.       Странные абстрактные ощущения зачинаются в животе, расползаются в конечности тревожным тремором, оседают в кончиках пальцев и одновременно стремятся вниз, к паху. Пучок распускается, сочится пропитанными возбуждением лучами, как солнце. Запертое. Под реберной клеткой. А, ну да, там же сердце.       – Че это все-таки… – Вудс подбирает аспидно-черную вязкую жижу на палец, растирает, – за хрень такая?       Джек не увлечен его словами – он их не слышит и в ближайшее время даже не планирует. Сильнее сжимает волосы в кулаке, тянется, приникает к шее и скользит языком по настороженным сухожилиям, упругим, теплым, огибает острый кадык. Джеффри оторопел – наверное, думает, что он намерен отомстить за последнюю его выходку. Сомкнуть клыки-то несложно, но вот оторваться потом от предлагающего себя тела – дело другое. А каннибал ведь себя останавливать не привык. И Джефф знает. И медленно ползет назад.       – Зажимаешься как девка, – говорит он с присущей обыкновенностью, а Вудсу кажется, будто вместо этого втирает смесь соли и перца в рану на лице, специально бередит одними словами, да неподдельно тактильно. Черт, как ему это только удается?       – Сам не лучше, – парирует, накидывая на себя плащ нерушимой бравады. Однако смотря в черные дырки-червоточины, бесконечные туннели в глазницах, в эти два пятна на месте человеческих глаз, плачущих гнилым дегтем, Вудс неуместно вспоминает вычитанные в какой-то книге красивые слова. Ха-ха, да, просто мысли и адреналин в крови. И «жадный блеск, стремящийся утопить в себе». Но ведь прикольная романтизация, быть может, и помогла бы устранить излишнюю наэлектризованность ситуации… а реальность непредсказуема, и, как ни удивительно, единственный блеск дарят только эти вот разводы-росчерки на пепельной коже. А тот уже явно обещает и утопить, и сжечь, и вздернуть – и много чего еще интересного. – Сразу запаниковал, как я к шмоткам потянулся.       – Любишь грубо, да? – Рука падает вниз, соскальзывает с плеча и ложится на выпуклость в штанах. Джеффри неконтролируемо дергается – позвоночник готов переломиться просто от напряжения в мышцах, что стискивают его с разных сторон. – Нашел новый сорт доступного удовольствия?       – Да мазохистские какие-то обороты, – неровно выдыхает. – Херня, в общем.       – Ясно. – Каннибал недвусмысленно подцепил пальцами плотную ткань. – Ты заикался о шмотках, кажется. – Джефф бы хотел выразить эмоции мимикой, да больно, поэтому без лишних и ненужных ни ему, ни Джеку слов откинулся на спину, опираясь ногами на пол, стягивая штаны. Он знает – сейчас уже отчего-то всеми фибрами надеется, – что каннибал видеть не может совсем. Сглатывает, садится. Бесстыдно светя проснувшимся и охотно взбодрившимся желанием. А какая разница, в принципе, незрячий людоед не заметит и того, что, настаивая, руки тянутся к явственно задержавшимся на его бедрах штанам, пальцы нацеливаются на «молнию».       Но… обрезает все. Раздражает похлеще зрячего.       – Нет, – выдает и отпихивает руку. – Назад давай.       – Пытаешься как-то смазать творящийся пиздец более-менее праведной позой?       – Много трепа. – Джек встал.       Джеффри негласно соглашается, видом показывает это на коротко приподнявшихся и снова упавших вниз плечах, мол, да, реально разошелся. Почти устало падает на дощатый пол, проваливается в прострацию, виснет в ней беспомощно, как муха в паутине, как запутавшаяся в сетях рыба. И вдруг дышит так же – по-рыбьи, приоткрывая рот и глотая воздух, щурясь от боли, тихо скуля от новой, как по зову подоспевшей болевой вспышки. Тщится затопить жар внутри, будто вокруг одна вода, а он, выходит, все еще барахтающийся в ней ныряльщик. Захлебывается. Только уже не в воде, о, совсем другое, незримое. И не потому, что каннибал слепой, а глаза у Вудса подернулись мутным покрывалом все не уходящего желания как-нибудь выебнуться. Слишком вросло и пригрелось к черному, жарко растянувшемуся на всю радужку зрачку. И не вытурить.       – Ты только не кусайся, – с толикой насмешки и странной мольбы произнес Джефф, по пути на пол отправивший вдогонку к штанам и кедам толстовку. Оказавшись на животе, заерзал в поиске удобного положения, чтобы и не кололо нигде, и кости в кожу не впивались. – Грубость тоже должна быть со своими оттенками.       – Хотел сказать «с замашками»? – Джек пнул его сначала по ступне, отбрасывая ногу, вторую, ткнул мыском во внутреннюю сторону бедра. Слух Джеффа уловил пощелкивание пряжки, скрип, шелест проехавшихся по бедрам штанов и их достаточно шумное приземление на уровне щиколоток. Последнее, правда, поймали уже глаза. И Вудс стиснул зубы: держать голову над полом – невыносимое испытание для шеи, однако с имеющимися и будто – судя по ощущениям – прямо сейчас затягивающимися на лице ранами другого выхода просто не находится. Чертова безвыходность, хоть подохни. Когда каннибал возникает между его ног, он все же утыкается лбом в доски. Они пахнут гнильцой, грязью и древесной плесенью.       В голове тасуют бумажки, как карты, – только рисунки показывают какие-то непонятные, авангардные, улавливаемый в них сюжет давно переступил через порог-границу между «нормально» и «ненормально». Экий неясный эксцесс. В силу второго. Джефф надтреснуто вдыхает. Тело сверху впечатывает в пол, во все вроде бы и обойденные занозы, надеется на кости, как на надежные устои. А те не железные, между прочим.       Ему кажется, что лежать так и нихрена не видеть – чересчур невыносимо, чтобы даже попытаться приучиться. Что просто чувствовать, как странное тепло вдавливается в копчик, соскальзывает ниже меж ягодиц, толкаясь дальше, – еще одна гребаная невыполнимая задача. Хочется видеть. Проследить взглядом, смакуя, дополняя что-то в себе, напиваясь уже наконец. А так – скучная незавершенность, оторванный кусок. Да и видя направленность движений каннибала, много проще укротить бурные эмоции. Потому что у Джеффа такого не было ни разу, если все-таки об этом говорить. Даже в мыслях не проскакивало. Скорее, именно замашки. Что-то быстрое, эфемерное. И если сейчас ты рад, детство потихоньку рассасывается, то завтра при одном лишь воспоминании, вырисовавшемся в самой дальней извилине мозга, будешь мечтать хорошенько проблеваться, да чтоб потом внутренности скручивало спазмами. Чтоб это затемнило специфическую душащую боль, пусть забудется. Пусть станет легко, как посмотреть на страницу книги и с полной уверенностью сказать все, что там написано. И не сомневаться в том, что те замашки уже подправили, переделали на свой лад. Хотя… Тогда же можно еще раз проблеваться. Правда, не без угрозы выкашлять спазматическими сокращениями желудок и шлейф кишок. И важные принципы за компанию.       Джефф вдавился пальцами в пол, постепенно ощущая сильное мышечное напряжение в локтевом сгибе, словно еще пара секунд – и переломится. И лучше бы, наверное, сталось.       Джек вошел с незнакомой медлительностью, будто бы, и правда, немало того, что на самом деле волнует. Без любого – даже крайне необходимого – предупреждения Джефф потерял свой вес, стал для него буквально ничем, легким и мягким. Теплым. Тепло собирается под ладонями у каннибала, словно он – спасение, мессия; жар тянется к нему желанно, умоляюще, как к огню в давно лишенной солнца, света, счастья, сердечных сокращений и много еще чего на «С» (много чего) пещере глубоко под землей.       – Блять… ах-х… – Джефф выдыхает в резкой волне бессилия. Его ноги как-то сами разводятся шире, а зад точно так же безынициативно льнет навстречу первому, рисующему основную точку опоры толчку. И как солнечный луч отскакивает от поверхности зеркала, проецируя себя на стене, так и странные ощущения внезапно вернулись обратно к каннибалу. Джек понимает, что что-то не то. Вообще не так. Для верности проникая дальше, сортируя чувства, постепенно скользя миллиметрами и усиливая порядочное напряжение мышц Вудса, он низким, тягучим, исказившимся голосом говорит:       – Ты не девственник? – Джеффри под ним конвульсивно дернулся в знак, видимо, смущения от такого непредсказуемого вопроса, шикнул и повел головой влево, силясь не поддаваться чувствам и не вжиматься всей щекой в пол. Ошеломляющее обилием красок впечатление от соприкосновения оголенной рубиновой плоти, нежной, уязвимой, требующей заслуженной заботы, с обшарпанным полом, по которому тащили мясо, возили мясо, быть может, раскатывали и потом тоненькими, почти прозрачными ломтиками с розовыми и белыми прожилками – как в драгоценном камне – отсекали шпателем, выбивало из колеи. И не нужно истово бросаться делать – одни только мысли об этом чего стоили.       Джефф смахивает с себя напряжение, возобновляет более-менее правильное дыхание. Он, кажется, коротко усмехается, резко, но едва слышно. Елозит, насколько это только возможно сейчас сделать, вносит свои поправки. Мышцы промежности снова ригидные и сильно ощутимые для Джека, почти готовы вот-вот вновь расслабиться. Вудс моргает, как будто резко очнулся, только-только выполз из прострации. Жесткие ресницы цепляются друг за друга, точно колючие лапки жука. Он снова прыскает.       – Смотря в каком смысле… ты имеешь в... виду, – надтреснуто выдавил из себя, полосуя пальцами невидимые линии на полу. – И че за вопросы вообще, эй!.. – Он кое-как вывернул руку и шлепнул каннибала по ягодицам, отчего тот едва не дернулся (по всем правилам плохо станет сразу обоим), обездвиживая ладонь, проминая крепкое и скользя по жаркому. Джек зло обнажил зубы. Жаль, Джефф не видит. – Ты, кстати… только не шевелись пока… аг-га? Дай свыкнуться. Немного непривычно, ты что-то… Да и когда… у меня еще выпадет такой шанс облапать тебя. – Вопреки его собственным словам, рука Вудса как раз таки подначивала качнуть тазом вниз, вдавиться одним толчком, чтоб кожа к коже.       – Но ты ведь, – начал Джек, опираясь предплечьями в пол по обе стороны тела снизу и перемещая вес всего корпуса на руки, – мечтал трахнуть меня, не так ли? – Правый уголок губы потянулся по лицу, левый остался недвижим, будто процесс атрофии пошел.       – Не-а, ты че. – Джефф слегка выгнул спину – каннибал по инерции вдвинулся дальше, быстро замер, прекрасно понимая причину недружелюбного приветствия волнами сокращающихся вокруг него мышц. Рано. – А-ах, н-не… Я ж убьюсь на радостях.       – Собрался и дальше кончать в кулак?       – Я чет не понял, погодь... Ты торгуешься щас со мной?       – И все-таки заткнись, – поставил точку Джек, двинувшись для большей убедительности. Да и вообще – абсурдное это выжидание.       А внутри тем временем активно копилось что-то неизведанное и этим пугающее. Появляясь над куполом диафрагмы, просачиваясь в легкие и стекая по правой трубке бронхов, постоянно спотыкаясь о бороздки в них, попадало в пучок вен и артерий, пульсировало мощно, настойчиво. Останавливалось лишь у клапана в мышечной ткани, потом возникая рядом, чуть-чуть левее. И посылало сердцу бешеный, несоизмеримый темп ударов, словно насильно подгоняло. Джек поморщился, с трудом двинулся и снова замер, когда слух поймал идентичный его собственному стук в груди Джеффа, оповещающий о схожем процессе. Вудс вильнул, его грудина дрогнула под руководством вырвавшегося из горла кома воздуха. Слишком уж это схоже со смешком. Каннибал против воли сжал его плечо.       – Твою м-мать… вообще нихуя, – тяжело изрек Джефф. – Чет сразу везде болит… – Неизвестно, благодаря какой силе, но он приподнялся на несколько дюймов над полом и вполне устойчиво остановился, пока не прильнул к жаркой и скользкой коже сверху. Поведя плечом дальше, вроде как показывая намеренность своих действий, бросив: «Дай перевернуться», Вудс толкнул каннибала в ключицу. Его тело стало дрожать ощутимее, скользкая мелкая дрожь сыпалась по лопаткам и стекала широкими лентами по ребрам. Это уже начинало раздражать. Джек низко и недовольно рыкнул, по привычке губы искривились в оскале. Каннибал двинулся назад, чувствуя сильное шевеление под собой, почти вышел, и мышцы начали противоестественно сокращаться, будто уже кончил от неспешных движений, которые еле-еле дотягивали до определения фрикций. А на деле все по вине Вудса. – Больно, ебать! Не будь ты настолько фанатичным придурком! – зашипел. – Я не мазохист…       – Придурок здесь ты, – не своим голосом отозвался Джек. – Знал, на что шел. Не тот случай, чтобы позы менять. Содомит. – Но каннибал позволил, мало того, даже помог: перехватил за плечо крепче, борясь со скольжением под пальцами, и наконец вышел, едва параллельно этому раздалось сдержанное шипение Джеффа.       Вудс утроился на спине, перекатившись, его жесткое, тронутое поджившими ожогами лицо было настроено явно враждебно. О недружелюбии вторили и напряженные плечи.       – Если б ты зашил меня лучше, злобный падальщик, мои ощущения при любом касании на лице не были бы так сравнимы с отсеканием башки, – сетовал он, и тут же обрамленные темно-бардовыми пятнами глаза наполнились мраком, точно там разом скопилась вся злость. – Ты эгоист, в курсе? – Джек воспринял все сказанное как ненужное, информационный мусор, молча и целенаправленно раздвинул согнутые в коленях ноги Вудса. Джеффри в недовольстве отвел расфокусированный взгляд в сторону. – И я не педик, слышишь?       Слова по своей ценности тянули максимум на белый шум, монотонный, но отвлекающий, припудривающий время и его же обрезающий под корень. Свербящие в голове каннибала помехи затачивали пока еще контролируемые действия, некстати одаривали раздраженной резкостью и совершенно – забавно, что Джефф это заметил раньше, – эгоистичным желанием избавиться поскорее от неприятной рези в паху.       – Я, пожалуй, зашью тебе и рот, – констатировал он, дернув на себя Вудса. Сердце пропустило удар.