Ближе

      — Северный соловей превратился в жабу! Ужасное происшествие в Опере — молодая солистка повторила неудачу ла Карлотты! Купите газету, месье! Кристина Даае опозорилась прямо на сцене Гранд Опера! Сенсация! Мадам, не хотите приобрести газету?       Газетчики — эти заводные мальчишки, что бойко приставали к любому прохожему, — выкрикивали слова, и эти слова будто поворачивали нож в сердце Кристины. Ее мало что волновало: мнение публики, мнение дирекции (те явно отнеслись к ее провалу философски, потому что после этой новости продажи билетов внезапно вновь увеличились), мнение этих наивных продавцов свежих газеток...       Кристина боялась представить, какую жуткую боль причинит ее ошибка Эрику.       Она не знала, как ее голос так сорвался и так подвел, но только она сфальшивила просто ужасно, и это было уже не исправить.       Она была недостойна своего учителя.       Гадкая. Падшая. Никчемная.       Она шла по улицам Парижа к матушке Валериус и не замечала ничего вокруг. Пошел дождь, и она поежилась, но не ускорила шага.       Она заслуживала этого. Заслуживала свои слезы, заслуживала весь свой позор... Кристина подвела Эрика перед всеми.       Он никогда бы так не ошибся.       Он никогда не простит ее...       Кристина заплакала и опустилась на мокрую скамейку.       Никогда не простит.       Она представила его ледяной взгляд и холодный голос, и от этого слезы хлынули из глаз непрерывной волной.       Она испортила все, что могла.       Девушка вдруг вскочила: что, если он еще не узнал истинную причину ее долгого отсутствия? И подумает, что она избегает его... А она могла бы, ведь он назвал ее эгоистичным ребенком...       Господи, а если Эрик подумает, что она оставила его?!       Не осознавая себя от ужаса, она почти бегом кинулась в Оперу, на улицу Скриба, через решетку — и вниз, вниз!       Девушка отчаянно долго возилась с замком, а когда дверь наконец поддалась, Кристина услышала то, чего больше всего боялась.       Нечеловеческий рык сотряс гостиную.       Эрик с силой кинул в стену фарфоровую статуэтку, и Кристина заметила рядом с ним свежий номер его любимой газеты — да, это был "Эпок", и она слишком хорошо знала, о чем там написано.       — Эрик! — окликнула она его, не чувствуя при этом совершенно ничего, а только лишь тупое желание лечь, свернуться клубочком и плакать. — Эрик, пожалуйста, не надо, я готова все объяснить!       Он накинулся на нее. На пару мгновений в его глазах мелькнула нежность, но она заменилась в тот же миг какой-то немного звериной злобой.       Мужчина вжал ее в стену, тяжело дыша.       — Вы довольны? Довольны тем, что сделали? Эрик зол достаточно для того, чтобы вы были довольны?! Глупая девчонка! Вы причиняли ему, видимо, недостаточно хлопот?!       Кристина была в его руках безвольной куклой.       Она заслуживает этого.       Только этого...       Мужчина отпустил ее, и она упала у его ног, как марионетка, у которой чьи-то шаловливые руки забавы ради порвали все нити.       Она была лишь игрушкой в этот момент. Сломанной и ненужной.       — Вы плачете, Кристина?! Правильно, плачьте! Вы загубили все, чему я учил вас... Конечно, скоро вы вернетесь на сцену, но зачем... зачем все это теперь?       — Я не хочу... я больше не буду петь. Я просто не смогу...       Он невесело рассмеялся, и от этого словно бы успокоился.       — Это ваш хлеб. Вы живете этим... у вас нет выбора. Идите к себе, Кристина... и переоденьтесь, вы вся мокрая, — он говорил абсолютно спокойно и очень тихо.       — Я... я не хочу. Я хочу умереть...       Эрик присел возле нее, взяв ее руки в свои и поднеся к губам.       — Я сам отнесу вас в постель... я раздену вас и спою колыбельную. Я буду рядом...       Он поднял ее на руки и прижал к себе, как ребенка.       — Не плачьте, моя дорогая. Я уже не сержусь... вы ни в чем не виноваты.       Она прижалась мокрой щекой к потертой ткани его фрака.       Неужели он останется с ней всегда?       Девушка вздрогнула, и разум неожиданно подсказал ей странную мысль.       Что, если это и есть любовь?