Строки о любви

Наконец Хань добрался до своего любимого дуба и, присев на землю, облокотившись на морщинистый от прожитых веков ствол дуба, он открыл бювар, чтобы записать музыку, звучавшую в ушах. Достав все нужное и устроив поудобнее у себя цитиру, он начал записывать мелодию. Лухан настолько был поглощен сочинением, что не заметил, как быстро прошло время, но зато это сказалась на его плечах - из-за неудобной позы - они у него затекли. Да еще и пальцы саднило, однако он сочинил две песни и почти половину церковного псалма. Встав, придерживаясь за ветку, Хань устало начал осматривать родной ландшафт этой местности. Невольно у него в голове вспыли воспоминания. С самого рождения у него в голове зарождались новые и новые мелодии и вот однажды - когда он еще был ребенком - на празднике урожая он забрел невесть куда, поглощенный новой мелодией. Его овдовевший отец тогда почти не обезумел, пока искал потерявшего ребенка. А в лет так 8 назад, он пошел к источнику за водой. На скамейке, рядом с молодым бетой, сидел трубадур, недавно прибывший в городок и около скамьи, где он собственно сидел, стоял, облокотившись, его лютня. До этого случая, Лу никогда не прикасался к музыкальным инструментам, но он достаточно был наслышан о них и много раз видел, как играют на них, передавая восхитительные звуки, прикасаясь к струнам или же вдыхая воздух, словно душу в трубу... Через несколько минут он уже наигрывал одну из сотен своих мелодий, которые зарождались в его голове. Он пел уже третью песню, когда понял, что трубадур стоит перед ним, забыв о предмете своих ухаживаний. Молча, только пользуясь азбукой музыки, показывая как надо брать аккорды. Тоненькие стальные струны впивались в мягкие пальчики омеги, словно лезвие ножа, причиняя острую боль, но это было ничто по сравнению с радостью Ханя, услышав свою собственную песню. Через несколько часов спустя, Ынхёк уже смирился с безвестным несчастьем, отправился на поиски своего сына и нашел его в окружении чуть ли не всех жителей этого городка, которые поразительно шептались о чуде. Священник, приведя его изумительные возможности, привел его в церковь, усадив перед органом. После нескольких попыток Лухан начал играть довольно плохо, как это и подобает новичку, гимн Св. Деве Марии, тихо подпевая себе под нос. Ын Хёк очень обрадовался, узнав о таланте своего сына (но на самом деле, он обрадовался, потому что, в конце концов, его сын оказался не таким чудным и рассеянным. Просто его сына настолько переполняла музыка, что он не слышал обращенных к нему слов.) Священник же сказал, что это дар Божий, и это нельзя терять, поэтому с этого знаменательного дня занялся обучением Ханя. Единственное, что он не добавил, что как поверенный отец Ханя далек от благодати и чем меньше сын будет находиться в его обеспечении, тем будет лучше, по его мнению. Так прошли все эти годы усиленного и строгого обучения, и за это время священнику удалось раздобыть для церкви все инструменты, чтобы Хань научился играть на клавишных, духовных и струнных, со смычком и без. Когда священник убедился в том, что Хань умеет играть, он послал за главным монархом здешний провинции, чтобы тот обучил Лухана музыкальной грамоте, и вот, когда он может уже самостоятельно записывать баллады, песни и тому подобное, что можно запечатлеть в нотах. Но совсем недавно Хань запел. В прямом смысле этого слова. Когда он играл очередную песню, то он начал петь ее, совсем не осознанно. Но когда его поющим, обнаружил священник, то он мягко говоря - впал в прострацию . И спустя некоторое время, естественно, когда он пришел в себя, судорожно начал молиться Богу за сие чудо. А потом спросил Лу Хана, почему, мол он не знает о том, что тот может так петь. На что ему Лу и ответил: "- Я думал, что у меня ужасно громкий голос..." После этого, его голосу уделяли такое же внимаю, как и его игре на инструментах. Неожиданно наступившее пятнадцатилетие застало его врасплох. Это был возраст, когда омеги вступали в брак с противоположным полом. В то время как другие омеги его возраста вышли замуж за истинных и имели детей, он должен был довольствоваться пением колыбельных песен, написанных для чужих младенцев, у которых уже прорезались первые молочные зубки. «Но какое право я имею быть этим недовольным?», — думал он. Сделав глубокий вдох, он начал напевать балладу об одиночестве молодой омеги, мечтающего встретить истинную любовь. — Так вот же я, маленькая пташка, — раздался за его спиной голос с хрипотцой.