Последний рейс

Димка прекрасно знал, что такое смерть. Но сталкивался с этим понятием только в контексте маминой работы. Поэтому у него сложилось убеждение, что умирают люди только от тяжелых болезней. Настолько тяжелых, что даже мама была не в силах им помочь. А еще они гибнут в авиакатастрофах. При всем при этом он знал, что люди могут просто состариться и умереть, но не воспринимал такую версию событий как реальную. Думал о ней отстраненно, как о фильме. Встречаясь с Леонидом Саввичем, невольно подмечал малейшие изменения в его внешнем виде, потому что виделся с ним гораздо реже, чем хотел бы. Но все мелочи в виде прибывающей седины, новых морщин просто померкли, когда однажды Димка увидел секундную болезненную гримасу, исказившую знакомое, всегда спокойное лицо, и руку, испуганно прыгнувшую на левый нагрудный карман. Они выходили из тренажера после особенно бурной посадки в штормовую погоду. Леонид Саввич запнулся, сделал вид, что поправил клапан кармана и улыбнулся сухими, обветренными губами. - Что с вами? - спросил Димка не встревоженно, а требовательно. - Ремнем безопасности передавило чуток. - У вас болит сердце. Поразить Леонида Саввича до открывшегося рта у него не получалось ни разу. И вот получилось. - С чего вы взяли, стажер? Стажером он стал его называть после того, как полчаса тестировал очередного выпускника МАИ и понял, что знаний у шестилетнего Дмитрия Гущина в разы больше. По крайней мере, он с легкостью ориентировался по приборной панели и моментально отчеканивал курс, высоту, скорость, а не лихорадочно шарил глазами по сторонам. - Моя мама — медик. И я точно знаю, что у вас болит сердце. - Стажер Гущин, отставить преувеличения, - начал Зинченко. Но уголки бровей у него снова дрогнули, а рука невольно поднялась на уровень груди, под пристальным взглядом мальчика, замерла и медленно опустилась. - Болит! - резюмировал Димка. - И давно? - Дмитрий! - возмущенно всплеснул руками Зинченко. - Вам шесть лет, вы не ходячий рентген, и уж точно смыслите в медицине меньше врачей аэропорта. Меня бы не допустили к полетам, если бы обнаружили даже намек на болезнь. Мальчик ошарашенно замер. У него и мысли не было, что Леонида Саввича могут списать на землю из-за какого-то сердца. - Но оно же болит, - упрямо буркнул он. - Дмитрий, вы забываете, сколько мне лет. Я уже дедушка. Скоро даже официально им стану, если Валерка не соврал. - То есть, вы старый? - пораженно ахнул Димка. Леонид Саввич озадаченно смотрел на него, пытаясь осознать, как так получилось, что такой очевидный факт ускользнул от внимания этого любознательного мальчишки. На него смотрели расширившиеся, посветлевшие от отчаяния карие глаза под тонкими ниточками бровей. Не было сейчас в Диме ни грамма взрослой серьезности, которая пробивалась у него за штурвалом тренажера, делая удивительно похожим на Гущина-старшего. Сейчас на лице царило только детское безграничное удивление. - Вообще-то да, старый. Рано или поздно любой пилот уходит на покой по этой причине. - И вы тоже уйдете? - все еще не мог поверить Димка. - И я, - мягко произнес Зинченко и чуть ли не впервые соврал своему подопечному. - Надеюсь, это случится еще не скоро. Идемте, отец наверное уже ждет вас. В давнишнем разговоре мама назвала Леонида Савича «константой» в жизни Димки. Через несколько дней он спросил у самого Леонида Саввича, что означает это слово. Когда услышал объяснение, удовлетворенно кивнул и мысленно согласился с мамой. Только зря отец так переживал по этому поводу. «Хоровод родителей» и «константа» Зинченко были каждый на своем месте. Мальчику не казалось ужасным или обидным, что родители бывают дома набегами, что иногда ему приходится ночевать в больнице, в сестринской, положив под голову скомканный медицинский халат, пока мама оперирует, или что вместо баскетбольной тренировки приходится ехать в Домодедово и ждать, пока закончится тренировка у отца. Все было привычным. А в детстве все привычное кажется нерушимым. Поэтому не мог Леонид Саввич снять навсегда летную форму только потому, что состарился. Это же вообще не про него. Стареют…старики, а не легендарные пилоты, совершившие невозможное. Про невозможное Димка знал наверняка, так как регулярно втайне от родителей смотрел документальные фильмы про Канву. Выучил наизусть все версии происходившего, все схемы действия, все имена и фамилии. Потому что от самих участников этих событий он не добился ни слова, как ни расспрашивал, как ни выпытывал. Отец на секунду мрачнел, а вместо ответа начинал тормошить сына с ненастоящей веселостью. Леонид Саввич пожимал плечами и прямо говорил «Зачем вам это?» Поэтому Димка просто знал, что они сделали. И это знание было таким же нерушимым, как и уверенность в том, что по-прежнему он будет встречать в аэропорту Леонида Саввича, а тот будет пожимать ему руку и говорить «Здравствуйте, Дмитрий» и называть стажером Гущиным. Теперь же у Димки словно выбили почву из-под ног. Вспомнился ему подслушанный разговор родителей, когда отцу казалось, что скоро Зинченко расстанется с небом. Тогда Димка посмеялся над этой глупой уверенностью, а сейчас вспомнил самого себя годичной давности и обругал непутевым. Мама частенько так называла отца, и когда сердилась, и когда смеялась, и когда целовала. - Что ты такой притихший сегодня? Неужели с Леонидом Саввичем поспорили? – осторожно спросил Лешка у напряженно молчавшего сына, выруливая со стоянки. - Нет. Просто я дурак. - Это кто тебе такое сказал? – возмутился Лешка. - Это я сам себе сказал, - самокритично объяснил сын. - Что случилось-то, можешь объяснить по-человечески? - Ты знал, что Леонид Саввич старый? – огорошил вопросом Дима. - Чт.. В смысле? Ну да, знал, конечно, - совсем растерялся Лешка. Димка засопел, вцепился в ремень безопасности с оранжевым «треугольником» на груди, и скривил губы, пытаясь сдержать рвущиеся наружу слезы. Может, и устоял бы, но в очередном взгляде отца было столько тревоги и ласки одновременно, что он сдался. Закрыл лицо ладошками и буквально прокричал: - А яяяяя неееет! - Димка, ну что ты, сынок, - забормотал Лешка, лихорадочно выискивая место для остановки. Кое-как припарковавшись у обочины, не обращая внимания на знаки, Лешка выпутал рыдающего сына из ремня безопасности и прижал к себе, оставляя все вопросы и ответы на потом. Ждать пришлось порядочно. Мир Димки рушился основательно и долго. Он не просто плакал, он словно расставался с кем-то очень любимым, очень нужным. Чувствовал руки отца на голове, на спине, слышал его успокаивающий голос, бормочущий бессвязные слова «ну хватит, малыш», «все будет хорошо», «ты же пилот». Но уверенность, что ничего не будет хорошо, если не будет Леонида Саввича, только крепла в мальчике и выжимала новые слезы. А то, что его однажды не станет, Дима понял практически одновременно с открытием про его возраст. Он не видел, насколько встревожен был его истерикой отец, слышал его часто бьющееся сердце и этот бесперебойный глухой стук наталкивал на другие воспоминания – исказившееся лицо, прижавшаяся к карману белоснежной рубашки рука, секундная тревога в темных глазах. И он почти кричал, не зная другого способа уменьшить свою боль. Сколько это продолжалось, Лешка не знал. Футболка на груди промокла от совершенно непонятных, горьких слез сына. Если бы, не дай Бог, что-то случилось с ним или с Иришкой, наверное Димка плакал бы так же отчаянно. Но с ними-то все в порядке. Значит, не в порядке с кем-то другим. Не надо быть Шерлоком Холмсом, чтобы понять, по ком еще сын мог так убиваться. Наконец слезы стали стихать, паузы между всхлипами удлинились и Димка, упершись ладошками, оттолкнулся от него. - Ну, может, расскажешь, из-за чего ты так? - осторожно спросил Лешка. Мальчик прерывисто вздохнул, стер последние следы слез рукавом куртки и признался: - Из-за Леонида Саввича. Лешка озадаченно поднял брови. - А что с ним? - Он может умереть. - Что?! Кто тебе это сказал? - Никто. Лешка трижды проклял себя за то, что до сих пор не прочел книгу по детской психологии, которую Иришка подарила ему, еще будучи беременной. Может быть, тогда он бы не сидел сейчас как истукан и не хлопал глазами, осознавая, что совершенно не догоняет Димкиных мыслей. - Я уже говорил, что я дурак? - мрачно спросил сын. - Димочка, - жалобно и непривычно ласково сказал Лешка. - Я ничего не понимаю. - Я тоже не понимал. А сегодня понял. Он глянул на отца мокрыми, покрасневшими глазами и, шмыгая носом, начал сбивчивый рассказ про то, что не осознавал возраста Леонида Саввича, не допускал мысли, что тот может постареть, уйти из летчиков...умереть в конце концов. Лешка пораженно слушал эту исповедь. Оказывается, он и наполовину не знал собственного сына. Невольно вспомнил себя в детстве, не нашел чего-то похожего в своих давнишних страхах. А в Димке подметил склонность к самоанализу, видимо, унаследованную от Иры и возведенную в абсолют, благодаря общению с Зинченко. - Дим, рано или поздно ты привыкнешь к этой мысли, - сказал Лешка, когда сын выговорился и замолк. - Сейчас тебе больно и тяжело. Да мне самому тошно становится, когда думаю о таком. Так тошно, что хочется разрыдаться так же, как тебе. Димка слушал внимательно, не ерзая, не мигая, чуть склонив голову к правому плечу. Лешка почему-то представил, что именно так сын слушает и Леонида Саввича, когда тот рассказывает ему о чем-то важном. - Но прямо сейчас в данный момент все хорошо. Леонид Саввич по-прежнему работает, вы с ним торчите в тренажере, он очень и очень сильный человек для своего возраста, так что, зря называет себя дедушкой. - У него болит сердце, - хмуро вставил Димка. Лешка сразу понял, что сын не врет и не придумывает. Враз онемевшими губами он спросил: - Откуда ты знаешь? - Видел. Он сказал, что ремнем придавило. А что можно придавить здесь? Димка поднял руку к левой половине груди и невольно скопировал гримасу боли, которую увидел у Леонида Саввича. Лешка устало отвалился на спинку кресла и потер лицо руками. Помолчал минуту, потом уверенно сказал: - Его бы не допустили к полетам, если бы что-то было. Может, это не сердце вовсе, а мышцы, нервы. Почему сразу сердце? Ты кто, рентген? Димка слабо улыбнулся. - Он то же самое сказал. - Правильно сказал. Леонид Саввич не враг себе. Если бы чувствовал недомогание, сам пошел бы к врачам. Ты хоть раз помнишь, чтобы он поступил глупо? - Нет. - Вот видишь! Так что, все будет хорошо. Ну что, поехали-ка домой? Димка просветленно улыбнулся и глубоко-глубоко вздохнул, окончательно успокаиваясь. - Перемены, если и будут, то нескоро. Ты подрастешь, будешь гораздо проще относиться к этому, - заверил Лешка. Еще никогда он не ошибался так сильно. *** В бардачке машины нашелся складной походный стаканчик, а отцу Димка налил чай в крышку от термоса. Очень кстати пришлись бутерброды. Димка устроился по-турецки и меланхолично жевал, глядя в лобовое стекло на знакомый кирпичный забор и кованые черные ворота, наглухо запертые на ржавую цепь. Но рядом с ними виднелась приоткрытая калитка из листового железа. Нехотя он вспомнил, что в тот день ворота были гостеприимно распахнуты и выглядели поэтому пугающе. Он даже остановился, тормозя маму и чувствуя, как его толкают в спину люди. - Что такое? – тут же присела на корточки мама, обнимая его за плечи. – Хочешь уйти? Он качнул головой – уйти он не хотел. Он не хотел проходить через эти приглашающе открытые ворота, испытывая иррациональный страх от их ширины, высоты и какой-то чугунной основательности. Словно эти ворота намеревались простоять долго-долго, дождаться, пока вырастет Димка, пока через них не пройдут все Димкины родные и друзья, а потом и он сам. «Дурак, самый настоящий дурак, ну стоят ворота, ну и что!» - отчаянно ругал он себя, облизывая пересохшие губы и затравленно озираясь по сторонам. - Давай подождем папу в машине, - еще раз предложила мама. - Нет! – звонко крикнул Димка, зажмуриваясь и представляя на секунду, что он действительно сидит в машине, пока папа… Он упрямо встряхнулся и пошел вперед, таща за собой маму. - Ну что, идем? – услышал Димка голос отца и вернулся в другой октябрьский день. - Идем, - кивнул он и швырнул пустой стаканчик в бардачок. Они синхронно вышли из машины, захлопнули передние дверцы, открыли задние. Действуя в молчаливом тандеме, нырнули в салон, достали из-за подголовников одинаковые летные фуражки. Димка надел свою сразу и одним неуловимым движением за козырек, позаимствованным у самого лучшего в мире КВС, поправил ее так, чтобы видны были только глаза. Лешку мгновенно окатило воспоминанием, как сыну досталась эта фуражка. Незадолго до своего трехлетия Димка впервые оказался в учебном тренажере. Он едва не умер от восторга еще перед дверью, а внутри так и вовсе радостно взвыл. Лешка и зашедший на звуки Зинченко улыбались, глядя на мальчика. - Ну что, попробуем полетать? – предложил Лешка, помогая сыну забраться в кресло второго пилота. - Даааа! – воздевая руки, опять закричал Димка. Но когда отец пристегнул его, он растерялся. В поле видимости была только черная доска, полная рычажков, сияющая огоньками и уходящая по наклонной вверх. Для того, чтобы увидеть взлетную полосу, мальчику нужно было встать ногами на кресло. Но кто же, стоя на кресле, управляет самолетом? Поэтому он сначала заерзал, потом приподнял себя, держась за подлокотники, плюхнулся обратно, глянул на увлеченно щелкающего тумблерами папу, и наконец обернулся к последней инстанции в лице Леонида Саввича. Тот ободряюще подмигнул, ни секунды не сомневаясь в том, что Гущин-младший выкрутится. И оказался прав. На вопрос Лешки: - Готов? Мальчик звонко крикнул: - Готов! Иду по приборам! Как же они хохотали! И от неожиданности, и от находчивости, и от совершенно счастливой улыбки темноволосого мальчишки, у которого прямо на их глазах сбывалась мечта – он управлял самолетом. Отсмеявшись, Зинченко нахлобучил ему на вихры свою фуражку и объявил: - Дарю! Такой лихой второй пилот будет летать выше всех! Фуражку Димка положил на почетное место в своей комнате и надевал исключительно в День авиации на парад. А шесть лет назад стал надевать ее по другому поводу. Тоже торжественному, но далеко не праздничному. Через калитку они прошли совершенно бесшумно и по центральной асфальтированной дороге шли, сохраняя молчание. Лес, шумевший неподалеку, был по-осеннему тих. Из всех звуков слышен был только далекий уютный гул самолетов, взлетающих над Домодедово. «Значит ему не скучно тут», - совсем по-детски подумал Димка и устыдился собственной мысли. Свернули на боковую дорожку, под ногами захрустел гравий, а впереди замаячил ориентир – желто-зеленая, не облетевшая еще березка, ласкающая ветками строгий черный мрамор с четко прорисованным самолетом, набирающим высоту. У Димки начинало щипать в глазах каждый раз, когда он видел этот самолет. С такой свободой и легкостью он был прорисован, что казались ошибкой надпись и портрет с другой стороны. - Здравствуйте, Леонид Саввич, - негромко сказал Лешка, кладя руку на прохладный уголок памятника. Димка встретился с глазами немолодого летчика в форме, изображенного на черном мраморе над буквами и ничего не значащими в этот момент цифрами, потому что он четко услышал сильный, ласковый голос, сказавший «Здравствуйте, Дмитрий». Захлебнувшись воздухом, Димка уткнулся лицом в рукав отцовской куртки.