Подопытный

Урью повозился во сне, желая перевернуться на другой бок, но ему не дали этого сделать до странности крепкие объятия. Нет, он помнил, что лёг в обнимку с Рюукеном, но он же вроде обездвижен был… — Я вижу, что ты не спишь, Урью. Пусти меня, мне уже давно пора уходить. Спине стало холодно, и Урью вздрогнул, поняв, что это Рюукен убрал с него руки: он и правда может двигаться. Ещё сильнее он удивился, когда понял, что его собственные руки по-прежнему крепко обвивают шею отца. Отдёрнул он их так быстро, словно обжёгся прикосновением. Рюукен смотрел на него внимательно. Слишком внимательно: Урью не мог выдержать прямой взгляд голубых глаз, который не скрывали даже очки; а сам он без очков чувствовал себя на редкость беззащитно. Как кролик перед удавом. Урью невольно зажмурился: даже тогда перед Куротсучи было не так страшно, как сейчас перед отцом… — Урью, я не собираюсь тебя убивать. Я тебя не одобряю, очень не одобряю… по многим причинам, но это не значит, что я жажду твоей смерти. И я прошу прощения за то, что погорячился ранее. Урью вдруг нервно рассмеялся. — Рюукен, ты ли это? — Я. Если сомневаешься, могу доказать. — Не надо. Я тебе верю. — Доверяй, но проверяй, — Рюукен сел на кровати и слегка потянулся. — А кто сказал, что я тебе доверяю? Я лишь сказал, что верю. Для доверия к тебе для нас всё слишком поздно… папа. Рюукен обернулся, и Урью взял его за плечи, садясь на кровати. — Папа… пообещай мне одну вещь. А я попробую тебе поверить. Пообещай, что твой младший сын, в отличие от меня, будет иметь все основания для доверия тебе. — А почему ты так уверен, что я захочу иметь хоть какое-то отношение к этому ребёнку? — Потому что я вижу, какими глазами ты смотришь на Нему-сан. Потому что, сколько я тебя знаю, женщины для тебя игрушкой никогда не были. Потому что Нему-сан — первая, кого я увидел рядом с тобой после смерти мамы, — горькая усмешка искривила его губы. — Но на маму ты так не смотрел, это я тоже помню. — Не слишком ли хорошая у тебя была память для четырёхлетки? — Рюукен, ты покраснел. — Достало! Нему, идём! — Урью и Рюукен одновременно обернулись к закрытой двери, из-за которой донеслось жалобное: — Но папа… — Что "папа"? Ты хоть представляешь, сколько времени они могут так проболтать? Хотя да, наверное, представляешь… Ну да неважно. БАМС! — Выспались? Вот и прекрасно, теперь дайте мне. Нему — проводи гостя домой. Или уведи к себе и потрепитесь ещё. Или слетайте вместе на Марс, мне всё равно. Урью — вот твой контракт лейтенанта двенадцатого отряда и повязка. — Какой контракт, я же ещё не… — начал возмущаться Урью, но, когда он надел очки и взглянул на бумагу, дар речи у него вообще пропал. Зато реяцу разрослась до невероятных размеров. — Рюукен-сама, нам надо уходить. — Но… — Рюукен-сама, прошу вас… — Исида-сан, уйдите уже, я выспаться хочу! — дочь одна явно не справлялась, и Куротсучи недолго думая прописал Рюукену пинок ускорения. Нему ускорилась сама и даже предусмотрительно захлопнула за собой дверь, дабы ей в голову ничего не прилетело. Голубые нити реяцу сворачивались и разворачивались, как потревоженные змеи. Куротсучи невольно восхитился их размером — не зря он всё-таки все пороги в Готей-13 обегал, ох не зря… Такую силу к себе в подчинение заполучить, да ещё и не шинигамского свойства — Куротсучи не переставал гордиться своей прозорливостью. — Маюри-сан… — Урью начал медленно подниматься с кровати. — Какого чёрта… я вас спрашиваю… — ярко-синие глаза посветлели, приобретя цвет дантевского Ада, и Куротсучи увидел, как частицы духовной силы начали концентрироваться вокруг Урью — он даже их не призывал, они сами тянулись к нему. — КАКОГО ДЬЯВОЛА ЗДЕСЬ УЖЕ СТОИТ МОЯ ПОДПИСЬ, ЕСЛИ Я ЭТУ БУМАЖКУ РАНЬШЕ В ГЛАЗА НЕ ВИДЕЛ?! Можно было бы, конечно, осадить наглую мелочь, но его ярость представляла собой зрелище поистине завораживающее, и Куротсучи решил, что он не может от такого отказаться. Движения Урью в таком состоянии оказались быстрыми. Настолько быстрыми, что ещё бы немного, и он смог бы исчезнуть из поля зрения Куротсучи. Ещё бы немного — но всё же нет. А Куротсучи вдруг захотел испытать на себе полный удар его ярости — всё равно он от этого не умрёт, а опыт будет интересный. И данные тоже будут любопытные — ему ещё ни разу не приходилось видеть квинси в такой ярости; даже когда Урью узнал правду о кончине своего деда, он не был разъярён настолько, чтобы уж совсем ничего вокруг себя не замечать. Куротсучи широко раскрыл глаза и напряг все остальные органы чувств: ему не хотелось пропустить ни единой песчинки в этом вихре маленького Апокалипсиса. …Но вихрь внезапно кончился, а к ногам Куротсучи свалилось бесчувственное тело. * * * Опять этот мерзкий запах. "Опять"? А, да, где-то он его уже ощущал. И не так уж давно. Урью чихнул, и Куротсучи фыркнул. — Наконец-то очнулся. А теперь слушай сюда, соплюшка. Знай: никогда, ни разу в жизни меня ещё никто так не разочаровывал — ни так называемые союзники, ни враги. Но ты отличился, несомненно! На, выпей, — Урью послушно хлебнул из чашки желтовато-зелёноватую жидкость с травяным вкусом и снова откинулся на подушку. — Мне предоставилась такая великолепная возможность увидеть твой потенциал, и только ты собрался его раскрыть… как позорно хлопнулся в обморок! Вот таблетка под язык, положи её и никуда не двигай. И не сглотни смотри ненароком. Нет, ну только подумать — такое уникальное зрелище и так… — Ну, и бросили бы меня тогда, раз я так вас разочаровал. Что ж вы меня лечите-то, а, Маюри-сан? Куротсучи сощурился. — А с чего ты взял, что я тебя лечу? Может, я тебе яду глотнуть дал? — Не верю. — Вот заладил: верю, не верю… С отцом своим так разговаривать будешь, а со мной брось. — Маюри-сан, зачем? — Что зачем? — Зачем вам всё это? Зачем вам я? Украли, соблазнили, заставили остаться, забрали мои документы из школы, насильно сделали своим лейтенантом, сдали отцу с потрохами, довели до истерики с выбросом "потенциала"? Чего ради столько усилий? Только не говорите, что это из-за того, что я последний квинси — и то логичней моего отца было бы украсть, он-то стопроцентный квинси, в отличие от меня. Куротсучи вздохнул и пригладил волосы Урью, заправляя за ухо длинную прядь. — Ты опять слишком много болтаешь, ребёнок. — Я не ребёнок. Принимая во внимание последнюю неделю — уже совсем не ребёнок. — Тц. Что, думаешь, чувственное наслаждение получать научился и сразу резко вырос? Отличие ребёнка и взрослого не в пережитом опыте, и не в возрасте, а в поведении. — Тогда вы сами — тот ещё ребёнок, Маюри-сан. — Мне семьсот тридцать два года. — И что? — И то: совсем ты страх потерял, соплюшка, так со старшими разговаривать. — А вы на мой вопрос не отвечаете. — А я обязан? Урью слабо пожал плечами. — Нет, наверное. Но раз я теперь ваш лейтенант… — Так ты согласен? — А это имеет значение? — Ни малейшего. И всё же? — Да. — Хорошо. Я бы, разумеется, в любом случае всё по-своему сделал, но, когда ты соглашаешься, приятней. Урью прыснул. — Это и к нашим… личным отношениям относится, правда? Куротсучи кивнул. — Определённо. И я хочу сказать тебе спасибо, Урью, за то, что ты в первый наш раз сдался мне добровольно и мне не пришлось применять к тебе… стимулирующих средств. Урью хмыкнул. — Да не за что. В моих интересах было выйти из ситуации с минимальным ущербом. — Вот видишь, иногда ты рассуждаешь как взрослый. — Маюри-сан. — Что? — Со мной так отец будет разговаривать — как с несмышлёнышем — а вы бросьте. — Наглеешь, я смотрю? Значит, лучше стало. — Маюри-сан. — Мм? — Посидите со мной. — Беру свои слова про взрослого обратно. А я тебе не нянька. — Не нянька, — согласился Урью, подползая к сидящему на краю постели Куротсучи и кладя ему голову на колени. — Но вы приручили меня к себе своим теплом и теперь не имеете права бросить, — он закрыл глаза и блаженно улыбнулся, когда тёплая рука стала бережно перебирать его волосы. — "Приручил"? И ты вот так легко в этом признаёшься? О Ками, Урью, где же твоя гордость квинси? — Наверное, там же, где ваше отношение ко всем живым существам без исключения как к материалам для экспериментов. — Но моё отношение на месте, со мной. — Вот и моя гордость квинси со мной. — Ребёнок, ты бредишь. — Я не ребёнок. — Ребёнок, ребёнок, — Куротсучи наклонился и поцеловал его в лоб. И улыбнулся, шепнув на ухо: — Даже несмотря на свои семь дюймов в боевом состоянии… — Маюри-сан! — Урью вспыхнул до корней волос и уткнулся лицом в колени любовника. Тот рассмеялся. — Ну разве взрослого можно смутить такой безделицей, Урью? — Говорите, что я много болтаю, а сами-то… — проворчал Урью. Куротсучи улыбнулся, приподнял его, обнимая обеими руками… и вдруг завалился вместе с ним на кровать. — И правда — хватит на сегодня разговоров, пора спать. Это ты сегодня в обнимку с папочкой выспался, а я полдня вашу чокнутую семейку успокаивал, а остальные полдня в лаборатории проторчал. Тебя вон потом ещё лечить пришлось… — Ага, так вы всё-таки меня лечили! Я вас подловил, Маюри-сан. — Ну и чёрт с тобой. Спи — тебе силы восстановить надо, обморок сильный был, ты десять минут в сознание не приходил. Тренировать тебя ещё и тренировать. — Угу, — Урью с удовольствием нырнул в темноту и духоту совместного сна с Куротсучи. Ему даже начало нравиться спать именно так: ничего не видя, но сгорая от жара близкого человека. — Я рассчитываю на вас, Маюри-сан. — Тц, рассчитывает он… Точно ребёнок. — Спокойной ночи. — И тебе спокойной ночи, капризный мальчишка. — Вы тоже капризный, Маюри-сан. — И наглый. — Вы тоже. — Если бы я сейчас так сильно не хотел бы спать, я бы тебе врезал. — Если бы я сейчас не чувствовал такую сильную слабость, я бы тоже перед вами в долгу не остался. Урью, невольно улыбнулся: говоря всё это, они всё сильнее прижимались друг к другу, всё крепче обнимали, всё чаще дышали. Невозможность видеть собеседника скрадывает стыдливость, и потому Урью совсем не покраснел, когда услышал тихое: — Если бы я не хотел спать и если бы ты не был так обессилен, я бы взял тебя прямо сейчас и не один раз. — А я бы с удовольствием отдался вам… не один раз. — Ловлю на слове. — Ловите. — Уже поймал и держу. — Держите крепче. — Не отпущу. Веришь? — Верю. — Почему? — Потому что я и не собираюсь убегать. * * * — А всё-таки как на этом приказе оказалась моя подпись, если я его даже не видел? — Следящие бактерии: я узнал, как выглядит твоя подпись, Урью, и сумел её воспроизвести, вот и всё. — Но как же отпечаток реяцу? — Я твою реяцу, юный квинси, — обычную реяцу, не ту, что вчера при вспышке ярости из тебя вылилась — уже давно изучил во всех возможных обстоятельствах, комбинациях и подробностях. И я был с тобой близок, так что я даже чувствовал её на себе — потому подделка получилась идеальной, даже главнокомандующий Ямамото ничего не заметил. — А если бы всё-таки заметил? — Я на сто процентов был уверен, что он не заметит. Но даже если бы вдруг — ты же не думаешь, что одного из капитанов Готей-тринадцать могло ждать мало-мальски серьёзное наказание за то, что он подделал подпись квинси? Меня бы даже в должности не понизили. Но теперь мне надо быть осторожней, ведь с сегодняшнего дня ты официально лейтенант Готея, а не просто соратник нашего рыжего мессии. — То есть если я сейчас пойду и всем расскажу, что вы подделали мою подпись, вас накажут? — А ты пойдёшь? — Нет. — И правильно: любая попытка предать меня — и ты умрёшь. — А вдруг вы не успеете до меня добраться? — Зачем мне до тебя добираться? Я просто ввёл тебе то же вещество, что и Нему, и моему банкаю. Как и они, ты самоуничтожишься, если попытаешься пойти против меня. Урью вскинул голову. Куротсучи с абсолютно невозмутимым видом расправил на его плече повязку лейтенанта и немного отошёл, любуясь. — Вот и я заполучил тебя в лейтенанты, юный квинси. Правда, не уверен, что мне стоит именно радоваться по этому поводу… — Маюри-сан. — Да? — Почему вы не сказали мне об… этом веществе? И когда вы мне его ввели? — Сегодня ночью, пока ты спал. Урью прикрыл глаза. От этих слов неожиданно стало больно, и стало трудно дышать. Значит сегодня ночью, когда Урью улыбался, обнимая его, пока он не видит, он ввёл ему вещество, которое в любой момент может его убить. — А ты чего ждал, юный квинси? Ты и так непозволительно долго находился нереально близко ко мне, и я был перед тобой совершенно беззащитен. А теперь ты стал должностным лицом Готея — неужели ты думал, что я позволю тебе и даже быть свободнее, чем есть моя собственная дочь? Много хочешь. — Но вы мне даже не сказали! Куротсучи прищурился. — А зачем? Ты меня предать собрался, что так разнервничался? — Не в этом дело! — Урью ударил кулаком в стену и тут же горько усмехнулся, вспомнив, что точно так же он поступил в свою первую ночь здесь. И снова он не сконцентрировал реяцу… Куротсучи вздохнул и подошёл к нему. — Ты опять истеришь, ребёнок. Покажи руку. И не дёргайся — форма квинси белая, не хотелось бы запачкать. — Почему вы меня не спросили? Почему даже не сказали? Я не ваша кукла! — Конечно, ты не кукла. Ты мой подопытный. Мой любовник. Мой лейтенант. Всего этого более чем достаточно для такого решения. — Но я… — Тсс, — Куротсучи приложил пальцы к его губам. — Я устал, ребёнок. Это вещество подействует, только если ты действительно решишь предать меня: если твоим телом завладеют враги или ты случайно накосячишь, повреждения, конечно, тоже будут, но ничего такого, с чем я не мог бы справиться. А вот по-настоящему умрёшь ты, только если по-настоящему же пойдёшь против меня. Как ты понимаешь, к этому не относятся наши споры, обычные драки и раны на моей спине, которую ты имеешь привычку так безжалостно расцарапывать ночами… — Я понял, хватит! По губам Куротсучи скользнула тень улыбки. — Я рад. Ну всё, готово. Сейчас переоденусь, и пойдём представлять тебя Двенадцатому отряду. — Маюри-сан. Тот притормозил. — Чего тебе ещё? — Потом на вас маска будет, неудобно… — с этими словами Урью подошёл к нему и, взяв его лицо в ладони, поцеловал в губы. Куротсучи на секунду отстранился, чтобы снять с него очки, а потом сам поцеловал его так властно, что у Урью задрожали колени. Он всхлипнул, цепляясь за плечи Куротсучи как за спасительную соломинку, пока тот плавно скользил пальцами по его затылку. — Знаешь, Урью… — он тяжело дышал и не особо старался успокоиться. — Я всегда считал, что изо всех капитанов Готей-тринадцать… меньше всего слабостей именно у меня… я имею в виду не свои собственные, но внешние слабости… — он закрыл глаза, пару раз глубоко вдохнул и выдохнул и потом снова открыл их. — Мне плевать на Готей, на капитанов других отрядов, на мой отряд. Мне важны только моя лаборатория и моя дочь, а это совсем немного по сравнению с длинными списками ценностей других шинигами. Но вот ты… ты, соплюшка, умудрился влезть в мою жизнь и мой список. Я, наверное, уже через час пожалею о сказанном, но сейчас я хочу, чтобы ты знал: ты — моя слабость. Урью в растерянности хлопал глазами, не зная, что можно ответить на подобное. — Что молчишь? — Не ожидал, что вы такое скажете. Не ожидал, что вы такое скажете, даже если это будет правдой. — Считаешь, я лгу? Урью покачал головой. — Но знаете… у вас же скоро появится ещё одна слабость. Причём на вполне законных основаниях. — Ты о чём? Куротсучи снял юкату и аккуратно свернул её, укладывая в шкаф. Урью сглотнул. — О вашем внуке. Он фыркнул. — Ничего ты не понимаешь, юный квинси. Внуки — не дети, они не твоя частица, они частица твоих детей. Этот ребёнок не станет моей слабостью. Нему я буду защищать ценой своей жизни, его — нет. — Но мой дедушка защищал меня! — О, я не спорю. Но Урью, скажи: твой дедушка когда-нибудь находился в ситуации, когда вы оба — ты и твой отец — были обессилены и находились в смертельной опасности, в то время как у него всё ещё оставались силы, но силы, достаточные лишь чтобы спасти кого-то одного из вас, не обоих? Нет? Вот и не рассуждай о том, чего не понимаешь. Готов поспорить на что угодно, что он побежал бы спасать Исиду-сана, а не тебя, ведь это он его ребёнок, а не ты. Урью опустил взгляд. Он вдруг почувствовал себя очень несчастным, но спорить с Куротсучи не стал — нехороший червячок где-то в глубине души дал ему понять, что тот, скорее всего, прав. — Хотя, как я заметил, у людей — а у квинси в особенности — с инстинктами самосохранения беда какая-то творится. Вот взять Куросаки — куда его черти понесли спасать эту Кучики? И ты тут как тут — зачем? А, да что с вас взять, — махнул рукой Куротсучи, — молодые да глупые, кровь по мозгам бьёт, и думаете, что вы сильнее и умнее всех. Довелось бы вам на себе испытать, что такое настоящее отчаяние, когда сидишь без сил и понимаешь, что помощи на самом деле ждать неоткуда, мигом бы разучились на рожон лезть. Так что если будет стоять выбор "я или мой внук", я и пальцем о палец не ударю. Если же будет стоять выбор "я или Нему", сделаю всё, чтобы она выжила… — А если будет стоять выбор "я или вы"? Куротсучи уже заканчивал облачаться и при этом вопросе как раз надевал маску. — Если будет стоять выбор "я или ты", Урью, я, так и быть, палец о палец ударю ради твоего спасения. Но надрываться, рискуя лишиться жизни, не буду, ты не моя дочь. Но и не мой внук, чтобы я мог равнодушно смотреть на твою смерть. — Потрясающее по своей циничности заявление. — Видели глазки, что покупали, теперь ешьте, хоть повылазьте. — Маюри-сан… А почему моя лейтенантская повязка белого цвета, а не чёрного, как у остальных? Куротсучи хмыкнул. — Что, устал от обсуждения высоких материй? Я тоже. Повязка белая, потому что одежда твоя белая, чёрное пятно на ней смотрелось бы некрасиво… Урью выгнул бровь. — Маюри-сан, вы подумали о том, чтобы я выглядел красиво? — С чего ты взял, что это я? Это Нему настояла. Она сказала, что у тебя хороший художественный вкус, раз ты шьёшь такие красивые вещи, и что тебе будет некомфортно… — Урью разулыбался. — Вот что смешного я сейчас сказал? — Ничего. Спасибо. — Лукавишь ты, юный квинси. — Ага. Но вы и так в мои чувства и мысли по самый локоть влезли, так что оставьте мне хоть капельку личного пространства в моём же внутреннем мире. — Тц. Так и быть, оставлю. Нам пора, Урью. И не забывай: на людях обращайся ко мне "капитан". — Я помню. А вы не забывайте обращаться ко мне "лейтенант Исида". — А ты не лопнешь от таких почестей? — Ладно, постараюсь донести до вас свою мысль проще: назовёте меня при посторонних по имени — я при них же назову по имени вас. — Шантажировать меня вздумал? — Нет, всего лишь пытаюсь привить вам мысль о необходимости взаимной вежливости. — Вот оно как. Ну ничего, я тебя сегодня ночью так привью, что и думать о такой наглости забудешь. Урью оступился, и Куротсучи моментально оказался рядом, чтобы поддержать его под локоть. — Вы так неосторожны, лейтенант Исида… — Прошу прощения, капитан Куротсучи, — он не отпускал его, и Урью положил свою ладонь поверх его и посмотрел прямо в оказавшиеся напротив жёлтые глаза. — Надеюсь, вы не забудете своё обещание… привить меня. — О, не беспокойтесь, не забуду. Я никогда не забываю такие вещи. Урью спрятал улыбку. — Верю, верю. — Вот и правильно делаешь. В десять часов вечера Урью рухнул на кровать лицом вниз и даже не обратил особого внимания на очки, неприятно впившиеся ему в переносицу: настолько он вымотался. А ведь вроде бы ещё ничего не делал: всего лишь старался сохранить максимально невозмутимый вид перед толпой шинигами двенадцатого отряда, которые таращились на него так, как не позволяют себе таращиться даже маленькие дети в зоопарке на животных, которых они никогда прежде не видели. Хотя постойте: обычные шинигами ведь не видели его раньше, то есть они не видели квинси. "Ты редкая зверушка, Урью, поздравляю", — мысленно сказал он сам себе и всё-таки предпринял некоторые усилия в попытке снять очки, но тут же был мощно впечатан лицом в покрывало сильной рукой, от которой исходило знакомое тепло. — Ты совсем обнаглел в уличной одежде на кровать заваливаться? А ну встал быстро! Урью задумался, не устаёт ли Куротсучи орать целыми днями. Так, сегодня он орал на "олухов-шинигами", в весьма язвительной форме отозвался о физических и умственных способностях "одного мальчишки-квинси" и потом до девяти вечера орал на "идиотов, а не учёных" в лаборатории, куда притащил Урью с заявлением: "Я буду учить тебя всему, что знаю сам, так что приготовься!" Урью стало жутко, но вместе с тем он ощутил себя польщённым — такой поступок со стороны Куротсучи, несомненно, значил очень и очень много. — Урью… — от зловещего тона у него мурашки по спине побежали. — …ты хочешь взбесить меня окончательно? — Нет, — приглушённый голос Урью звучал забавно, — просто у меня совсем нет сил, чтобы подняться с кровати. — Ясно. Две минуты шуршания ткани, и Урью подняли и усадили на кровати силой. Он был готов к чему угодно: уколу, удару, очередной длинной словесной тираде из разряда "все вокруг нехорошие, один я в капитанском хаори стою красивый", но не к тому, что его начнут раздевать. Он неловко дёрнулся, попытавшись отстраниться, но стоящий перед ним на коленях Куротсучи придавил ладонью его бедро. — Сиди спокойно, раз у самого сил ни на что нет. Урью молча кивнул и слегка поёрзал, получив лёгкий шлепок по бедру. — Идём. Урью не помнил, когда ему в последний раз кто-то мыл голову. Дедушка такого не делал, а про отца и говорить нечего. Значит, только мама. А теперь Куротсучи. Урью тихо усмехнулся: забавная последовательность, ничего не скажешь. Но уверенные движения намыленных пальцев расслабляли и дарили странное чувство защищённости — настолько полное, каким оно может быть только в раннем детстве. — Чего улыбаешься, нравится? — в голосе самого Куротсучи звучала улыбка. "Кажется, он больше на меня не сердится", — подумал Урью и решил не врать: — Нравится. Очень, — не успел договорить, как тут же чуть не захлебнулся, когда Куротсучи внезапно сунул его голову под струю воды. — Ну я рад. Урью фыркнул, отплёвываясь, и подумал, что он никогда не поймёт привычку Куротсучи делать мелкие гадости исподтишка. Ну вот зачем? — Вставай лицом к стене и опирайся на руки. Урью уже успел выполнить его приказ просьбу, как вдруг осознал, в каком положении находится. Однажды он стоял точно так же, и руки нещадно скользили по плитке, пока Куротсучи его… У Урью в глазах потемнело, но ощущение жёсткой мочалки, которой с силой провели по его спине, выбросило из его головы все неподобающие мысли. Однако они оказались ребятами настойчивыми. — Повернись ко мне, — шурх-шурх-шурх. — Урью, что это такое? — Как будто сами не знаете! — огрызнулся он, попытавшись скрыть смущение. Отвернулся и тихо добавил: — Мы же оба обнажены, и вы меня трогаете… Куротсучи чертыхнулся и поднялся с колен, откладывая мочалку в сторону. — Когда я тебя привёл сюда, я собирался дать тебе средство, возбуждающее желание, если ты не согласился бы на близость добровольно, а теперь мне, видимо, стоит подумать над созданием средства, гасящего… неуместное возбуждение? — Не надо! — возмущённо вскинулся Урью. — И почему неуместное? Вы так говорите, как будто мы находимся на опасном задании, и я… — …и тебе приспичило, ага. Иди сюда, горе ты моё луковое. Да что ты так нерешительно шагаешь, как в клетку с тигром! — он поймал Урью и, развернув его, прижал спиной к себе. Рука Куротсучи скользнула по члену Урью, и он закусил губу, сдерживая стоны. Длинные пальцы уверенно обхватили ствол, а большой надавил на головку. — Не сдерживайся, — хрипло шепнул Куротсучи и поцеловал его в плечо. Урью судорожно выдохнул, только сейчас ощутил во рту солоноватый вкус и понял, что закусил губу до крови из-за напряжения, пронизывавшего всё его тело. Слишком сильно, слишком близко, слишком горячо, и слишком хорошо ему от движений руки любовника, будто бы он знает его тело как своё собственное, будто бы он наизусть знает, что возбуждает его сильнее всего… Урью кончил, когда Куротсучи, не переставая двигать рукой, заставил его слегка повернуть голову и поцеловал в губы. Он всхлипнул, а потом просто развернулся к нему лицом и обнял обеими руками за шею. Разрядка оказалась настолько яркой, что теперь Урью била крупная дрожь. — Ну-ну, успокойся, — Куротсучи поцеловал его в макушку. — Знаешь, ты начинаешь меня пугать своей чувствительностью. — П-пугать? — Урью прокашлялся и уже более ровным голосом спросил: — Мне кажется, вам радоваться надо, нет? Вы просто ко мне прикоснулись, а у меня уже такая реакция… Это мне надо пугаться, совсем голову теряю. — О, ну надо же какая откровенность. Полагаю, мне нужно ловить момент и выпытывать у тебя все твои тайны и секреты? — Куротсучи улыбнулся. — Как жаль, что у меня нет никакого желания это делать. — Нет, ну желание-то есть, — Урью слегка качнул бёдрами. — Я же чувствую… Кстати, — он поднял голову, с лукавым видом заглядывая в жёлтые глаза, — мне вам помочь… помыться? — Спасибо, обойдусь как-нибудь, — Куротсучи склонился и тихо сказал ему на ухо: — Ты лучше приведи себя в порядок и иди жди меня в постели. Урью улыбнулся и ответил в тон ему: — Маюри-сан, вы обещали привить меня сегодня ночью — вы помните об этом? — Помню. А вот ты, юный квинси, явно напрашиваешься на неприятности. — Почему же? Я всего лишь напоминаю вам о запланированном вами же деле — как ваш лейтенант, я просто обязан это сделать. — Похвальное усердие, лейтенант Исида. — Благодарю вас, капитан Куротсучи. — О, отблагодарите вы меня чуть позже. — Сгораю от нетерпения, капитан. — Смотрите не сгорите окончательно, пока я не приду, — усмехнулся Куротсучи и поцеловал Урью в лоб. * * * — Нет, вы только посмотрите — и этот мальчишка буквально полчаса назад умирал от усталости и утверждал, что у него совсем нет сил! Урью хмыкнул, но ничего не ответил, занятый развязыванием пояса лёгкой юкаты Куротсучи. Ну да, он послушно ждал его на кровати, лёжа на спине и считая трещины в потолке, но, когда Куротсучи подошёл к самому краю постели, наклонился и сказал очередную свою колкость, Урью просто взял его за грудки и дёрнул вниз, швыряя на кровать и подминая под себя. Теперь Куротсучи продолжал язвить лёжа под ним. — Никогда больше не буду верить твоим трогательным синим глазкам, соплюшка. Ты не дракон, ты — кицунэ, вот ты кто! — Заткнись. Надоело, — и, прежде чем Куротсучи начал возмущаться из-за такого непочтительного к нему обращения, Урью поцеловал его, ложась на него и придавливая к постели всем своим весом. Куротсучи не сопротивлялся и не пытался вырваться, только мстительно сжал ягодицы Урью, из-за чего тот слегка поморщился: больно вообще-то. — Совсем от рук отбился… — выдохнул Куротсучи в перерывах между поцелуями. Урью слегка царапнул его за ухом. — Эй, осторожнее там с ногтями своими… — Вы тоже осторожнее, Маюри-сан… со словами. — Да ты… м-м-м… Совсем обнаглел мои методы использовать?! — Что посеешь, то и пожнёшь — вы сами всегда целовали меня, когда вам хотелось, чтобы я замолчал, — Урью поднялся, прихватив с прикроватной тумбочки баночку со смазкой. Под ястребиным взором бесстрастных глаз смазывать себя было, мягко говоря, не очень комфортно, но Урью чувствовал, что больше он не выдержит. Они оба не выдержат. Самому опускаться на возбуждённый член любовника оказалось тяжелее, чем просто позволить ему войти в себя: одно дело, когда кто-то другой доставляет тебе неприятные ощущения, и совсем другое — самому добровольно обрекать себя на них. Урью уже испугался, что у него не получится, когда Куротсучи сжал его бёдра и силой опустил его на себя. Урью негромко вскрикнул, и тот успокаивающе погладил его по пояснице. — Всё хорошо? Урью кивнул. И куда его боевой настрой пропал? — Тогда двигайся. Если хочешь именно сам. Он снова кивнул и прикрыл глаза, сосредотачиваясь на ощущениях. Необычно, а оттого — интересно. Качнул бёдрами, примеряясь. Куротсучи не отпускал его, но теперь просто придерживал, а не давил силой. Это… воодушевляло. Урью оперся руками о грудь любовника и начал двигаться. * * * — Долго ты там будешь краснеть как юная женщина после первой брачной ночи? — Н-нет, — Урью спустил босые ноги на пол, стараясь не смотреть на Куротсучи. Тот фыркнул, но больше ничего не сказал. Текущих дел в этот день было не так много, а таскаться хвостиком за Куротсучи Урью не хотелось — он наверняка начал бы острить по поводу его внезапной стеснительности. Поэтому Урью попросил у Нему копии некоторых научных трудов Куротсучи — тех, которые он мог бы понять хотя бы примерно. Нему без лишних вопросов выдала ему то, что нужно. Обложившись со всех сторон словарями и энциклопедиями, Урью просидел в личной библиотеке Куротсучи до поздней ночи. Просидел бы, наверное, и до утра, если бы не описание одного эксперимента, который для Урью остался полнейшей загадкой с начала и до конца. И ведь вроде бы всё понятно: термины, исходное положение, логика проведения — а нет, не складывалась мозаика в единое целое. Словно бы перед ним лежал текст на английском, в котором ему было понятно по отдельности каждое слово, но значение самого текста по-прежнему скрывалось в тумане. Урью долго бился, пытаясь разобраться сам, но потом понял, что объяснить смысл своих чокнутых исследований ему может только их такой же чокнутый автор. Желание побыстрее разобраться в неизведанном затмило в Урью воспоминания о прошлой ночи и сегодняшнем утре, но, как только он распахнул дверь в комнату Куротсучи и увидел его сидящим за письменным столом в простой тёмно-синей юкате, они немедленно вернулись и безжалостно окрасили его щёки алым. Куротсучи поднял взгляд. — Явился. И где тебя только весь день носило? — В библиотеке, — коротко ответил Урью и закрыл за собой дверь. — Изучал кое-какие ваши работы. Куротсучи выгнул бровь. — И как, успешно? Урью кивнул. — Но есть один эксперимент, который я никак понять не могу… — Ясно, — Куротсучи отложил ручку и пересел со стула на кровать. — Какой? Урью нерешительно подошёл к нему и протянул бумаги. — Вот этот. — Садись, — сказал Куротсучи и, приобняв его за талию, заставил сесть к себе на колени. Урью вспыхнул до корней волос, и Куротсучи рассмеялся. — Надо же, как мило стесняешься. А вчера такой прыткий был… — Перестаньте, Маюри-сан, — глухо отозвался Урью. — Пожалуйста. — Хочешь, чтобы я уважал твою стыдливость? А ты уверен, что это возможно — уважать то, чего нет? — Это неправда! — Урью сильно дёрнулся, и они вместе с не удержавшим равновесие Куротсучи упали на кровать. Брошюра с описанием злополучного эксперимента смачно шлёпнулась на пол. Куротсучи скосил глаза в её сторону, а потом сердито посмотрел на Урью. — Ещё раз посмеешь уронить мою работу — я тебя убью. Без шуток, Урью. — Да вы же сами меня разозлили! Назвали бесстыжим, а теперь я ещё и виноват?! Куротсучи сощурился. — Да ты и правда бесстыжий. И слезь с меня, мне тяжело. — Странно, а ночью вы не жаловались, — брякнул Урью и тут же зажал себе рот, испуганно глядя на лежащего под ним любовника. Судорожно вскочил на ноги, подобрал исследование и уже почти умчался вон из комнаты, когда Куротсучи перехватил его за руку, теперь уже намеренно заваливая на кровать. Несчастные бумажки снова полетели на пол. — Маюри-сан, ваша работа опять упала. — А это я сам её уронил. Моя работа, хочу и роняю. — Маюри-сан, мне тяжело. — Странно, а ночами ты не жалуешься. Урью слабо улыбнулся. — Сами вы бесстыжий, Маюри-сан, а ещё на меня наговариваете… — Ничуть. Я образец целомудрия: никогда не хамлю старшим. — …только младшим, да? Куротсучи задумчиво провёл пальцем по его щеке. — Надо тебе язык укоротить. — Не надо, — Урью взял его за палец. — Целоваться неудобно будет, — добавил он и начал посасывать кончик пальца любовника. Тот сощурился и некоторое время понаблюдал за представлением, а потом поднялся и тряхнул перед носом Урью полусмявшимися бумажками. — Так какой у тебя там вопрос был? * * * Куротсучи, как ни странно, объяснил всё спокойно и даже похвалил способности Урью. Он уже думал выглянуть в окошко проверить, не пошёл ли на улице снег (в конце мая, да-да), но Куротсучи утащил его дальше на постель и расстёгнул короткий плащ и куртку квинси. Урью подумал было, что сейчас начнётся интим, но ошибся: Куротсучи просто сел, привалившись спиной к грядушке кровати, а самого Урью усадил у себя между ног, прижав его спиной к своей груди. Урью невольно вспомнил, как он когда-то похоже усадил обездвиженного отца. Только Куротсучи сейчас ещё и ладонь свою ему на обнажённую грудь положил — прямо туда, где сердце. — Что вы делаете, Маюри-сан? Он пожал плечами. — Привычка такая. Только раньше я себе так делал — была у меня с детства привычка сидеть вот так, положив себе ладонь на грудь. Сам не замечал, как так делал, а мать с бабкой всё спрашивали, не болит ли у меня сердце. Ничего у меня не болело, просто почему-то… Теперь тебе так делать буду, мне понравилось. Урью усмехнулся, но это и правда стало чем-то вроде ежевечернего ритуала: они садились так, и Урью читал работы Куротсучи, время от времени спрашивая пояснений. А тот просто молча сидел, держа правую ладонь на груди Урью. Когда же Куротсучи надоедало, он вёл ладонь ниже, окончательно расстёгивая куртку квинси или развязывая пояс юкаты, и Урью сразу же убирал рукописи на тумбочку — не хотелось помять их или ненароком запачкать в чём-то… неподобающем. Урью повернул к нему голову. — Маюри-сан, а зачем вам вообще это понадобилось? Куротсучи приоткрыл один глаз. — Что — "это"? — Афродезиак. Возбуждающее средство. Зачем вам вообще понадобилось его создавать? Куротсучи закрыл глаз. — Урахара-сан создал такое, и я не хотел от него отставать. — А зачем Урахаре-сан… — Полагаю, не для научных целей. — О да, это же у вас всё и всегда для науки. — Уверен, что у него для науки всё гораздо больше, чем у меня. У него для науки даже то, про что он сам не подозревает, что оно для науки. Надо будет приглядеть за Куросаки. Впрочем… — он улыбнулся, не открывая глаз. — …я уже приглядываю. — Ты что, на него бактерии свои посадил?! — Урью чуть не задохнулся от возмущения. Куротсучи даже не пошевелился. — Ага, — снова приоткрыл один глаз и хитро улыбнулся. — Хочешь, расскажу кое-что? Урью спешно зажал уши, не забыв приобрести оттенок свежерасцветшей чайной розы. — И знать не хочу! — Как ты догадался, что я хочу сказать тебе о нём… нечто интимное? — А смысл тебе был бы так юлить, если бы ты хотел мне сказать, что он любит шоколад? — А он любит шоколад? Урью подскочил на месте и ткнул в сторону любовника указательным пальцем. — Эй, ты ведь должен был это знать, раз посадил на него бактерий! Куросаки очень любит шоколад, он каждый день его е… — Урью резко ударил сжатой в кулак левой рукой по ладони правой. — А, так нет на нём никаких бактерий, ты блефовал. Куротсучи расхохотался, прижимая Урью к себе, — да тот и не особо сопротивлялся. — Какой же ты всё-таки наивный иногда, ребёнок. И всегда-то думаешь обо мне хуже, чем я есть… Не сажал я на него бактерий, но так уж получилось, что я знаю о его романе с Шихоуин Йоруичи. — С ЙОРУИЧИ-САН?! — А что тебя так удивляет? Она красивая женщина. И проныра каких поискать… — …прямо как вы, да? — Ну да, таких, как я, тоже ещё поискать. — Это был не комплимент. — Я в курсе. Но с твоей стороны это было признание, что я особенный. — А с вашей — что особенная она? — Да чёрт с ней, с этой гром-бабой. Если хочешь послушать о том, какая она особенная, пойди поговори с капитаном Кучики. У тебя хорошо получается других бесить, так что если выбесишь его до нужной кондиции, много нового о Йоруичи-сан узнаешь. О себе, правда, тоже, — Куротсучи поднял голову и задумчиво уставился в потолок. — А ещё о своих матери, отце и прочей родне до седьмого колена. И о Куросаки, обо мне, о лейтенанте Абараи, капитане Зараки, деде капитана Кучики. И обо всей их родне до седьмого колена. Урью прыснул. — Что смеёшься? Кстати, а ты знал, что твой дорогой и обожаемый Куросаки — наполовину квинси? — ЧТО?! — Ай, не истери. Ну подумаешь, была его мамаша квинси, которой в юности чуть не полакомился Пустой… Вышла она замуж, сама того не зная, за бывшего шинигами… И родился у неё первенец-сыночек Ичиго, а потом близняшки-девочки. — Куросаки — квинси? Не могу поверить… — Да-да, именно Куросаки. Отчая фамилия Куросаки Ишшина — Шиба. Не смотри на меня как на судьбу, Урью, это не я вас всех свёл в одном месте. Урью потряс головой, в которой только что озвученное ни черта не хотело укладываться. А тут Куротсучи ещё и добил: — А свёл вас всех Урахара-сан. Куросаки Масаки была сиротой, её родители рано погибли. А воспитывалась она в другой семье квинси… догадаешься, в какой? Урью поднял голову. — Неужели?.. Куротсучи кивнул. — Твой отец и мать Куросаки росли вместе. Масаки-сан, кстати, хотели выдать замуж за твоего отца. Но она встретила Шибу-сана плюс там ещё была загвоздка с Пустым, из-за чего они с Шибой-саном оказались связаны, что называется, по гроб жизни. — Но откуда вы… — Я же оставил на Исиде-сане следящих бактерий. А он недавно перечитывал дневник, который имел обыкновение вести в юности. А всё, что видит он, вижу я — в том и суть следящих бактерий. — С ума сойти можно, — пробормотал Урью. — И не говори — даже представить не могу, каково тебе сейчас, — иронично отозвался Куротсучи. — Я не про то, — он помотал головой. — Я про то, как вы умудряетесь жить повседневной жизнью и в то же время воспринимать сигналы от следящих бактерий, — Урью заглянул ему в лицо. — Это должно быть очень тяжело. — Ничего, я привык, — Куротсучи запнулся и вытаращил глаза. — О ками, юный квинси, ты хоть понимаешь, что только что проигнорировал важную информацию о своих друге и отце, поспешив выразить восхищение моими способностями? — Ну давайте, язвите теперь по этому поводу, — хмыкнул Урью, кладя голову ему на грудь, и, предварительно сдвинув в сторону ткань юкаты с его плеча, начал пальцами вычерчивать на нём непонятные узоры. — И не подумаю. Но ты меня немного пугаешь. Урью улыбнулся. — Вот так уж прям и пугаю? — Ну-у… Нет. Скорее "настораживаешь". — Маюри-сан, а вколите мне этот афродезиак. … — А вот теперь пугаешь. — Я сразу хотел про это сказать, но тут вас понесло раскрывать мне все тайны прошлого… — То есть тебе плевать, что твой отец вырос под одной крышей с матерью Куросаки, что он чуть не женился на ней, что Куросаки — наполовину квинси, но тебе позарез надо, чтобы я вколол тебе вещество, которое вообще-то было предназначено для того, чтобы вызвать желание у того, кто его испытывать не может? Ко мне ты желание испытываешь более чем стойкое, так что мне остаётся лишь предположить, что ты решил сблизиться с кем-то другим, с кем твоё тело сближаться отчаянно не желает… — Маюри-сан, вы ужасный болтун. — А ты опять мне хамишь. — Я не хамлю, я говорю правду. И заметьте: я вас даже не перебил, какой же из меня хам? — Если бы я тебя не забрал из мира живых, тебе бы точно надо было стать адвокатом. — Иноуэ-сан так мне однажды и сказала. — О, так значит у неё помимо груди и божественных способностей ещё и мозги есть? Интересно. — Эй, не говорите так об Иноуэ-сан! Куротсучи вяло отмахнулся. — Так зачем тебе афродезиак? — И не собираюсь я ни с кем… сближаться, кроме вас! — выкрикнул Урью. И вздохнул. — Просто любопытно прочувствовать на себе его действие. — От любопытства кошки дохнут. — Я не кошка. — Да, я помню, ты — кицунэ. — Я — дракон! — Ах, вы посмотрите только на него, дракон он, — Куротсучи снисходительно потрепал Урью по волосам. — Ящерка ты моя сердитая… — Да ну вас! Не хотите — как хотите. Урью поднялся было, но его тут же притянули обратно. — Ладно-ладно. Будет тебе удовлетворение твоего любопытства. Вот только… ты хоть представляешь, КАК ты себя чувствовать будешь, если твою обычную легковозбудимость сделать ещё легче? — Уж переживу как-нибудь. — Вот и проверим: неделю тебя даже касаться не буду. — Что?! Куротсучи ухмыльнулся. — Скучать будешь? Проверка такая — если выдержишь неделю без близости со мной, значит наверняка выдержишь и лишнее возбуждение от афродезиака. — Ну… ладно. — И что, даже спорить со мной не будешь? — А что, поможет? — Нет. — Ну, и какой тогда смысл? — Но ты же всегда со мной споришь. — Ага, и почти всегда это заканчивается определённым образом… но вы же сказали, что теперь неделю не станете, так что не вижу смысла спорить. Пойду попрошу Нему-сан выделить мне спальню. — Ещё чего — спать ты по-прежнему со мной будешь. Урью выгнул бровь. — Но вы же сказали, что даже касаться меня не будете. — Это фигурально выражаясь. Веселей будет, если я буду тебя только касаться и только не в интимных местах, — жёлтые глаза хитро сощурились, и Урью осенило: — Да вы просто поиздеваться надо мной хотите! — Что значит — "поиздеваться"? Думаешь, мне легко будет? — Да уж всяко легче, чем мне! — Намекаешь, что моё желание слабее? — Намекаю, что вы гораздо старше меня и наверняка научились сдерживать свои… порывы. Нему-сан говорила, что до меня у вас давно ни с кем не было близости. А чувствовали вы себя всегда более чем. А мне всего шестнадцать, это моя первая близкая связь, я ещё не… — Ну, вот и поучишься сдерживать свои… порывы. А выдержишь неделю — получишь свой долгожданный эксперимент с моим афродезиаком. Всё по-честному: чтобы что-то получить, надо постараться. — Ладно-ладно, я понял. Маюри-сан, поцелуйте меня. — Чего это ты? — Ну, я же теперь неделю этого не получу. Поцелуйте меня сейчас. Сами. — Вот же ж проблемный мальчишка, — прошептал Куротсучи, прежде чем коснуться его губ. Урью помнил свой первый поцелуй в деталях, как помнил и второй. И был уверен, что этот поцелуй тоже останется в его памяти навечно. Куротсучи слегка коснулся его губ, лаская их своими, но не вторгаясь внутрь; положил ему руки на плечи, огладил их, спускаясь вниз по лопаткам. Урью издал тихий стон, но нарушить заданных любовником правил игры не решился: в этом поцелуе их языки так и не коснулись друг друга. И несмотря на это, Урью почти кончил, ощущая под собой возбуждение Куротсучи. — Маюри-сан… а вы точно уверены, что нам следует начать мою проверку уже сегодня? Может быть… — он слегка двинул бёдрами, и Куротсучи перехватил их. — Никаких "может быть": раньше начнём — раньше закончим. Иди… возьми себя в руки. Урью рассмеялся каламбуру и наклонился, чмокнув Куротсучи в щёку. — Я быстро. — Я знаю, — уголок рта Куротсучи дёрнулся. — Я почувствовал, что ты уже на грани — потому и остановился. — Садист вы. — О, ты только это заметил? — Нет. Но садизм ваш всё изощрённей и изощрённей с каждым разом. — О, благодарю за такую высокую оценку моих скромных способностей. — Это был не комплимент. — Я знаю. * * * Получив разрядку в душе, Урью более-менее успокоился, и ночь для него прошла без особых неудобств — в конце концов, Куротсучи не стал лишать его своего тепла, он по-прежнему спал в его объятиях, а это было ценно само по себе, без особых… приключений, традиционно предшествовавших сему ритуалу. Днём тоже было не до того: с утра Урью наблюдал за тренировками шинигами двенадцатого отряда, потом тренировался сам, а после обеда помогал Куротсучи в лаборатории. Повседневный прикид с маской, строгий тон, куча жутко выглядящих препаратов и предупреждение о том, что половина из них ядовитые, неприличным мыслям как-то не способствовали. А вот вечером тело потребовало своего. Возможно, этого бы не случилось, не настои Куротсучи на продолжении ритуала "сиди в моих объятиях и пытайся сосредоточиться на моих же закорючках, пока моя ладонь лежит на твоей голой груди — ну, помнишь, мы же ещё потом кувыркались обычно после этого? А теперь нет, ха-ха-ха!" Урью открещивался всеми возможными способами, но Куротсучи только нагло ухмыльнялся и противным голосом тянул: — А ведь это только пееервый день, лейтенант Исида. А что же вы на седьмооой делать будете? Пришлось сдаться. И к великому удивлению Урью всё прошло довольно неплохо; то есть у него, конечно, встал, но мозг не отключился, и он вполне спокойно разобрал с Куротсучи очередную брошюрку. Что оказалось не таким удивительным, что Куротсучи, обнимая его в течение пары часов, ни на миг не отреагировал на Урью соответствующим образом. Что ж, он и не сомневался, что самоконтроль у его любовника непробиваемый: захочет — и неделю хотеть его не будет. Второй день дался ему труднее, но Урью утешал себя тем, что на этот раз у него просто было меньше работы. Потому он, с утра помогавший Куротсучи в лаборатории и теоретически свободный весь оставшийся день, укрылся в библиотеке и, как и в самый первый раз, попытался разобраться в его старых записях по максимуму самостоятельно, а непонятные места решил отложить в сторону — до лучших времён. Когда Урью решительно отказался от ритуала "сиди в моих объятиях…" — и далее по тексту — Куротсучи долго язвил на тему "юного поколения, не желающего обучаться у зрелых умов, великих светил науки", но настаивать не стал. Урью глубоко вздохнул, постаравшись не слишком выдать этим своё облегчение, в чём он, судя по пляшущим в янтарных глазах искоркам, окончательно и безнадёжно провалился. Ночью было ненамного сложнее, чем предыдущей — благо и вчера, и сегодня Урью постарался перед сном снять с себя всё напряжение в душе. Вот только чтобы не стонать вслух, постоянно приходилось закусывать губу, и Куротсучи понимающе усмехался, видя, как Урью потом смазывает ранки лечебной мазью. Но лучше это, чем если бы он дважды в день слушал откровенные стоны и крики из душевой, пока там находился Урью. Третий день был выходным, который Куротсучи ему милостиво разрешил провести "как хочешь". Урью недолго думая рванул в мир живых к Куросаки — он же так с ним и не виделся с тех пор, как Куротсучи забрал его к себе. А ведь он ему что-то наговорил в ту же ночь, что и Рюукену, и надо бы выяснить, что именно… — Йо, Куросаки. — Йо, — кивнул он и посторонился, пропуская Урью в дом. — А где Куросаки-сан и твои сёстры? Он пожал плечами. — День же: отец на работе, Юзу на занятиях в кулинарном кружке, а Карин… — он замолчал, и Урью кивнул. — Я понял. Куросаки Карин где-то сражается с Пустыми. Новая временная шинигами города Каракура. А он сам — новый лейтенант двенадцатого отряда. Как же всё-таки всё изменилось… — Как Кучики-сан и Иноуэ-сан? Как Чад? — Нормально. Рукия говорит, что ей тут безумно нравится и она хочет остаться тут жить — по крайней мере, она твёрдо намерена закончить человеческую старшую школу. А Бьякуя в ней души не чает, все пылинки с неё сдувает, так что позволил ей остаться здесь. Иноуэ все спрашивают, что она будет делать после школы, а она продолжает твердить, что "нормальные старшеклассницы ходят в школу только ради того, чтобы съесть о-бенто", — Куросаки очень похоже передразнил Иноуэ, и Урью невольно рассмеялся. — По-моему, она сама ещё не решила и просто пудрит всем мозги, а на самом деле этот вопрос для неё очень важен… — А для тебя, Куросаки? Его и без того не очень весёлая улыбка увяла ещё больше. — А что я? Я никогда не думал, что мне всю жизнь надо будет родной город спасать — согласись, было бы глупо так думать. — Не знаю, как сейчас, но раньше тебе было свойственно не думать вообще. — Ну вот не надо, — ба, да он обиделся! — Я всегда думал о том, как сделать так, чтобы пострадало как можно меньше народу… — …желательно — чтобы пострадал только ты один, да? — Чего ты добиваешься? — Куросаки сложил руки на груди. — Хочешь, чтобы я тебе врезал или разрыдался у тебя на плече, сквозь слёзы признаваясь, что на самом деле мне ужасно не хватает прошлой жизни и Айзена в главных врагах? Урью покачал головой. Куросаки нахмурился. — Что? Ты как-то по-другому на меня смотришь. Будто я — это не я. — Это ты, — заверил его Урью. — Просто… Скажи, Куросаки, что ты знаешь о своей матери? Я не имею в виду её имя, возраст, внешность или то, как она умерла — я имею в виду: знаешь ли ты, кем она была? Вижу, что не знаешь… — Ты о чём? — Куросаки расцепил руки и подошёл ближе, глядя Урью прямо в глаза. Карие в синие. Недоумевающий шоколад в обеспокоенное раннесумеречное небо. — Поговори с Урахарой-саном. Спроси о ней. Кем она была, с кем росла. Как познакомилась с твоим отцом. Куросаки схватил его за плечи. — Откуда Урахара-сан знал мою мать? Ты ведь что-то узнал, Исида? Что-то узнал о ней? Что-то плохое?! — Нет, — он грустно улыбнулся. — Просто кое-что… удивительное. И ты, Куросаки, как её сын, удивительный более, чем кто-либо. Как её сын и как сын своего отца. Урью приложил ко лбу Куросаки свой крестик квинси и прошептал несколько слов на одном полузабытом языке — языке, на котором существовали только несколько молитв и благословений; языке, который использовали только квинси и только в особенных ситуациях. Таких, как, например, благословение собратьев, ищущих истину. Не понимая смысла происходящего, Куросаки только растерянно хлопал глазами, а, когда Урью обнял его, ответил на объятие не сразу. — Я не хочу, чтобы ты врезал мне или разрыдался, Куросаки Ичиго. Я хочу, чтобы ты наконец начал думать. Думать о том, как не пострадать самому. Думать о себе, — Урью отпустил его и взял его лицо в руки. — Мне пора. Береги себя, Куросаки. Он усмехнулся и прикоснулся к его руке. — А ты присматривай за Готей-тринадцать — а то мало ли что они там опять натворят… Урью усмехнулся в ответ. — Обязательно, — отошёл и обернулся уже на пороге. — И передавай привет Кучики-сан, Иноуэ-сан и Чаду — в следующий раз хочу встретиться со всеми вами, но только не в школе, чтобы нас посторонние уши не слышали и вопросов ненужных не задавали. — Хорошо, я им передам… Исида! Он обернулся у калитки. Куросаки стоял на пороге, и ветер трепал его отросшие рыжие волосы. Он улыбался — такой же яркий, солнечный, как и раньше. А может, даже ещё ярче, ещё солнечней. "Спа-си-бо", — одними губами. "Не-за-что", — в тон ему, точно так же. С Куросаки Ичиго никогда ничего не бывает просто. Как и с Куротсучи Маюри.