Подопытный

Успокоив свою душу насчёт состояния души Куросаки и убедившись, что тот его не ненавидит, Урью провёл остаток третьего дня и последовавшую за ним ночь на чистой эйфории. К утру, правда, она закончилась, и процедура "промывания мозгов" в душе заняла больше времени, чем в предыдущие два, вместе взятые. "У меня мозоли на ладонях будут, — невесело хмыкнул Урью, выключая воду. — А ведь ещё целых четыре дня". По степени загруженности рабочий день можно было охарактеризовать как "средний", и всё же Урью порой очень отвлекало неуместное возбуждение. Тело, привыкшее к почти ежедневным интимным ласкам со стороны Куротсучи, больше "суррогату" не поддавалось и хотело большего. Урью мысленно клял всех богов мира, включая одного отдельного взятого шинигами — того самого, кто затеял весь этот эксперимент, который организм Урью уже был готов признать самым бесчеловечным из всех экспериментов, что когда-либо знала история. Ночью Урью долго не мог заснуть, с каждой минутой всё сильнее сгорая от стыда: Куротсучи обнимал его как всегда крепко и просто не мог не замечать, как остро реагирует на его близость тело Урью. А самому-то хоть бы хны! Но то, что он никак не проехался по явной слабости своего юного любовника, навевало определённые подозрения — неужели он вовсе не такой железобетонный, каким хочет казаться? Возможность выяснить это была единственным утешающим фактором для Урью, который приходил в чистейший ужас от мысли, что ему так терпеть ещё целых три дня, с каждым из которых ему, несомненно, будет становиться всё хуже и хуже. К счастью, на пятый день задания, которые Куротсучи дал Урью, с самим Куротсучи связаны никак не были, так что он и рад был убежать работать куда подальше от своего соблазна. А той ночью он впервые за всё время воздержания явственно ощутил, что Куротсучи возбуждён не меньше его самого. Еле удержался, чтобы не отодвинуться от него, и только дичайшим усилием воли заставил себя лежать спокойно. На шестой день внутренний голос Урью заявил, что Куротсучи и в маске выглядит вполне привлекательно. А эта его привычка посасывать кончик ручки… Урью ткнулся лбом в стену, чтобы выкинуть у себя из головы фантазию о сексе в лаборатории. Куротсучи поднял голову от бумаг. — С тобой всё в порядке? — Да. — Точно? — Нет. Куротсучи только хмыкнул и больше ничего не сказал, опять уткнувшись в свою писанину. Через шестнадцать секунд (Урью считал!) он снова начал посасывать кончик ручки. Урью зажмурился и начал представлять себе всех глубоководных животных, каких только смог вспомнить. Не помогло, но желание побиться головой о стену всё же пропало. Вечером Урью почти струсил и почти попросил Куротсучи позволить ему сегодня ночевать в другой комнате, и только гордость квинси не позволила ему опуститься до такого унижения. Вот на этой чистой гордости он и провёл всю ночь. Без сна. Последний, седьмой день ознаменовал себя только небольшим количеством бумажной работы с утра и полной свободой далее по списку. Урью прикидывал, не сбежать ли ему снова в мир живых, как вдруг Куротсучи заявил: — Никуда не уходи: я хочу, чтобы ты принял со мной ванну. Урью поблагодарил судьбу за своё плохое зрение — наверняка только очки и не дали его глазам из орбит выпасть, когда он это "предложение" услышал. — Нет. — Что значит "нет"? — Это значит, что я отказываюсь. — Не имеешь права: я твой начальник. — Совместное принятие ванны к работе никак не относится. — И что? Урью поднял на него усталый взгляд. — Смерти моей хотите? Куротсучи покровительственно похлопал его по плечу. — Не бойся, от прилива крови к определённым органам ещё никто не умирал. — Значит, я буду первым. Жёлтые глаза скосились в его сторону. — Пять минут тебе на сборы и чтобы через шесть был в ванной. И масло лавандовое не забудь — массаж мне с ним сделаешь, оно так расслабляет… — Я вас убью. Куротсучи криво улыбнулся. — О, это вряд ли. Это — вряд ли… * * * Урью пришёл в купальню в юкате и снимать её категорически отказывался. Куротсучи усмехнулся и развязал пояс своего халата, небрежным движением скидывая его с плеч. Урью оценил его силу воли: ни малейших признаков возбуждения, зато напряжение в глазах на все двести двадцать. — Я принёс масло. — Молодец, — Куротсучи опустился в воду. — Приступай. Урью мысленно порадовался, что Куротсучи к нему спиной сидит, а значит, лица его не видит. Тела его он тоже не чувствует, так что Урью остаётся только следить за тем, как бы не издать ненароком каких-нибудь звуков, выдающих его желание. А не застонать, скользя намасленными ладонями по распаренным плечам Куротсучи… Чёрт, надо было лёд взять, и лучше сразу целое ведёрко — чтобы можно было голову в него сунуть при необходимости. Причём не свою, а Куротсучи. — Чего ждёшь, особых уточнений? — Нет, жду, когда ваша совесть проснётся. — Ты столько не проживёшь. — Знаю. Но я могу… попробовать, — он с усилием надавил на плечи Куротсучи, заставив того глубже погрузиться в воду. Он закашлялся и выскользнул из-под рук Урью, поворачиваясь к нему лицом. — Чего ты добиваешься, ребёнок? — Пытаюсь разбудить вашу совесть. — Думаешь, она проснётся, если ты меня утопишь? — Нет, думаю, если рассержу вас, проснётся то, что нас уравновесит. По губам Куротсучи скользнула понимающая улыбка. — Не-а — я сегодня само терпение. Продолжай, — он снова развернулся в воде спиной к Урью и поднял голову, добавив: — Но учти: ещё выкинешь такую штучку — и я накажу тебя, продлив срок нашего воздержания. Урью фыркнул, вновь кладя ему ладони на плечи. — Хотите сказать, что себя вы этим не накажете? Куротсучи прикрыл глаза и кивнул. — Накажу. Но тебя — сильнее, так что неудобства оправданны. Урью еле сдержался, чтобы не заставить его снова наглотаться горькой от лавандового масла воды. Вот же ж… зараза! Даже не скрывает, что готов сам себе неприятности доставить, лишь бы при этом и Урью нагадить, да посильней. И ведь нагадит… Паршиво было это признавать, но врать другим — нехорошо, а себе — просто опасно, поэтому Урью не стал больше предпринимать попыток саботажа. Зато внезапно понял, что неосознанно может совершить какую-нибудь… глупость, потому что Куротсучи был так близко, купальня так сильно заполнена паром, и совсем лёгкая юката вдруг стала ощущаться как тёплое пальто для северной зимы. …Очнулся он, лёжа на футоне на полу. Не сразу понял, что полностью обнажён, а когда понял, то тут же вскрикнул и увидел над собой слегка обеспокоенное лицо Куротсучи. — Ты как? Урью старался не думать, что то, что он так старался скрыть, теперь видно во всей красе. — Нормально. Вроде бы. А что случилось? — Ты в воду упал. Сознание потерял и упал, — он поджал губы. — Зря я всё-таки тебя сегодня в купальню потащил… Урью устало прикрыл глаза и невесело усмехнулся. — Да? А мне казалось, вы именно этого и добивались — хотели то ли убить меня, то ли свести с ума. А может, и то, и другое сразу… — Не болтай ерунды! — Куротсучи шлёпнул ему на лоб пропитанную ледяной водой тряпку, и Урью вздрогнул от неожиданности. — Я не для того с тобой нянчусь, чтобы ты в один прекрасный день утонул в моей же купальне! Превозмогая слабость в мышцах, Урью на ощупь нашёл руку Куротсучи и сжал её в своей. — А для чего вы со мной нянчитесь, а, Маюри-сан? — А ты точно больше ничего не хочешь спросить? — Куротсучи поднял голову и задумчиво уставился в противоположную стену. — Что вы там увидели? — Ты не поверишь — часы! — Часы? — Ага. Ровно через двадцать минут кончится неделя. — Маюри-сан? — М? — Может, приняв во внимание моё нынешнее состояние, вы простите мне эти двадцать минут? Куротсучи перевёл взгляд на него. — Ты о чём? — Об этом, — голова раскалывалась, но Урью заставил себя сесть и притянул к себе Куротсучи, целуя его в губы. Он не пытался вырваться, но и на поцелуй не отвечал — просто позволил Урью делать со своим ртом всё, что хотелось. А вот за плечи Куротсучи его придержал. "Беспокоится", — Урью улыбнулся этой мысли и шепнул любовнику на ухо: — Я выиграл. Вколите мне афродезиак. В ответ Куротсучи склонился к его уху и точно так же прошептал: — Ты упал в обморок в купальне, но вот кое-что у тебя не упало, даже когда ты без сознания лежал. Если я вколю тебе афродезиак при таком уровне естественного возбуждения, то ты просто взорвёшься. Тебя надо сначала отлюбить хорошенько. — Так в чём проблема? Куротсучи отстранился и фальшиво мило улыбнулся. — В том, что я не хочу внезапно обнаружить, что стал некрофилом. И вколол ему что-то в плечо. Тело Урью сразу же стало обмякать, и последним, что он помнил, было ощущение, как его заботливо берут на руки — осторожно и бережно, словно маленького ребёнка… * * * — Вы меня что, заставили потерять сознание? — А как иначе я мог бы заставить тебя отдохнуть? — Вы могли бы обнять меня… — Ага, чтобы ты сразу стал меня домогаться. Урью задохнулся от возмущения. — Я не… — Ну да, да, конечно, ты вовсе ни о чём таком не думал. Урью отвернулся, чтобы скрыть горящие от смущения щёки. — Сколько я проспал? — Строго говоря, ты не спал, но три часа. — Темнеет… Скоро ночь, — пробормотал он, глядя в окно. — Даже не думай. — Почему? Я хорошо себя чувствую, правда. — Вот и чувствуй дальше, а я сегодня буду спать в другой комнате. — НЕТ! Уже стоявший на пороге Куротсучи развернулся, чтобы что-то возразить, но тут же оказался пойман в цепкие лапки Урью. — Ещё чего! Останьтесь со мной и отмените уже наконец эту чёртову "неделю"! Куротсучи приложил ему пальцы к шее, шёпотом считая пульс; осмотрел глаза, оттянув поочерёдно верхние и нижние веки; коснулся кончиков его пальцев, пробормотав: — Тёплые… Голова не кружится? Не тошнит? — Нет. Видите? — Урью для убедительности помотал головой из стороны в сторону. — Со мной всё хорошо. Куротсучи закатил глаза и поднял руки в шутливом жесте. — Ладно, сдаюсь: ты победил. И убедил, что тебя можно отлюбить без риска стать некрофилом. Иди ко мне. — Иду. Урью улыбнулся и обнял его за шею. Застонал, прогибаясь в пояснице, когда почувствовал руки Куротсучи у себя на талии. — А теперь слушай сюда, соплюшка, — велел он, резко сжимая ягодицы Урью; тот ахнул и неуверенно кивнул. — Ты сегодня лежишь спокойно и выпенриться передо мной даже не пытаешься. Если станет хотя бы капельку плохо — говори сразу, помни о моём нежелании внезапно стать некрофилом. — Лежу спокойно? — Именно. Ты хоть представляешь, насколько серьёзной физической нагрузкой является то, чего мы с тобой целую неделю уже не делали? — Куротсучи посмотрел Урью в глаза, и взгляд его был непривычно серьёзен. — Так что постарайся не совершать лишних телодвижений. И учти: начнёшь самодеятельность — я всё прекращу, вколю тебе снотворное, а сам уйду спать к Нему. Урью криво улыбнулся. — Я понял, что вы серьёзны, Маюри-сан. Я буду вас слушаться. Куротсучи хмыкнул, развязывая на себе халат. — Не бойся, это только на сегодня. Убедимся, что ты и правда в порядке, и не слушайся меня дальше сколько угодно… Урью вдруг осенило. — Да вам же это нравится! — Да, мне определённо нравится, — хрипло шепнул Куротсучи, когда их обнажённые тела наконец соприкоснулись. — Я не о том! — он нетерпеливо тряхнул головой. — Вам нравится, что я с вами пререкаюсь. — Урью… — Куротсучи взглянул ему в глаза и тяжело вздохнул. — Замолчи. — А обычно вы меня по-другому заты… м-м-м… Эта ночь очень напомнила Урью его первый раз — тогда Куротсучи был точно так же с ним нежен, хоть и по совершенно другой причине. "Всё течёт, всё изменяется", — подумал он, стараясь контролировать собственные движения, что постепенно становилось занятием всё более и более трудным, пока он наконец не расслабился с блаженной улыбкой на лице. — Маюри-сан… я ещё хочу… — Нет, — он поцеловал влажный лоб Урью и снова положил ему пальцы на шею, считая частоту пульса. Удовлетворённо кивнул и добавил: — Завтра. Завтра всё будет. А теперь давай спать. Урью был категорически не согласен с таким решением, но ведь Куротсучи именно сегодня именно попросил его себя слушаться. Попросил, а не заставил. Словно бы добавил ещё один маленький кирпичик в хрупкую башенку под названием "доверие". И Урью очень не хотелось рушить эту маленькую башенку, которую строили специально для него. * * * На следующее утро Урью чувствовал себя прекрасно — так прекрасно ему не было уже целую неделю. Зато Куротсучи пребывал в непривычно сварливом настроении и прямо с утра пораньше, едва убедившись в нормальном самочувствии Урью, выдал ему целый список поручений. Но какие у него глаза были, когда запыхавшийся Урью прибежал к нему в лабораторию в два часа дня и доложил, что всё выполнено… — Врёшь? — Зачем мне? — удивился Урью. — Смотри, я ведь проверю. — Проверяйте, — беззаботно пожал плечами он и огляделся по сторонам. — Ещё что-нибудь сделать надо? — Мне помоги: раньше закончу — раньше навтыкаю тебе за недоделки — у тебя больше времени на доделки останется… Урью рассмеялся. — А, если убедитесь, что я всё-превсё выполнил — вколете мне афродезиак сегодня ночью? — Нет, — Куротсучи встряхнул пробирку и посмотрел сквозь неё на свет. — Подай мне ту папку. Не эту, синюю. Угу. — Так почему нет? — Потому что тебе нужно полностью прийти в норму после моей проверки. Подожду ещё несколько дней и дарую тебе твой приз, хотя право слово, так и не могу понять, зачем тебе… — Я же сказал уже — просто интересно! — Просто, Урью, ничего не бывает, — Куротсучи заглянул в папку, снова посмотрел на пробирку и нахмурился. — Всё всегда сложно… Чёрт! Если честно — до лампочки мне твои мотивы, у меня тут практика с теорией не сходится! Живо беги к Нему и требуй у неё мои записи об эксперименте номер семь тысяч пятьдесят два "а", был проведён мною в феврале текущего года. Урью, я же сказал "быстро", почему ты ещё здесь?! — Уж простите, что я решил дослушать вас до конца, а не убежал на середине фразы, не узнав сведений об эксперименте! — Опять начинаешь? Вон, я сказал! — Надо будет не забыть подарить вам книгу с правилами этикета, — бросил напоследок Урью и захлопнул за собой дверь. — Тц! Ну что за несносный мальчишка. * * * — Маюри-сан, уже целая неделя прошла. Опять. — А ты в курсе, юный квинси, что словосочетание "несколько дней" может означать любое число дней, начиная с двух и заканчивая бесконечностью? — А вы в курсе, что капитану отряда шинигами совсем не к лицу нарушать данные им обещания? — Урью сидел на краю разобранной постели и довольно болтал ногами. "Как ребёнок", — пронеслось в голове у Маюри, и он тихо усмехнулся: ребёнок и есть. — Чёрт с тобой, вколю прямо сейчас, только перестань уже мне по ушам ездить. — Перестану, — Урью слегка наклоняет голову, опускает взгляд и, еле заметно улыбнувшись, многозначительно добавляет: — По ушам. — А ты всё наглеешь и наглеешь. Прямо-таки не по дням, а по часам. — Наверное, это потому что ярчайший пример наглости всё время находится у меня перед глазами. — Да, конечно. В зеркале. Урью слегка нахмурился, но, когда Маюри поцеловал его, ответил он охотно. — Сейчас вернусь. — Буду ждать. — Я быстро. — Я знаю, — Урью взял его за руку, слегка сжал его ладонь в своей и отпустил. Простой жест, но Маюри понимал, что его юный квинси в него вкладывает — в шестнадцать лет любое прикосновение значит много, бесконечно много. …И никто из шестнадцатилетних ещё этого не понимает. * * * Дверь скрипнула, и Урью обернулся. И тут же поднялся на ноги и приспустил юкату с левого плеча. Куротсучи хмыкнул, подходя ближе и сжимая в руке небольшой шприц, примерно на треть заполненный ярко-малиновой жидкостью. — Интересный у него цвет, — усмехнулся Урью. Куротсучи пожал плечами. — Уж какой получился. Он подошёл ближе и только и успел занести руку, как Урью одновременно правой рукой рванул ткань халата с его плеча, а левой перехватил запястье Куротсучи, вынуждая его поднести шприц к собственному телу. Резкое движение — и игла вонзилась в обнажённое плечо. Урью знал, что вообще-то так уколы не делают, но кто не рискует — тот не пьёт шампанского, а уж слишком соблазнительный напиток он себе присмотрел… — Айй! Урью, какого дьявола?! Он коварно улыбнулся, отшвыривая в сторону пустой шприц. — А я с самого начала это и планировал: я не на себе хотел действие афродезиака проверить, я хотел увидеть, как он подействует на вас, — Урью склонил голову набок. — А вы ведь даже не заподозрили мой обман, что подтверждает мою гипотезу: вы сняли с меня своих следящих бактерий, Маюри-сан, и уже довольно давно. — С чего ты взял? — Куротсучи прижал ладонь к месту укола; его дыхание постепенно становилось более частым и шумным, и Урью внутренне ликовал. — Когда я попросил вас вколоть мне это вещество, вы удивились, но поверили мне. Когда потом мне бывало плохо, вы всегда расспрашивали меня о моём самочувствии и проверяли меня с помощью врачебных приёмов — если бы во мне были бактерии, вы бы и так знали, как я себя чувствовал, не так ли?.. А ещё раньше вы всё время подчёркивали, что вы всё обо мне знаете, знаете каждое моё ощущение и эмоцию. Когда вы перестали это делать, Маюри-сан, — когда ввели мне то вещество, чтобы я не смог вас предать, и назвали меня своей слабостью? — Урью подошёл к нему вплотную и заглянул в глаза. — Я ведь прав? Куротсучи не видел смысла врать: — Прав. Но не будешь так любезен поделиться со мной своими сомнительными причинами: зачем ты это со мной сделал? — Вы ведь не поверите, если я отвечу: "Просто так"? — Не поверю. И ты это прекрасно знаешь, незачем было даже спрашивать. — Тогда скажу правду: хотел увидеть вас… Бесконтрольным. — Каким? Урью мотнул головой. — Не знаю, как это объяснить. Но вы всегда такой… Даже когда мы в постели, даже когда уже всё, и звёзды перед глазами разлетаются, вы всё равно остаётесь очень… собранным. Словно не можете отпустить себя полностью. А я хочу знать, как вы выглядите, когда полностью себя отпускаете… Куротсучи сощурил глаза. — А ты не боишься, ребёнок? Не боишься, что тебе может не понравиться то, что ты увидишь? Урью покачал головой и нежно улыбнулся. — Но вам же понравилось, когда я себя отпустил, правда? И вы разочаровались из-за того, что я не мог побыть в таком состоянии подольше. — Это другое, ребёнок. — Хватит уже звать меня ребёнком, Маюри-сан — я уже дважды обвёл вас вокруг пальца. — Да ну? — Куротсучи уклонился от поцелуя. — А когда же ты в первый раз успел? Длинные пальцы нарочито медленными движениями развязывали пояс его халата. — Когда я остался в живых после первой нашей с вами встречи, — шёпот Урью и шорох упавшей на пол ткани. — Вы с такой чёткостью сейчас всё ощущаете… Это тоже эффект афродезиака? Золотистые глаза вдруг широко раскрылись. — Откуда ты… — Ш-ш-ш, — Урью закрыл ему рот ладонью. — Все вопросы — утром, а сегодня у нас только наслаждение… Куротсучи кивнул и отвёл руку Урью в сторону, дёргая его на себя. Он рассмеялся пьяным смехом, словно это ему, а не Куротсучи, вкололи афродезиак, и подставил ему подножку, подхватывая на лету осевшее тело. Завалил его на кровать и расцеловал везде, куда только смог дотянуться. Когда Урью развёл в стороны ноги Куротсучи, тот дёрнулся было, вопросительно глядя на него, но потом только махнул рукой: мол, делай, что хочешь. И Урью сделал. Давно мечтал сделать это медленно и с удовольствием. Медленно, правда, не получилось, но вот удовольствия было выше крыши. А ещё Урью жутко покраснел, понаблюдав за поведением Куротсучи — не мог не спросить себя мысленно: неужели он сам в подобной ситуации ведёт себя точно так же бесстыже? Неужели кричит так же громко и так же отчаянно комкает в руках сбившиеся простыни? Урью невольно прикрыл глаза из-за внезапного прилива стыдливости. Открыл он их, когда услышал сердитое: — Чёрт! — успевший сесть в постели Куротсучи растерянно взъерошил волосы. — Если бы не этот треклятый укол, один хрен я позволил бы тебе такое со мной сделать! Хотя теперь уже неважно. Что глазками хлопаешь? Иди-иди сюда, — он издевательски поманил Урью пальчиком. — Доза, конечно, была не такая лошадиная, как та, которую я приготовил для нашей первой ночи, но всё ж порядочная, так что ты сам на себя беду накликал… — Да какая ж это беда, — рассмеялся Урью, доверчиво подползая ближе и на ходу стаскивая с себя юкату. Куротсучи наблюдал за ним взглядом кошки, охотящейся на беспечную пташку. — И всё же знай: ты сам нарвался. — Я и не отрицаю. — И правильно: ты же не та рыжая девчонка, всё равно не получится… Урью улыбнулся и закрыл глаза, позволяя себе провалиться в духоту этой ночи. * * * Проснулся он от того, что ему в лицо прилетело что-то хлёсткое. Как выяснилось позже — приказ о срочной парной командировке в мир живых. В партнёрах значился лейтенат Абараи Ренджи. — Что это? — Ты прошлой ночью так упился своим могуществом, что теперь ослеп? Ох, ну надо же, какая жалость! — Вы злитесь на меня, Маюри-сан? Понимаю… — Да ни черта ты не понимаешь, нахальный мальчишка! — Урью вздрогнул, когда Куротсучи в своём полном боевом наряде вдруг резко наклонился к нему, опираясь руками о стол. — Ты думаешь, я сержусь на тебя из-за того, что ты обманул меня, что вколол мне афродезиак, что, воспользовавшись моим состоянием, взял меня? Да ни черта!!! Это всё раздражает, но это простительно, это не страшно. А я не просто сержусь, ребёнок — я в бешенстве! Догадываешься, почему? Ты посмел влезть в мои личные записи и использовать моих личных следящих бактерий на мне же! Урью не решался взглянуть ему в глаза: вот теперь-то он как раз боялся того, что может в них увидеть. И одновременно и больно было, и обидно, и злился он на себя — чувствовал ведь в глубине души, что перегибает палку, но всё же пошёл до конца. Неожиданно вспомнил, как дедушка говорил ему в детстве, что упрямство — это не всегда хорошо, и невольно опустил голову ещё ниже. — Приводи себя в порядок и катись отсюда. И чтобы не смел попадаться мне на глаза! В этой бумажке указано, что командировка длится месяц, но коль тебе хватило мозгов понять, как с моими бактериями управляться, хватит и на то, чтобы понять, что этот срок я могу увеличить на сколько захочу. А теперь пошёл вон из моего кабинета! Урью поклонился и нетвёрдой походкой вышел за дверь. Отделаться от ощущения, что он своим покорным молчанием только что окончательно спилил сук, на котором сидел, было невозможно, и он решил попытаться не думать о том, чего еу всё равно не дано было исправить. Надо найти Рен… лейтенанта Абараи и уточнить у него детали задания — если бы это просто был акт возмездия со стороны Куротсучи, он бы вряд ли сумел привлечь к делу совершенно постороннего человека, да ещё и чужого лейтенанта в придачу… * * * Как ни странно, Рюукен не выказал удивления, когда увидел на пороге своего дома Урью и Ренджи. Видимо, Куротсучи сказал ему что-то, потому что он даже и не спросил ничего, просто отошёл в сторону, впуская неожиданных гостей внутрь. Ренджи сбивчиво поздоровался и поблагодарил его за гостеприимство, а Урью молчал. Он видел, что Ренджи начинает нервничать из-за тяжёлой атмосферы, но не знал, что тут можно было сказать. Когда Рюукену позвонили, и он, извинившись, вышел в другую комнату, Ренджи осторожно тронул Урью за плечо. — Исида, что случилось? Капитан Куротсучи рассердился на тебя? — Это мягко сказано. — Понятно, — он тактично умолк. "На самом деле я просто поступил с ним так, как он поступает со всеми вокруг, и он мне этого не простил. Всё очень логично, и я даже его понимаю. Вот только башенку жалко, она теперь разрушилась…" Семья Куросаки уезжала в Америку на месяц, и Каракура временно оставалась без присмотра. Урью не понимал, зачем нужно было отправлять для присмотра за маленьким городком двух лейтенантов, но ещё больше он не понимал, почему Куротсучи отправил их обоих жить к Рюукену и почему тот так просто на это согласился. Может, потому, что Куротсучи как-никак отец его возлюбленной? При мысли о Нему-сан Урью стало ещё хуже: он много общался с ней, часто помогал ей в саду, гулял с ней и иногда помогал перешивать её одежду. Наверное, она будет по нему скучать — как и он по ней. А ещё скоро братик должен начать пинаться… — Ты жалок, — услышал он холодный голос отца. — Ты с таким пафосом умчался к убийце своего деда, ты унизил меня, а теперь сидишь тут как побитая собака и уже полчаса смотришь в одну точку. — Да-да, я тоже очень люблю тебя, папа. — Не смей, — лёгкая пощёчина, почти ласка. Урью хватает ладонь Рюукена, не даёт ему отвести руку от своего лица. Отец лишь тихо вздыхает. — Что ты натворил? Только прошу, без интимных подробностей. Урью слабо улыбается. — Да нет никаких интимных подробностей: я просто поступил с ним так, как он обычно поступает с другими. Я научился управляться с его следящими бактериями и посадил их на него на сутки, замаскировав их присутствие от него же самого. Тихий смешок, и рука отца ерошит его волосы. — Ты жалок, Урью, но я тобой горжусь. И всё же ты дурак. Урью кивнул и закрыл глаза, наслаждаясь теплом, которое отец ему так искренне не дарил с того самого памятного дня разоблачения. — Но зачем ты это сделал? — Он всё время смеётся надо мной и называет ребёнком… Словно не принимает меня всерьёз. Вот я и хотел показать ему, что он меня недооценивает. — Да, я вижу, как ты показал. И доказал ему, что ты не ребёнок — намеренно сделал то, что ему заведомо не понравится, — Рюукен убрал руки и отошёл в сторону, выщёлкивая из пачки сигарету. — Ты просто дурак, Урью. — Может быть. Но я не жалею о том, что сделал. Руюкен выпустил кольцо дыма. — Тогда ты либо ещё больший дурак, чем я подумал, либо… — он замолчал, вновь затягиваясь. На следующий день пришла Нему. Она пришла именно что "днём", когда Рюукен был на работе, а Ренджи куда-то сбежал под благовидным предлогом "пойду разведаю обстановку". Урью не на шутку удивился, когда Нему прямо с порога крепко обняла его. — Как вы, Урью-сама? — Я-то нормально, — он опасливо скосил глаза на её макушку. — А вот с вами-то что случилось? Она отпустила его и покачала головой. — Ничего, я пришла навестить вас и Рюукена-сама. Я почти каждый день здесь бываю, просто вам не говорила… — она покраснела, и Урью невольно улыбнулся: до чего же милая у Куротсучи дочь! Явно в маму пошла. — Как вы себя чувствуете, Нему-сан? — Хорошо, благодарю. Папа говорит, что для той, кто никогда не знала материнского лона, я очень хорошо справляюсь. Урью усмехнулся. — Узнаю своеобразный юмор Маюри-сана. Нему потеребила в руках поясо кимоно и подняла голову; в глазах её блеснула решительность, и Урью поспешил остановить её жестом. — Прошу, не говорите ничего и не спрашивайте. Мы с вашим отцом сами разберёмся. Но можете мне поверить: на меня он рассердился не зря. Нему кивнула и вдруг широко улыбнулась. — Когда мне было четырнадцать, я решила подшутить над папой. Разыграла несчастную первую влюблённость. Он сначала долго делал вид, что не обращает внимания, а потом накричал на меня. Тон был жёстким, но я поняла, что он хотел сказать, — Нему сложила руки на коленях и с расстановкой произнесла: — "Что бы ни произошло, знай: я люблю тебя. И чем бы не закончились твои отношения, я всегда тебя пойму и приму". А потом он узнал, что это был розыгрыш, и я на самом деле не была ни в кого влюблена… — И что он сделал?.. Нему лукаво взглянула на него из-под чёлки. — Он забрал меня из Академии — не знаю уж, что он преподавателям сказал — и отправил в мир живых в ослабленном гигае: если я не хотела упасть в обморок и пролежать так до окончания срока наказания, я не должна была часто выходить на улицу, не должна была бегать, общаться с другими людьми… Я два месяца в том доме просидела, было страшно, я за всё это время папу ни разу не видела, хотя каждое утро находила на крыльце свежие продукты. Помню, я много художественных книг перечитала за те два месяца — времени было предостаточно, а занятий больше никаких. А потом папа пришёл, и я плакала и просила прощения. Он больше совсем не сердился, он улыбался, а потом обнял меня и сказал, что очень по мне скучал. Я тоже по нему скучала, — она быстрым движением смахнула с ресниц выступившие от умиления слёзы. — Я очень удивилась, когда узнала, что вы с Рюукеном-сама уже несколько лет в разных домах живёте — я просто не могу такого представить у нас с папой… — Ничего, вот теперь-то мы как раз вместе. На целый месяц, — кисло добавил Урью, и Нему рассмеялась. — Вам весело, Нему-сан, а как по мне, так Маюри-сан отлично продумал моё наказание. — А может, это не совсем наказание? — Ну да, конечно — высылать сюда Ренджи-сана только ради того, чтобы наказать меня, было бы слишком, — Урью откинулся на спинку дивана и заложил руки за голову. — Вообще не пойму, зачем нас сюда отправили — неужели постоянный шинигами Каракуры без Куросаки не справится? — Были получены данные о возможности появления здесь в ближайшее время аномалий, связанных с Уэко Мундо, — Нему вела себя непривычно раскованно, словно этот дом и правда стал для неё родным — возможно, даже более родным, чем отчий. Урью и сам не заметил, когда она встала и пошла на кухню готовить ужин, а он невольно пошёл за ней по пятам. Словно это её дом, и она хозяйка, а он всего лишь гость. Хотя он здесь и правда всего лишь гость. — Аномалий? Настолько серьёзных, что здесь нужны два лейтенанта? — Мы не знаем, — пожала плечами Нему. — Но Ренджи-сама сам сюда попросился, а Бьякуя-сама отпустил его без колебаний… Двойной смысл фразы дошёл до Урью не сразу, а только когда он вспомнил, что дом Куросаки и дом его отца находятся довольно близко друг от друга и что Кучики Рукия в поездку по Америке со своей приёмной семьёй не поехала. Значит, она сейчас в доме Куросаки. Одна. А Кучики Бьякуя, кажется, переживает о жизни сестры в человеческом мире гораздо сильнее, нежели показывает на публике. "Собралась кучка идиотов с чисто эгоистическими побуждениями", — фыркнул Урью и стал помогать Нему с ужином — какая разница, всё равно пребывание здесь настоящей командировкой только для Ренджи считается, да и то весьма относительно… Появлению Нему вернувшийся из больницы Рюукен тоже не удивился. Равно как и отсутствию Ренджи дома в девять часов вечера. Урью подозревал, что он уже сегодня и не вернётся, и оказался прав. Ужин прошёл тепло, по-семейному. Нему хорошо умела разрядить атмосферу — видимо, сказывались долгие годы постоянного нахождения рядом с Куротсучи. Она осталась на ночь, и Урью странно себя ощущал: Ренджи вместе с Рукиёй в доме Куросаки, Рюукен вместе с Нему у себя дома… А он и Куротсучи не то что в разных домах — в разных мирах находятся. Урью долго не мог заснуть: ему остро не хватало тепла Куротсучи, которое за эти неполные два месяца словно бы стало его личным наркотиком. Два месяца… Урью вдруг захотелось зажмуриться — всё так быстро произошло, что, казалось, стоит лишь об этом подумать, как произошедшее с такой скоростью промчится перед глазами, что у него непременно закружится голова. Невольно вспомнилась неделя проверки, и Урью сам себе покачал головой. Нет, сейчас лучше: он отстранён от Куротсучи совершенно, пусть он и будет смертельно скучать, но это наверняка всё же легче будет перенести, чем пытку близостью столь желанного тела, которого ты не имеешь права коснуться так, как пожелаешь. Морфей прилетел лишь под утро, но тут же был отправлен восвояси весьма грубым образом — сдёрнутым одеялом. — Урью, что с тобой? — голос Рюукена звучал сердито, но Урью подозревал, что так он скрывал беспокойство — совсем как кое-кто много-много лет назад, когда отослал дочь на два месяца прочь из дома в чужой мир. — Со мной всё нормально, и я спать хочу, а что? Рюукен странно посмотрел на него и слегка тряхнул одеяло, которое держал в руке. — Урью, ты лежал, накрывшись одеялом с головой. — И что? — Урью, сейчас середина июня. — Отдай уже мне одеяло, — он потянулся было за ним, но отец отвёл руку в сторону. — Урью, оно зимнее. Он вздохнул и мрачно взглянул на отца. — Уж извини за интимную подробность, но у Маюри-сана привычка такая — спать, накрывшись одеялом с головой. И поскольку спим мы вместе, это теперь и моя привычка тоже. Рюукен поморщился. И протянул ему одеяло. Урью сцапал его как голодный кот колбасу и тут же завернулся в него с ног до головы, разве что не мурлыкая от блаженства. Ощутил прикосновение к макушке и не задумываясь высунул голову. Отец стоял, наклонившись к нему. — Мне пора в больницу. Нему пока остаётся здесь, если хочешь, спустись позавтракать с ней. Хотя судя по выражению лица, ты сейчас скорее за лишнюю пару часов сна душу продашь… — Чего мелочиться — тогда уж за неделю. — Действительно, — Рюукен слегка взъерошил ему волосы и быстрым шагом покинул комнату. Словно испугался внезапной нежности со своей стороны и поспешил сбежать с места преступления. Урью ещё пару секунд смотрел ему вслед, а потом безвольной тушкой плюхнулся обратно на кровать. И сразу вспомнил, как Куротсучи ругал его, когда он так делал. И горько усмехнулся. "А душу я, папа, кажется, уже давно продал…" * * * Нему приходила к ним домой каждый день, иногда оставалась на ночь (но не так часто, как Урью мог бы подумать раньше). Она готовила, смеялась, удивляла Урью своими навыками человеческой жизни — умела управляться с бытовой техникой, показала, что может пользоваться видеомагнитофоном. — Жалко, такого раньше не было, а то я могла бы провести те два месяца веселее, — смеялась она. — Вряд ли бы Маюри-сан оставил вам что-то такое, даже если бы оно тогда существовало, — резонно возразил Урью. — Вы правы, Урью-сама — забрал же он у меня научные книги, значит, и правда хотел наказать. Он мысленно сделал себе пометку никогда не рассказывать об этом Иноуэ — она же придёт в ужас, если узнает, что для кого-то может быть наказанием невозможность читать учебники и монографии. И на всякий случай лучше не говорить ей, что книги по истории моды, которые она так любит читать, тоже в некотором смысле можно назвать научными. — Меня все спрашивают, спрашивают, а я только тебе скажу, Исида-кун, — она широко расставила ноги и решительно упёрла руки в бока. — Я хочу стать крутейшим дизайнером и жить в Милане! И не вздумай меня отговаривать, я уже твёрдо всё решила! — Рад за тебя, — Урью похлопал её по плечу, и они вместе засмеялись. Иноуэ ничего не спросила про его жизнь. Он сильно подозревал, что она всё знает — от Куросаки ли, от Рукии ли, не суть — но знает. А учитывая её чуткость, она наверняка и сейчас понимает, что он переживает не лучшие времена. Раньше бы она дёргалась и волновалась, пыталась бы помочь всеми силами, но сейчас она просто молчала. Наверное, Иноуэ немного повзрослела и поняла, что в некоторых своих проблемах люди могут разобраться только сами и не всегда им может помочь протянутая рука друга — пусть она и протянута со всей возможной искренностью. Урью был благодарен ей за её тактичность. И за тортики со странными вкусами, которыми она угощала его у себя дома, он тоже был ей благодарен. Тортики, кстати, и правда были вполне ничего, хоть вкус у них и был несколько… своеобразный. Рукию он видел только раз и то издалека: её вниманием безраздельно владел Ренджи, который пропадал с ней целыми днями напролёт и за две недели ночевал дома у Рюукена лишь два раза. Урью в принципе было всё равно, но будь Ренджи дома, можно было бы с ним поговорить, просто чтобы скрасить тот промежуток времени, который отделяет вечернее бодрствование от ночного сна. А так — сидеть у Иноуэ дома допоздна было неприлично, отец рано уходил в комнату с Нему, а даже если и без неё, Урью всё равно не стал бы заходить к нему просто чтобы поболтать перед сном. Поэтому ночами он думал. И все мысли в итоге сводились к одному, а в большинстве случаев прямо с этого и начинались. Куротсучи Маюри. Две недели ночей Урью смотрел в потолок и думал, вспоминал, анализировал. Куротсучи изначально был для него врагом — не потому, что они с Куросаки вторглись в Общество Душ, чтобы спасти Рукию, а Куротсучи как капитан Готей-13 встал у них на пути; не потому даже, что он чуть не сделал Иноуэ своей подопытной, нет… Исида Соукен, дедушка Урью — вот была причина. Куротсучи убил его дважды, не позволив прийти ему на помощь один раз и собственноручно замучив его во второй. Урью не питал по этому поводу никаких иллюзий — когда он копался в личных записях Куротсучи, пытаясь выяснить, как он управляется со следящими бактериями, он случайно нашёл и его записи о квинси. Он прочитал их все, а Куротсучи был очень скрупулёзен касательно ведения научных дневников. Чтение заняло у Урью не один вечер, но тот ужаснейший для его деда день он смог восстановить во всех деталях. Первым порывом было пойти прибить Куротсучи и потом убиться самому — за то, что позволяет рукам, замучившим и убившим его деда, ласкать его и сам отвечает на их ласки. Потом ему невольно вспомнились слова Куротсучи о призраках прошлого, что могут сгубить его, Урью, настоящее. А может, и не в призраках было дело — просто Урью тогда впервые честно и открыто признался себе в том, что уйти от Куротсучи он не может. То есть может, конечно, чисто технически, но не станет. Когда Урью с ним, его гложет вина, но он чувствует себя до одурения правильно. Словно он нашёл своё место в жизни, то самое, единственное, именно ему предназначенное. Этот пугающий всех нормальных людей особняк, который стал ему домом; эта пугающая всех нормальных людей огромная лаборатория, в которой Урью потихоньку осваивался; этот пугающий всех нормальных людей человек, который стал ему любовником и покровителем… И кем-то большим, да — Урью это знал. И, когда он понял это окончательно, он две ночи после этого не думал вовсе — он молился на своём исконном языке квинси. Он молился духам предков, просил прощения у своего деда. Он не знал, какой может быть ответ на его молитвы и может ли он быть вообще, но ему стало намного легче. Будто бы расправились невидимые крылья души. Будто бы дедушка и правда простил его, и будто бы боги простили его, и сам он простил себя. И благословил — только вот пока неизвестно, на что. А через две недели в дом Рюукена пришёл Куротсучи.