Подопытный

Обычно Урью старался заполнить свои полные ничегонеделания дни бессмысленной болтовнёй с Иноуэ или общением с Нему, но в тот день первая была занята какими-то своими делами, а вторая как ушла утром в больницу Рюукена, чтобы отнести ему свежеприготовленный ею о-бенто, так с тех пор и не вернулась. И Пустых как назло не наблюдалось — хотя их за все две недели и так штуки три от силы попалось, причём самых простых. И всё же, пожалуй, стоило бы заподозрить что-то неладное, а то Урью в результате пришлось столкнуться с этим "неладным" в собственной комнате и совершенно неожиданно. — Маюри-сан?! — Нет, я плод твоего больного воображения. На самом деле меня не существует, а Нему — дочь Главнокомандующего. Куротсучи выглядел уставшим. Урью скользнул по нему взглядом и отметил отсутствие красителя на коже — Куротсучи был в капитанском хаори и своей излюбленной маске, но вот кожу он не обелил, а это значит, что он либо он небрежно отнёсся к своему образу — что для такого клоуна, как он, по определению невозможно — либо он сюда явился для вполне определённой цели… Урью тряхнул головой, велев ей не забегать вперёд. И себе тоже. — Зачем вы пришли? Что-то случилось? — О ками, Урью, ты и правда хочешь спросить меня об этом? А сам ничего сказать не хочешь? — Куротсучи снял маску и выжидающе уставился на него. Урью молчал. Через пять минут тишина стала напрягать. Причём Куротсучи она явно напрягала сильнее: — Ты позволил себе наглость влезть в мои личные записи, которые на то и "личные", что влезать в них кому-то кроме меня нельзя, и умудрился разобраться в них; потом твоя окончательно поехавшая от вседозволенности крыша дала добро на кражу моих личных — ты точно понимаешь, что это слово значит, а Урью? — следящих бактерий, и тебе хватило удачи, чтобы посадить их на меня и обмануть мои органы чувств, чтобы я их не заметил, и потом… Губы Урью тронула лёгкая улыбка. — Звучит так, будто вы мною восхищаетесь. — О, поверь, я не преминул бы тобой восхититься. Если бы ты это сделал, чёрт побери, не со мной! — Если вы ждёте, что я упаду вам в ноги, покаюсь и буду просить прощения, то зря: я не извинюсь. Потому что я не жалею о своём поступке и не считаю, что сделал что-то ужасное — всего лишь поставил вас на место ваших жертв, при этом вы никакого ущерба не получили. — Значит, ущерба не получил? — Куротсучи зловеще надвинулся на него, но Урью даже не дрогнул. — Ты прошёлся по моей гордости грязными сапогами и смеешь говорить об отсутствии ущерба?! — Прошу, не кричите, Маюри-сан, — Урью совершенно спокойно посмотрел ему в глаза и криво улыбнулся. — Что, когда мой дед говорил о гордости квинси, для вас это был пустой звук, а как на вашу гордость осмелились чуть наступить, так сразу конец света? — Щенок! — в рейтинге полученных Урью пощёчин эта по шкале силы явно заняла бы самое высокое место. — Возможно, — он потёр ударенную щёку и усмехнулся. — Но вы теперь меня уважаете. Потому что знаете, что я не ребёнок и что я могу дать вам отпор. Не только как воин — но и как человек. — Я всегда это знал — иначе бы не сделал всё возможное, чтобы заполучить тебя в свою власть. — Да, я в курсе, что вы любите "укрощать строптивых". Куротсучи невесело рассмеялся. — Я уж думал, после всего сделанного ты меня ничем уже не удивишь, а ты всё же ухитрился… Ещё и личный мой дневник прочитал, гадёныш ты подколодный? Урью качнул головой. — Только последнюю запись. Которая оказалась обо мне и в которой вы назвали меня "строптивой зверушкой, которую так приятно укрощать". — А ты и есть строптивая зверушка, ящерка ты моя подколодная, которую я на груди пригрел. — Ой ли? — Урью наклонился к нему. — Так говорите, Маюри-сан, будто я тут чахнул в забытьи, а вы меня спасли от ужаса великого. — А разве нет? Ты серьёзно собирался доучиться в этой вашей человеческой школе, поступить в человеческий институт и прожить тупую бессмысленную человеческую жизнь? Это Куросаки, а не ты, все силы свои потерял, а у тебя реяцу аж в клубки сворачивается и амбиции из всех дыр выплёскиваются — спокойная человеческая жизнь не для тебя. Никогда не была для тебя, Урью, — Куротсучи провёл пальцами по его щеке. — Ты умный, сильный и наглый. И строптивый. И я тебя уважаю, Урью, — всегда уважал, с нашей первой встречи. Ну, то есть сначала ты меня бесил жутко, но потом я подостыл и смог здраво рассуждать, и… — …и решили меня выкрасть, да? — Урью лукаво улыбнулся. Куротсучи неопределённо повёл плечами. — Примерно так. — Маюри-сан… вы ведь понимаете, что полностью вы меня никогда не укротите? Он кивнул. — И мне это в тебе нравится. Тебя приятно укрощать — но если тебя можно было бы в один ужасный день укротить окончательно, то приятное тогда бы закончилось. — …но вы понимаете, что отчасти вы меня приручили — и уже довольно давно? — Разумеется — иначе ты бы был совершенно невыносим в общении. — Маюри-сан, а вы… — Ты много болтаешь, соплюшка, — он кивком головы указал вправо, на большие настенные часы. — А до возвращения твоего отца осталось не так много времени. — Откуда вы… — Просто заткнись и раздевайся. Урью слегка наклонил голову, пряча улыбку. — Как скажете. Голодные поцелуи, рваные прикосновения. Хотелось охватить лаской всё тело сразу, за один миг компенсировать две недели тотальной разлуки. Урью казалось, что не очень-то он и скучает — ох, каким же он был идиотом. Скучает, скучает, да ещё как! И Куротсучи явно скучает не меньше — целует, не отрываясь, путается пальцами в отросших волосах Урью, прижимается к нему всё сильнее и сильнее… — Ты не расслаблен. В чём дело? У Урью щёки пунцовые, и он кладёт на них ладони, одновременно прикрывая ими глаза. Куротсучи усмехается. — Только не говори, что не хочешь — у тебя же стоит так, что ты вот-вот сознание потеряешь из-за резко отлившей от головы крови. Урью сердито лягнул его. — Да ну вас! Вот поэтому и не могу расслабиться. — Из-за того, что кровь от головы отлила… в пользу других органов? — Да нет же! — Урью постоянно вертел головой, чтобы не смотреть в глаза Куротсучи. — Сейчас день, и это дом отца, и… — Понятно. День и дом отца — наш бравый и наглый дракон просто стесняется? — он усмехнулся. — Знаешь, ты и правда оборотень — только не кицунэ, а такой оборотень, который то ящерка стеснительная краснеющая, то дракон наглый и хитрый. — Маюри-сан, прекратите. — Не прекращу, — он указал подбородком вниз. — Не пока мы оба этого хотим. Становись-ка ты на четвереньки, Урью… — ЧТО-О?! Да он с ума сошёл! Так же ещё… ещё… Куротсучи не стал с ним церемониться: просто заломил руки и перевернул на живот; чуть не выворачивая Урью суставы, он всё же вынудил его согнуть ноги в коленях, отклячивая задницу. — Опирайся на локти. И — просто на всякий случай — я тебя в эту позу не для того поставил, чтобы тебя унизить, а для того, чтобы нам легче было довершить начатое. В этой позе легче всего войти и… — Урью с ужасом услышал в его голосе улыбку. — …войти можно глубже. То, что глубже, — это Урью понял сразу. Он охнул, вцепляясь руками в подушку. И вдруг представил, как это всё должно выглядеть со стороны. Покраснел пуще прежнего и зарылся в подушку лицом. Прежде Куротсучи его никогда… "раком" не ставил — кажется, так эта поза называется. Никогда ещё Урью не чувствовал себя так беззащитно: это дом отца, белый день на дворе, а его тут, прямо в комнате, в которой он жил ещё совсем невинным ребёнком, и в такой постыдной позе… Куротсучи наклонился к нему, почти ложась на него всем телом, и прошептал с явной издёвкой в голосе: — Не о том думаешь, ящерка, — Урью вскрикнул от неожиданности, когда жёсткая рука сжала его член, а толчки стали более размашистыми. Через несколько минут он протяжно застонал, и звук этот, невыносимо откровенный и громкий, утонул в подушке, которую дрожащие пальцы сжали до боли в суставах. Думать ни о чём не хотелось — сил хватило только на то, чтобы вяло ополоснуться, а теперь Урью чувствовал только какое-то странное опустошение: словно бы он слишком сильно хотел близости с Куротсучи, а теперь его желание взорвалось как тысяча воздушных шариков — и всё перегорело. Кажется, Куротсучи чувствовал нечто похожее, раз не попытался завалить его в постель ещё раз: просто сел вместе с Урью так, как они всегда раньше по вечерам сидели, и положил ему руку на грудь. Урью, улыбнувшись, накрыл её своей. Так они и сидели, полностью умиротворённые (Урью, кажется, даже задремать успел), пока их не выдернул из этого состояния резкий стук в дверь. — Урью, ты дома? И, прежде чем Урью успел хоть что-то ответить: — Урью дома, и даже не один. И не советую вам распахивать сейчас дверь, дабы не получить психологическую травму. — Куротсучи… сан? Урью, вы что там делаете?! — Фигурки шахматные из дерева вырезаем. Потому и говорю вам… — Да заткнись ты! — Урью оттолкнул его, спешно спрыгнул с кровати, чуть не осев на пол бесформенной кучей — всё же за две недели без ласк его тело несколько отвыкло от такого рода утех — и сам распахнул дверь. — Ничего мы… не вырезаем! Рюукен скользнул по нему взглядом сверху вниз и снова поднял глаза. И выгнул бровь. — Завяжи пояс юкаты, Урью. А лучше оденься нормально и волосы хотя бы пригладь, а то ж ведь на лице написано, что вы только что… — он сделал паузу, и Урью невольно съёжился под буравящим его взглядом синих глаз. — …фигурки шахматные вырезали. — И не говорите, Исида-сан, совсем ваш сын маскироваться не умеет, — Урью обернулся на голос Куротсучи, который послышался подозрительно близко, и, вздрогнув, отшатнулся: стоявший прямо у него за плечом Куротсучи уже успел одеться как подобает его статусу и эту маску жуткую тоже успел напялить. Рюукен посмотрел на сына, перевёл взгляд на Куротсучи, и глаза его слегка расширились. — Он похож на Бельфегора — призрак Лувра. — Ой, и правда. Здравствуй, папа, — улыбнулась тихо подошедшая (подкравшаяся?) к ним Нему. — Только у него маска должна быть чёрная, — задумчиво продолжил Рюукен. — А ещё… Хм, — он шагнул вперёд и скользнул ладонями по плечами Куротсучи, заставив белую капитанскую хаори с тихим шорохом упасть на пол и оставив того только в стандартной чёрной форме шинигами. — Вот теперь больше похоже, — и тут Урью вспомнил: — Маюри-сан говорил, что у него от природы вообще-то чёрные волосы, как и у Нему-сан. Если бы он после того случая вернул себе их естественный цвет, наверняка и в маске вместо синего цвета преобладал бы чёрный. — Тогда точно Бельфегор, — Рюукен снова взглянул на сына. — Урью, а ты хоть помнишь, что в детстве боялся его до ужаса? — Давайте-давайте, не стесняйтесь: раздевайте меня дальше, говорите обо мне в третьем лице и сравнивайте меня с… ДА ДАЙТЕ ЖЕ МНЕ УЖЕ ПОСМОТРЕТЬ НА ЭТОГО БЕЛЬФЕГОРА! Более фантасмагорическую ситуацию воистине трудно было себе представить, но они и правда пошли смотреть фильм "Бельфегор — призрак Лувра". И Урью была предоставлена возможность наглядно убедиться в умении Нему пользоваться видеомагнитофоном. А ещё он узнал, что этот фильм был первым из тех, что ей показал Рюукен. А ещё Куротсучи этот фильм безумно понравился — хотя понравилась-то ему, по сути, в нём одна лишь деталь… — Нет, это же просто восхитительно! — он стянул с журнального столика первую попавшуюся тетрадь и ручку и быстро-быстро начал что-то строчить. — Одним только взглядом вытаскивать наружу все ярчайшие страхи человека! Изумительно! — поднял голову. — Эй, Нему, собирайся: мы немедленно возвращаемся домой и начинаем работу над новым проектом… Чёрт, и как я сам за столько лет до такого не додумался? — эффектным движением вырвав из тетради листок, он сложил его пополам. Когда он поднялся с дивана, Нему уже подскочила по стойке "смирно". А Куротсучи свободной рукой взял Урью за подбородок и сказал, глядя ему в глаза: — Знай: я тебя не простил. И никогда не прощу — просто чтобы ты не питал иллюзий. Знай: наказание я не отменю, ты будешь здесь ещё две недели, и мне плевать, как ты будешь тут куковать их без меня после сегодняшнего. Это тоже, чтобы ты не питал иллюзий, — он наклонился ниже, и голос его зазвучал глубже. — Знай: от тебя я не откажусь, тебя я не отпущу и сам никуда не денусь — даже после того, что ты сделал, — он отпустил подбородок Урью и отошёл в сторону, вставая рядом с Нему. Обернулся. — Знай: я буду ждать тебя дома через две недели. Нему приведёт тебя, когда придёт время. И улыбка. Урью никогда не видел, чтобы Куротсучи улыбался так кому-то кроме него. Он тепло и ласково улыбался Нему, но всё же эта, именно эта улыбка была только для него, она принадлежала только ему, Урью. Горло сдавило спазмом, и Урью отвернулся, почувствовав, что вот-вот расплачется прямо у всех на глазах. Отворачиваясь, он слегка кивнул, но был уверен, что Куротсучи увидит его еле заметное движение головой и что он поймёт его верно. — Идём, Нему. — Куротсучи-сан, — вдруг негромко окликнул его Рюукен. Урью удивлённо взглянул на отца. Куротсучи, казалось, удивился не меньше. — Да, Исида-сан? — А в Обществе Душ есть кто-то с ожогами на лице? … — Нет. — А кто-то в красно-зелёной одежде? — Нет. Урью догадался. — Рюукен! — А с перчаткой с прикреплёнными к ней стальными лезвиями, острыми как бритва? — Нет. — Но папа, — Нему нерешительно тронула отца за рукав, — у Юмичики-сама меч в шикае имеет несколько лезвий… — Ах, да, точно. — О, — губы Рюукена изогнулись в улыбке, которая по опыту Урью ничего хорошего не предвещала. — Интересно. В таком случае держите Урью крепче, Куротсучи-сан, а то он уже… увлёкся однажды одним своим страхом детства, ещё увлечётся и другим ненароком… — Рюукен! — О, — Куротсучи один в один скопировал его улыбку. — Интересно. Не переживайте по этому поводу, Исида-сан. Хотя бы потому, что у страха со стальными лезвиями уже есть свой страх… с нунчаками. И эта парочка страхов страхуется уже очень и очень давно. — Маюри-сан! Он приподнял руки в шутливом жесте. — Молчу-молчу. Но Исида-сан первый начал. Кстати, Исида-сан, — из его голоса вдруг исчезла вся смешливость, и глаза стали смотреть жёстче, — мне надо будет с вами серьёзно поговорить о ваших сыновьях, — он повёл плечами. — Ну, и о вас самом, вестимо, тоже, коль моя дурочка в вас так влюбилась, — Нему-сан покраснела и опустила глаза. — Вот эта самая дурочка вам и сообщит, когда мне будет что вам предложить. А пока — до свидания, Исида-сан. Урью… — он чуть помедлил. — …до скорого свидания, — и улыбнулся той самой, одному Урью принадлежащей улыбкой. — До свидания, Нему-сан, — Урью склонил голову набок. — Маюри-сан. Рюукен слегка поклонился, и в руке Нему мелькнул небольшой предмет, смутно похожий на футляр для очков. Куротсучи тоже его коснулся, и они оба исчезли. Урью и Рюукен остались вдвоём. — Есть хочешь? Урью помотал головой и невольно обхватил себя за плечи, словно вдруг ощутив холод. От внимания Рюукена это не ускользнуло: тяжко вздохнув, он опустился на диван рядом с сыном и привлёк его к себе, обнимая за плечи. Глаза Урью распахнулись от неожиданной ласки, но отталкивать отца он не стал; напротив, прижался крепче, покорно склонив голову ему на плечо. Рюукен коснулся губами его макушки, и Урью улыбнулся, жмурясь, чтобы не рассмеяться от внезапной радости. За окном неясный позднеиюньский ветер покачивал зелёные кроны и гнал по дороге тучи пыли — на редкость бездождливое было лето… * * * Когда Куротсучи сказал, что ему плевать, как Урью собирается "куковать" оставшиеся две недели без него, Урью лишь смиренно опустил взгляд, признавая право Куротсучи не отменять наказание — он и так допустил послабление, и Урью был ему за это благодарен. Но в первую же ночь ему захотелось проклясть Куротсучи — если до этого он просто абстрактно размышлял, глядя на освещённый луной потолок, то теперь память постоянно возвращала его к тому, что произошло на этой самой кровати этим самым только что закончившимся днём. И ладно бы только память — так нет же, ещё и воображение, ухмыляясь, подкидывало картинки разной степени приличности, изображающие, чем они с Куротсучи могли бы заняться на этой самой кровати, будь у них больше времени. Урью честно старался об этом не думать, но оно думалось само, заставляя его лишь страдальчески морщиться и стараться не слишком громко стонать, пока дрожащая ладонь скользила по до боли возбуждённому члену. Кончая, Урью закусил нижнюю губу и зашипел как кошка. И невольно вспомнил, как Куротсучи всегда в такие моменты откидывал с его лба прилипшие волосы и ворчал, что ему не нравится "эта дурацкая причёска". Но пальцы, бережно убиравшие боковые пряди в стороны, явно не были согласны со своим хозяином, и Урью решил верить им, а не ему. Урью вычёркивал дни в настенном календаре и заметил, что по мере истечения условленных двух недель телу его становилось всё легче, а вот душе — тяжелей. Словно бы желание тела любовника смирялось, а тоска по возлюбленному всё разрасталась. Урью вздрогнул, когда осознал, что только что прямо назвал Куротсучи своим "возлюбленным". От следующей мысли ("а не сказать ли это прямым текстом и ему самому?") Урью нервно захихикал, а потом отчаянно затряс головой: он даже представить не мог, как Куротсучи на подобное отреагирует, особенно если учесть, что Урью только-только вернётся из ссылки, куда его отправили за довольно серьёзный проступок. И всё же… И всё же сама только мысль, что он не скажет Куротсучи, что во время этой ссылки он понял кое-что очень важное, заставляла сердце Урью болезненно сжиматься. А ещё почему-то слегка ныли кончики пальцев — ками знает почему. В ночь перед четырнадцатым днём Урью не спал вовсе. И весь день потом тоже — не спал. Это была пятница, будний, хоть и предвыходной день, и отец был на работе, и Нему-сан, часто проводившая в его доме круглые сутки, не появилась ни утром, ни в обед. Но может, ей нельзя так часто бегать между мирами — её живот уже начал немного округляться, ей сейчас, наверное, надо быть ещё осторожнее, чем прежде. А может, за ним придут не сегодня, а завтра?.. Урью уткнулся лбом в холодное стекло: сегодня впервые за многие дни пошёл дождь, и на улице резко похолодало. Не самая приятная погода. И не самая полезная для здоровья беременной женщины. Хотя да — она ж не человек, она шинигами, да ещё и модифицированная самим Куротсучи Маюри, что ей какой-то там несчастный дождь… Позже он и сам не понял, почему он ничего не слышал вплоть до тех пор, пока дверь в его комнату не распахнулась. — Урью-сама! Промокшая, но с удивительно счастливой улыбкой на лице Нему бросилась было к нему, но тут же застыла на месте. А через миг восторженно хлопнула в ладоши. — Урью-сама, вы такой красивый! Он мысленно подобрал челюсть с пола. И это всегда такая робкая Нему-сан? — Чего? Она рассмеялась. — А, не обращайте внимания. Просто вы стоите здесь у окна с таким грустным видом, мне вас так жалко, но вам идёт. А я всё наблюдаю за вами и думаю, что через семнадцать лет точно так же буду смотреть на своего собственного сына. Урью улыбнулся и развернулся лицом к ней. — Нему-сан… а можно я вас обниму? Она слегка удивилась, но тут же улыбнулась в ответ. — Конечно. Только я вымокла вся, а вы… — Неважно, — шепнул он, обхватывая её за плечи. Она обняла его в ответ. — И правда — неважно. * * * Нему казалась необыкновенно весёлой, но Урью не стал спрашивать, что послужило причиной её радости — его возвращение или что-то другое. Она сразу предупредила его, что "Маюри-сама" будет занят до позднего вечера, покормила его и подстригла изрядно отросшие волосы (во время чего Урью улыбался так безмятежно, что Нему не на шутку заинтересовалась его мыслями. Урью честно ответил, что вспоминал маму, и Нему разулыбалась: видимо, примеряет роль матери на себя и прикидывает, справится ли. "Точно справится", — подумал Урью). Но теперь заканчивался девятый час вечера, и делать Урью было откровенно нечего: в душ он уже сходил, а ни читать, ни думать он не мог. Обошёл всю комнату, поздоровался мысленно с каждым камнем и наконец лёг на кровать, которая слишком явно дышала запахом своего хозяина. Урью лёг на правый бок, согнув ноги в коленях и спрятав ладони в рукавах юкаты, и начал гипнотизировать взглядом лежавшие на тумбочке наручные часы Нему. Вскоре их мерное тиканье подействовало на него, и Урью опустил вдруг ставшие очень тяжёлыми веки. Но несмотря на то, что он не спал целые сутки, он сразу открыл глаза, как только почувствовал, как кровать медленно прогибается под чьим-то весом. — Маюри-сан? — Урью резко перекатился, и его тут же поймали за руку. — Привет, — Куротсучи чуть наклонился и щёлкнул его пальцами по носу. — С возвращением, соплюшка. Урью не стал возмущаться ни по поводу щелчка, ни по поводу обращения, а просто расплылся в совершенно дебильной улыбке и поднёс ладонь Куротсучи к лицу, прижимая её к щеке. — Да. Впервые за долгое время он мог спокойно заснуть в объятиях человека, которого он любит. Оставалось только поделиться своими чувствами с виновником торжества. Урью спал как убитый, и утром Куротсучи еле выполз из его рук, причём Урью бы вряд ли его отпустил, если бы он не использовал могущественное заклинание "А ну пусти, а то и тебя с собой на работу потащу" — слишком уставшим Урью себя ощущал, одной короткой ночи для того, чтобы выспаться, ему явно было слишком мало. К счастью, Куротсучи не возражал. Он проспал до самого обеда и, пожалуй, не отказался бы проспать и до вечера, но тут Нему его всё-таки растолкала и заставила подняться с постели и поесть. После завтрака (обеда) и душа Урью смог более-менее прийти в себя и снова начать адекватно оценивать происходящее. Он радостно рассмеялся и упал на кровать спиной вперёд, когда понял, что объятия Куротсучи не были сном и что он снова дома и рядом с возлю… Упс. Урью открыл глаза. "Надо будет ему сегодня об этом сказать". Ага, вот только как? Он прикрыл глаза. Как вариант — словами. Но можно попробовать и делом, ведь вчера их объятия были совершенно невинны — из-за недосыпа Урью или усталости Куротсучи, не суть. Надо будет сегодня это исправить. Да… немедленно… исправить… Урью прерывисто вздохнул и запустил руку под подол юкаты. Бельё он не надел: какой смысл? Так гораздо быстрее и проще добраться до нужных мест, когда сил ждать уже не остаётся… — Скучаешь по мне? Урью подскочил на кровати как ужаленный. Куротсучи рассмеялся и снял маску. Урью отвёл взгляд, не решаясь встретиться с ним глазами. Куротсучи это заметил. — Не дёргайся так, я на тебя за это не сержусь. Я тут тоже по тебе… скучал периодически. Урью выгнул бровь. — Маюри-сан, мне кажется или вы за эти две недели сильно изменились? Он улыбнулся, снимая конусы. — Ты опять всё не так понимаешь, ребёнок: это я не изменился за две недели, это я тебя две недели не видел и теперь мне надо выпустить накопленные эмоции. — До того, как вы пришли в дом моего отца, вы тоже меня две недели не видели, но тогда мне не казалось, что вы изменились. — Потому что те две недели я был зол на тебя, а сейчас нет, — он снял хаори и косодэ и начал развязывать пояс хакама. У Урью на миг перехватило дыхание. — Хотите сказать, вы меня простили? Куротсучи ехидно взглянул на него и картинно возвёл очи к потолку. — Урью, ты чем слушал? — досадно вопросил он. — Я же сказал: я тебя никогда не прощу. Но это, чёрт побери, не означает, что я собираюсь отказываться от всего, что ты можешь мне дать, и сидеть и дуться целыми днями как обиженный ребёнок. Из нас двоих ребёнок — это ты, если ты помнишь, — Куротсучи ткнул в его сторону указательным пальцем, и Урью слабо улыбнулся. — Я бы поспорил. — Ничему тебя жизнь не учит, да? — сварливо отозвался тот. — Так, я в душ, а ты жди Нему, она должна скоро зайти и доложить о результате реакции. Уже почти готово, — его взгляд слегка затуманился, что немало удивило Урью: капитан двенадцатого отряда всегда трепетно относился к своим экспериментам и научным изысканиям, но сейчас в его взгляде было нечто иное, обычно чуждое самой личности Куротсучи Маюри. Поэтому Урью не стал ничего уточнять и переспрашивать и просто кивнул. Послышался плеск воды. Урью поборол искушение пойти и присоединиться и как раз вовремя: в дверь постучали. — Это я, папа, Урью-сама. — Заходите, Нему-сан. Она приоткрыла дверь и просунула в щель голову. — Урью-сама, скажите папе, что цвет красный, хорошо? — Ладно, — кивнул Урью. — А ты..? — А мне пора, — хитро улыбнулась Нему, и её темноволосая макушка исчезла за закрытой дверью. "Кажется, за эти две недели изменился не только Маюри", — невольно подумал Урью, подходя к двери ванной комнаты. Он, который ещё минуту назад готов был ворваться сюда и прижать Куротсучи к стенке, сейчас вдруг резко оробел и еле смог позвать его: — Маюри-сан? Нему-сан просила передать вам, что цвет красный. — Правда? — Урью отшатнулся, когда и без того непрозрачная, а теперь ещё и запотевшая от пара дверь внезапно отъехала в сторону, явив ему улыбающееся лицо Куротсучи. — Что ж, значит, я был прав, — дверь вернулась на прежнее место, а остолбеневший Урью и слова больше сказать не успел. Интересно, чему Куротсучи так сильно обрадовался? Урью сел на край постели и запустил руки в рукава кимоно как в муфту — кончики пальцев снова странно покалывало, будто бы от лёгкого мороза. "В начале июля, да-да". — Красный-красный-красный-красный, — бормотал Куротсучи, записывая что-то в своём рабочем блокноте, доступ к которому имела только Нему. — Значит, всё получилось, и скоро можно будет… Ох, ну наконец-то! — захлопнувшийся блокнот издал неожиданно громкий звук, и Урью вздрогнул, испугавшись. А Куротсучи положил блокнот обратно на тумбочку и подошёл к окну, распахивая створки. — Как хорошо после дождя… — он облокотился на подоконник и повертел головой по сторонам. — Нему говорила, у вас там тоже сегодня дождь шёл. — Да. Маюри-сан… посмотрите на меня, пожалуйста… — он обернулся, и у Урью резко в горле пересохло: что, прямо вот так и говорить?! — Ну смотрю, и что? — Маюри-сан… я вас, кажется, люблю… Куротсучи сощурился. — Кажется или любишь? — Ну давайте, смейтесь теперь надо мной! — сердито выкрикнул Урью и отвернулся. Услышал быстрые шаги, и тут же длинные пальцы цепко схватили его подбородок. Жёлтые глаза оказались прямо напротив его, и Урью невольно зажмурился. — Ох, какая досада, а я уж думал, ящерка в дракона превратится. Что же мне сделать… — большой палец Куротсучи скользнул по нижней губе Урью. — …чтобы ящерка в дракона превратилась — не подскажешь мне, а, Урью? — он приоткрыл глаза: кажется, Куротсучи не сердился. — И это всё, что вы хотите мне сказать? — А ты на ответное признание рассчитывал? Урью повёл плечами. — Да нет, в общем-то. Хотя мне кажется странным, что вы надо мной не смеётесь. — С чего бы мне над тобой смеяться? — Вы всегда так делаете. — Неправда. — Правда. — Поздравляю, дракон вернулся, — хмыкнул Куротсучи и отпустил его. Урью невольно коснулся того места, где только что лежали его пальцы, и тут же схватил отошедшего было в сторону Куротсучи за руку. — Не уходите! — И не собирался. Или, — его губы искривила усмешка, — ты теперь, после того, как признался мне в любви, не намерен меня ни на секунду от себя отпускать? — Да вы что, я ж вас столько времени рядом с собой не выдержу. Куротсучи перехватил его за руку и дёрнул на себя; Урью упал перед ним на одно колено, возмущённо вскинул голову и наткнулся на бесстрастный взгляд. — Эй, а ты уверен, что тебе не "кажется", а, юный квинси? — Был бы уверен — так бы и сказал, — прошептал Урью. — Но мне шестнадцать, и я никогда прежде не испытывал… таких сильных чувств… ни к кому. И я не знаю, можно ли то, что я чувствую, назвать именно "любовью". Но я думаю, что всё же можно. Куротсучи улыбнулся — той самой, только Урью принадлежащей улыбкой — и поднял его с пола, усаживая на кровать. — Можно. Как раз потому, что ты так трепетно относишься к понятию любви… это, несомненно, она и есть. Эй, Урью, а не поздновато ли ты краснеешь? Урью вздрогнул и прижал ладони к щекам; и тут же отвернулся. Куротсучи рассмеялся. — Ну вот, опять дракон ящеркой обернулся, — он навалился на Урью, опрокидывая его на кровать. — Как же с тобой сложно, юный квинси… — провёл пальцами по щеке. Урью повторил его жест. — С вами тоже нелегко, Маюри-сан. Он кивнул. — Я знаю. И мне, в отличие от тебя, не шестнадцать — я уже испытывал "сильные чувства". Поэтому могу сказать, что у меня к тебе сейчас именно "кажется". Но всё может измениться… — Урью судорожно выдохнул, когда ощутил царапающее прикосновение к шее — этот тот ноготь Куротсучи, который может удлиняться и содержит яд. Ноготь сменился губами, и Урью выгнул шею, подставляя горло под ласки Куротсучи. Он провёл языком от подбородка Урью и до ярёмной впадины и ухмыльнулся. — Ты ведь знаешь, что у живых существ шея — это самое уязвимое место? Знаешь, я уверен. А знаешь ли ты, что ты всегда, с самой первой нашей совместной ночи открыто подставлял мне горло? — Урью приоткрыл глаза и увидел, как ладонь Куротсучи легла на его шею. — Я мог бы убить тебя одним движением, даже случайным, даже неловким — но ты никогда не пытался спрятать горло. Знаешь, что это означает, Урью? — он убрал ладонь и наклонился ниже, чтобы шепнуть Урью прямо в губы: — Что ты мне на подсознательном уровне доверяешь. Что ты мне всегда доверял. Всегда, понимаешь? И может быть, именно поэтому ты так сильно сводишь меня с ума, юный квинси… — Урью чуть не сгорел в последовавшем за этими словами поцелуе; было жарко, было чудовищно жарко: казалось, будто бы весь окружающий мир плавился и оседал вместе с ними потоками лавы. Горячо, обжигающе, смертельно… И от этого поцелуя совершенно невозможно было оторваться. От переизбытка чувств из глаз Урью потекли слёзы, и только тогда Куротсучи остановился. Остановился, чтобы схватить лицо Урью в ладони, и, практически прижавшись своим лбом к его, лихорадочно прошептать: — Меня трудно заставить потерять голову, но тебе это удалось, Урью. Твоя наглость, и сила, и дерзость. Твоё непослушание, привычка кривить губы и спорить со мной по каждой мелочи. Твои крики подо мной. Твоя смелость и вечная, непоколебимая уверенность, которую ты, тем не менее, слушаешь только через раз. Мне всё это нравится в тебе, Урью, нравится безумно — ты мне нравишься, хоть и проблем с тобой больше, чем с лабораторией, Нему, моим отрядом и всем Готей-тринадцать в целом, — он отпустил голову Урью и поднялся, развязывая на себе оби. — А теперь готовься, юный квинси: я сейчас буду тебя трахать. Урью аж щёки обожгло — Куротсучи никогда прежде не говорил об их отношениях, используя такие грубые слова. — Н-но мы ведь уже… — О да, у нас была близость… — он заставил Урью приподняться, чтобы стащить с него юкату. В движениях его, обманчиво медленных, теперь чувствовалась неторопливость сидящего в засаде хищника: когда точно знаешь, что жертве не сбежать, можешь позволить себе никуда не спешить. — …но я никогда тебя не трахал. А какая между этими понятиями разница, ты поймёшь сегодня ночью — ты ведь хотел увидеть меня настоящего, да, Урью? Вот и увидишь. Урью слегка кивнул и опустил дрожащие ресницы. Возбуждение смешалось с изрядной долей страха и создало новое, прежде невиданное чувство — Урью не знал, как оно называется и было ли оно для него приятным или неприятным, но оно сопровождало его всю ту отчаянно долгую и бесконечно сумасшедшую ночь… * * * Учитывая, что он до пяти утра… кхм, был занят, проснулся Урью необычайно рано — в восемь. Но Куротсучи в постели уже не было, и Урью тихо порадовался этому факту — после только что отгремевшей ночи он даже не знал, как теперь сможет спокойно смотреть на него и не вспоминать, каким он его видел. Урью фыркнул и уткнулся лицом в подушку. Никак, видимо. Куротсучи он не видел весь день (и не старался увидеть, если честно), а пару заданий тот ему заочно передал через Нему: получить подпись Главнокомандующего на прошении о продлении срока аренды здания Исследовательского института и найти "наглую сволочь, посмевшую зазря тратить мои лучшие материалы". "Сволочь" найти оказалось проще простого — в отряде Куротсучи все сдавали друг друга на раз-два, от чего у Урью в первое премя волосы вставали дыбом: он не мог даже на миг представить себе подобное, например, в их бравой команде по спасению Рукии. Или Иноуэ. Но теперь он привык и даже не пытался хоть как-то сдружить двенадцатый отряд — всё равно с таким капитаном ничего путного не выйдет, случись что неважное, он же первый их и бросит. Хотя Урью заметил, что многие старожилы отряда, даже несмотря на эту, мягко выражаясь, весьма странную для капитана черту Куротсучи, всё равно уважали его и говорили о нём с почти священным придыханием в голосе. Урью фыркнул пару раз, когда услышал, а потом махнул рукой: ему ли их осуждать? А сам-то, а сам-то… Дело о продлении срока аренды оказалось заранее согласованным, так что получить подпись Главнокомандующего тоже особого труда не составило, и тут перед Урью встала проблема: до вечера времени было ещё вагон и маленькая тележка, а делать ему здесь было решительно нечего — и с Куротсучи встречаться сейчас ой как не хотелось. Поэтому Урью принял единственно возможное в данной ситуации решение — скрылся в мир живых, предупредив предварительно Нему. Она только кивнула и дала добро на его побег прогулку в родной город. А вот там Урью довелось случайно пересечься с бывшими теперь уже одноклассниками и пережить не самый приятный вечер. И благо бы дело было только в расспросах на тему "а куда ты делся?" — так нет же, угораздило Асано-сана потащить их в летний кинотеатр, где "ну, иногда старые европейские фильмы бесплатно показывают". Урью две трети фильма мысленно сам себе клялся и божился, что больше никогда, ни разу в жизни не станет смотреть фильм, не прочитав прежде аннотацию к нему. А лучше описание сюжета. А ещё лучше — детальное и со всеми спойлерами описание сюжета. И лучше выучить его наизусть — для надёжности. И рассказать два раза вслух — утром и вечером — чтобы точно убедиться, что сюжет звучит достаточно адекватно. — Эй, Урью, — он вздрогнул, когда у него перед лицом щёлкнули пальцами; вглядывавшийся в его лицо Куротсучи казался немного озадаченным. — Какой-то ты притихший сегодня… Это из-за случившегося прошлой ночью? — Нет, — грустно улыбнулся Урью. — Хотя должно было бы быть. — Почему? — Куротсучи присел на кровать рядом с ним и слегка приобнял его за плечи. Урью положил очередную его брошюрку на прикроватную тумбочку, сверху примостил очки и потянулся, обнимая Куротсучи за шею и кладя голову ему на грудь. — Знал бы, что для того, чтобы увидеть вас настоящего, нужно не афродезиак вам вколоть, а просто в любви признаться — сказал бы это раньше. — О, — ладонь Куротсучи скользнула на привычное ей место — в вырез юкаты Урью. — Хочешь сказать, что ты уже тогда чувствовал именно так? Уже тогда смог бы признаться? — Нет. На оба вопроса. — Вот и я о том же, — в голосе Куротсучи послышалась улыбка. Он коснулся губами волос Урью. — Но что случилось, ребёнок? — Когда вы уже прекратите называть меня ребёнком… — скорее привычная жалоба, чем вопрос. Но Куротсучи ответил. — Думаю, уже совсем скоро. Но пока ещё не время. Пока. Так что случилось, дорогой мой человек? У Урью сердце пропустило удар. А потом ещё один — когда он вспомнил, что рука Куротсучи прямо на нём и лежит и он наверняка всё чувствует. Конечно, чувствует: он бактерий следящих может контролировать и одновременно жить своею жизнью, так как же ему не почувствовать, как меняется то, что стучит прямо под его ладонью? — Мне кажется или ты удивлён моим к тебе обращением? Урью скрипнул зубами: мог бы и промолчать, зараза. Хотя о чём это он — это же Куротсучи, конечно, он не мог промолчать. — Не удивлён. Но застигнут врасплох. — О, какие изящные выражения пошли. Да, мне и правда недолго осталось тебя ребёнком называть… но пока ещё осталось, так что буду. Буду, буду, буду почаще, пока ещё можно, — улыбка должна была быть издевательской, но Урью увидел в ней скрытую грусть, и ему стало страшно. Он спешно опустил голову, чтобы больше не смотреть Куротсучи в глаза, и от него это не ускользнуло: — Что случилось? — спросил он голосом, в котором не было и намёка на улыбку. Урью вздохнул. — Я был в мире людей и встретил там бывших одноклассников. Асано-сан предложил пойти в кино, и фильм меня сильно напугал. Куротсучи засмеялся и обнял его крепче. — Неужели бывалый дракон превратился в настолько маленькую и слабую ящерку, что теперь боится всякой ерунды, которую смотрят человеческие детишки? Урью покачал головой. — Меня не сцены… физического насилия напугали, их там вообще не было. Меня напугала сама история. Это история любви, но… — О, тогда понимаю, — Урью поднял голову и увидел, как глаза Куротсучи странно сверкнули. — Истории любви бывают поистине ужасающими. Расскажи же мне эту историю, Урью… Он не хотел рассказывать этот фильм никому, а ему — особенно. Он хотел отказаться или хотя бы опустить снова голову, но взгляд Куротсучи не отпускал его, и Урью вынужден был рассказывать, глядя прямо ему в глаза. — Фильм называется "Елена в коробке". Елена — красивая и сильная характером женщина. В неё влюбляется… учёный, — в глазах Куротсучи мелькнула ещё одна странная искорка, и Урью вздрогнул; но тут же продолжил рассказ: — Но это не любовь, это скорее одержимость. А ещё у него сильная психологическая травма детства из-за матери… и он импотент. Куротсучи фыркнул. — Полагаю, Елена его послала? — Послала, — кивнул Урью. — Но он заманил её к себе домой, а потом… Он понимал, что она не будет рядом с ним по доброй воле, и хотел сделать так, чтобы она вынуждена была всегда быть рядом с ним… — Урью запнулся, зажмурился и выпалил как на духу оставшееся: — Он ей ноги ампутировал. А потом и руки. Чтобы она всегда была рядом с ним. — Ну и идиот, — с чувством заявил Куротсучи, и Урью приоткрыл глаза; тот сощурился. — А давай-ка я догадаюсь, почему тебя этот фильм так напугал — дело ведь не в том, что ты так за героиню переживал бурно? Дело в том, что ты смотрел на этого "учёного" и размышлял, не могу ли я в один прекрасный день поступить с тобою так же, как он с Еленой? — Урью зажмурился и слегка наклонил голову. Куротсучи жёстко схватил его за подбородок. — И судя по твоему состоянию общей пришибленности и по твоей трусости… — Урью резко распахнул глаза. — …в данный момент, ты решил, что я могу, да? Дурак! — с отвращением произнёс Куротсучи, выпуская его подбородок. — Как ты мог только подумать, что я — я — с моим-то интеллектом для удержания рядом с собой кого-то дорогого мне использую всего лишь банальное физическое заключение? Это ж ерунда — даже в ситуации Елены она теоретически могла бы сбежать — хоть и толькос посторонней помощью, разумеется. Не, физическое удержание — это несерьёзно. Вот психологическое — это совсем другое дело… Урью приподнялся и недоумённо взглянул на него. — Психологическое? Куротсучи неприятно улыбнулся и коснулся волос Урью, заправляя длинную прядку за ухо. — Да, Урью, психологическое. Если жертва не хочет быть с тобой, она рано или поздно сломает все замки, лишь бы сбежать. Но вот если она с тобой быть хочет, ей даже не придёт в голову, что она находится… — его улыбка стала ещё шире. — …в коробке. Глаза Урью расширились. — То есть вы хотите сказать… что вы нарочно… что вы знали… вы знали, что я… в вас… Куротсучи усмехнулся и положил руку ему на затылок, притягивая к себе. — Прекрати блеять, Урью, ты ж дракон, а не баран, — лизнул его губы и чуть отстранился, поглаживая кончиками пальцев затылок Урью. — Ты понравился мне, я захотел узнать тебя поближе, я забрал тебя, приласкал, а после этого ты и сам не захотел уходить — захотел бы, и голышом бы убежал в свой мир живых. Я и не рассчитывал, что всё пройдёт так гладко и затянется так надолго; я не думал сначала, что захочу оставить тебя рядом с собой на всю жизнь и сделать тебя своим лейтенантом; я не думал, что ты полюбишь меня, тем более, так быстро. Я не думал, что сам буду балансировать на краю этой коробки, грозясь свалиться в неё ежеминутно… Урью моргнул. — "Сам балансировать"? То есть вы меня… Куротсучи накрыл его губы ладонью. — Тсс, — он убрал её и улыбнулся, отводя взгляд и отодвигаясь. — Почти. Но не совсем. И не дави на меня! — вдруг рявкнул он, и Урью вздрогнул. Куротсучи рассмеялся и снова обнял его. — А ещё этот учёный идиот потому, что лишил Елену частей её тела, забрал у неё часть её красоты, её тепла — часто того, что она могла бы подарить ему. Ну да что с него взять, раз он импотент и "с травмами". Но я-то не импотент… Его руки скользнули на бёдра Урью, и он улыбнулся, приподнимаясь и поднимая полы юкаты. Своё кимоно Куротсучи задрал сам и тут же вернул ладони на бёдра Урью, мельком огладив ягодицы. Урью попросил сделать так ещё раз, и Куротсучи, как ни странно, послушался — оно и к лучшему: приятный массаж отвлекал от боли, с помощью которой организм Урью пытался донести до своего хозяина, что сейчас слишком рано подвергать его такому после вчерашнего испытания. Но Урью было плевать на боль — ему очень хотелось отдаться любовнику именно сейчас и именно таким образом. Когда боль немного спала, Урью взял ладони Куротсучи в свои и просто прижал их к постели, продолжая двигаться. Куротсучи осклабился. — Что, успокоился? — Не совсем… Я вообще-то предполагал… что того учёного надо осудить из моральных соображений… а не из научно-философских… Куротсучи расхохотался. — Правда? Так ты всё-таки думал, что я, как он, не поступлю? — У меня была слабая надежда. Но теперь она развеялась как дым. — Почему же? Разве я тебе не сказал, что никогда не поступлю, как он? Урью наклонился и прошипел ему в лицо. — Ты поступил хуже, — откинулся назад, слегка задрав подбородок. — Ты чудовище, Куротсучи Маюри. Жёлтые глаза блеснули — не оскорблённо, но азартно — а в следующий миг их обладатель вырвал свои руки из плена Урью и схватил его за бёдра, насаживая его сильнее на свой член. Урью вскрикнул от боли и неожиданности, а Куротсучи сел ровно, глядя ему в глаза снизу вверх. — Да, я чудовище, Исида Урью. Но позволь раскрыть тебе одну тайну, тайну выражения "противоположности притягиваются" — на самом деле это ложь. Нам нравятся только те люди, что похожи на нас самих. Эта схожесть необязательно лежит на поверхности, а часто и вообще не проявляется сразу, но это факт: нам нравятся те, кто похож на нас, и чем сильнее некто на нас похож, тем сильнее он нам нравится. Ты мне очень сильно нравишься, Урью, и ты сказал, что любишь меня, а теперь говришь, что я чудовище… Какой из этого всего вывод напрашивается, а, Урью?.. — …что я тоже чудовище, — зачарованно произнёс Урью и тут же вскрикнул, когда Куротсучи резко сомкнул пальцы на его члене. — Молодец, хороший мальчик, — издевательски сказал он и начал двигать рукой. — За это тебе положена награда… — и тут Урью не выдержал: склонился и поцеловал его в губы, поцеловал крепко и отчаянно, словно прося прощения за свою глупость и умоляя замолчать и не говорить ничего больше… — ...А теперь успокоился? — Да. А ты лучше не разговаривай, пока я тебе голову мою, а то я за пену не отвечаю. — Это угроза? — Это пена от шампуня. — Очень смешно. — Не очень — если она попадёт в рот, будет неприятно. Думаю, она ещё горше лавандового масла, которое ты так любезно дал мне попробовать. — А по какому праву ты мне… Кха-ха, ну и гадость! Урью мстительно улыбнулся. — Ну я же гово… м-м-м! Куротсучи целовал его долго, так, что губы Урью даже припухли слегка. А, когда отпустил, тихо сказал: — И учти, теперь так будет всегда: если я буду испытывать горечь, ты будешь испытывать то же; если мне будет сладко, то так же будет и тебе. — Звучит так, будто вы собираетесь оставить меня рядом с собой на всю жизнь. — Это не "звучит", это именно так и есть. И доделывай уже что начал, а то мне в глаза течь начинает. Урью улыбнулся и закрыл ему глаза ладонями, прошептав ему на ухо: — Я люблю вас, Маюри-сан. Без "кажется". — Нет уж, сначала ты мне голову домоешь, а потом и люби сколько хочешь. — Можно? — удивился Урью. Куротсучи на ощупь подцепил пальцами его левую ладонь и стащил её со своего глаза. — Дебильный вопрос, не находишь? — Ты прав, — согласился Урью и снова принялся за дело. Куротсучи недовольно цыкнул. — Ой, Урью, ты опять… — Маюри-са~н, помолчите, пожа~луйста. А то вам опять пена в рот попадёт и я уже буду в этом не виноват. — То есть в первый раз ты это нарочно сделал, чёртов ты кицунэ?! Кха-кха… — Ну я же… а-а-а, что вы делаете?! — Урью вовремя успел увернуться из-под рук Куротсучи, когда тот опрокинул табуретку, резко вскочив и попытавшись схватить его. — Ну я же тоже говорил, — передразнил его Куротсучи. — Иди, иди сюда, — он поманил его пальцем. — Я же сказал, что всё, что буду испытывать я, будешь испытывать и ты. По губам Урью скользнула коварная улыбка; он приблизился. — Маюри-сан… но ведь в таком случае получается, что это правило и в обратную сторону действует… я прав? — Прав, — кивнул Куротсучи и, слабо улыбнувшись, прислонился спиной к стене. — Хочешь сделать это сейчас? Давай. Урью дважды приглашать не пришлось.