Подопытный

Зато слова сказали другие. Точнее, одно слово. Точнее, несколько слов, из которых слух Урью резануло только одно. Урью и Куротсучи возвращались вместе после всеобщего собрания капитанов и лейтенантов, когда услышали разговор офицеров своего отряда. Урью был задумчив, шагал механически, лишь глядя под ноги, чтобы не упасть, и звуки окружающего мира почти не воспринимал, но тут внезапно услышал своё имя рядом с именем Куротсучи — и навострил уши. — …как он мог стать лейтенантом. За какие такие заслуги?! Чей-то смешок. И тем же, что и смешок, голосом: — Известно, за какие — все знают, чья он подстилка. — Чья? — высокий мужской голос: наверное, его обладатель совсем ещё юн. — Ну ты лопух, новичок, тетеря глухая — так капитанская же! — Подстилка? — тот, кого назвали "новичком", ахнул. — То есть он… — Ага, — довольным тоном всеведущего семпая просветил его первый голос. И тут Урью вырулил из-за угла. В последний момент Куротсучи схватил его за запястье — мягко, не грубо; на лице его читалось предостережение, но Урью только улыбнулся слегка и покачал головой: всё в порядке. При его появлении разговоры стихли мгновенно, и все взгляды дружно уткнулись в землю. Урью вскинул голову и усмехнулся презрительно. — Что же вы вдруг замолчали, господа? Прошу, продолжайте же вашу беседу, она чрезвычайно занимательна… особенно для меня, потому что я тоже вроде как новичок. — Лейтенант Исида… — начал было Новичок, но Урью остановил его движением руки. — Не вы, прошу, не вы — вы сами здесь недавно, а мне интересно мнение старожилов… тех, кто, несомненно, лучше меня знает, кто нужен капитану Куротсучи на посту лейтенанта… тех, кто, видимо, полагает себя более достойными этого звания… — Урью своего добился — один из шинигами, выглядевший как бородатый мужчина средних лет, поднял голову и зло сверкнул на него глазами. — Да, более достойны! Да я в Двенадцатом служу дольше, чем ты себе представить можешь! Я ещё при капитане Урахаре в отряд поступил, а ты… — он ткнул в сторону Урью указательным пальцем, и вдруг его угрожащая тирада была прервана его же диким визгом. Ещё бы — увидеть собственную руку тающей прямо в воздухе и не закричать при этом смогли бы немногие… капитан Куротсучи, например. Пока бородач кричал, пытаясь ухватиться здоровой рукой за локоть исчезающей, остальные шинигами, побледневшие как кости выброшенного на берег несколько лет назад морского животного, хранили гробовое молчание и аж вздрогнули, когда услышали громкие хлопки в ладоши. Урью не вздрогнул, но обернулся: Куротсучи наконец-то вышел из-за угла и теперь приближался к ним. — Браво, браво, — он обвёл полумёртвых от ужаса членов своего отряда заинтересованным взглядом жёлтых глаз. — Что ж, полагаю, больше ни у кого из вас нет сомнений, за какие такие заслуги я взял лейтенанта Исиду на соответствущий пост? — шинигами медленно, словно сильно замёрзшие, покачали головами — и только теперь посмели взглянуть на своего капитана… …и убедиться, что он ни капельки не сердится. — Урью, солнце, если ты в курсе, как вернуть офицеру Такамото недостающие части, то верни их и пойдём, если нет — то оставь, и так сойдёт — и всё равно пойдём, нам предстоит ещё целый ворох бумажной работы… Урью перестал слушать ещё на слове "солнце", но руку бородачу вернул — просто потому, что и не собирался оставлять его без неё навечно. Прошептал пару слов, повёл пальцами — и духовные частицы, рассеявшиеся вокруг пострадавшего, приняли прежнюю форму его руки, на которую он ошалело уставился, словно не веря в чудесное её обретение. Урью не смотрел, что случилось дальше — он поспешил следом за Куротсучи. * * * — Какого чёрта ты устроил? — Какого чёрта ты назвал меня по имени и "солнцем" и наврал им, что у нас куча бумажной работы? — Я первый спросил! Урью выгнул бровь. — Это детский аргумент, не находишь? — Не нахожу. Какого чёрта ты устроил в моём отряде?! И тут Урью рассердился всерьёз. — Ты что, считаешь нормальным, что они за моей спиной говорят, что я стал лейтенантом через постель, а как боец ничего не стою?! — Не считаю я так! — раздражённо отозвался Куротсучи, развязывая оби; маску и хаори он уже снял. — Просто ты слишком явно показал свою силу, а нехорошо, если кто-то узнает… — Узнает о чём? О том, что лейтенант двенадцатого отряда Сейретея, оказывается, и правда достоин своего места — несмотря на то, что спит с капитаном?! Куротсучи швырнул оби на пол и тоже почти закричал: — О том, что этот безмозглый лейтенант обладает силой бога, например! — Бога? — повторил Урью; он был не слишком удивлён такой характеристике своих способностей, но всё-таки услышать такое от Куротсучи — это очень дорогого стоило. — А кого же? Ты обладаешь силой перекраивать реальность… Урью скривился. — Не "реальность", а "группирование духовных частиц". Куротсучи подошёл к нему и положил ладонь ему на плечо; полностью обнажённый, он невольно отвлекал своим видом Урью от их бурного метафизического спора и заставлял думать о кое-чём другом, не менее изматывающем. — Хочу тебе напомнить, Урью, — неожиданно тихо прознёс властитель его дум, — что весь мир шинигами состоит из духовных частиц… в том числе и я. Урью кивнул. — Ой, я люблю кучку духовных частиц — какой ужас! — обвил руками талию Куротсучи и притянул его к себе, улыбнулся. — Какое счастье, что я сам — кучка мяса и костей, правда? — тот рассмеялся. — Ты невозможен, — он пробежался пальцами по чёрным волосам. — Спать хочешь? — Урью мотнул головой. — Хочу, но не спать. Как тебе такой расклад? — он мягко подтолкнул любовника, ещё раз и ещё. На четвёртый раз ноги Куротсучи запнулись о кровать, и он свалился. Урью быстро расстегнул и скинул плащ квинси, склонился сверху. — Хорошо мне такой расклад, — ответил Куротсучи и потянулся к нему губами. Целовались самозабвенно, в процессе умудрились на пару почти полностью раздеть Урью. Изначально обнажённый Куротсучи окончательно раззадорился, и огонёк, сиявший в золотистых сейчас глазах, поощрял Урью забыть обо всём, что произошло днём, снять все преграды, все запреты и… — Знаешь, я бы ещё поспорил, кто из нас чья подстилка, — прошептал Урью, склоняясь к шее любовника. — Видели бы они тебя сейчас… Ай! — вскрикнул он, когда его грубо схватили за волосы и дёрнули вверх, заставляя поднять голову и взглянуть в резко сузившиеся от ярости жёлтые глаза. — Никогда — слышишь, никогда! — не смей употреблять это слово, говоря о наших отношениях. Не смей говорить так ни обо мне, ни о себе. "Подстилка" — это не про нас, у нас всё не так!.. — если поначалу Куротсучи шипел как рассерженная дикая кошка, то по мере продолжения его короткой, но бурной речи голос его становился всё выше и выше, будто бы он вот-вот собирался удариться в рыдания. — Прости… — прошептал Урью с искренним раскаянием: он и сам вдруг понял, что сказал очень грязную и весьма неуместную вещь — но Куротсучи его извинением удовольствовался и больше не сердился, с готовностью раскрывая перед ним свои объятия и раскрываясь сам. Когда они позже лежали вдвоём в постели, Урью вспомнил, что заложил вчера в книжке какую-то чрезвычайно понравившуся ему цитату, чтобы потом прочитать её Куротсучи, и потянулся за очками, но Куротсучи перевернулся набок, прильнув грудью к его спине и ловким движением опередил его, выхватив очки Урью из-под самого его носа — а Урью очень не любил, когда с ним так поступали. Он потянулся за очками, ворча "Отдай", но Куротсучи только покачал головой, в задумчивости рассматривая его сердитое безочковое лицо. — Урью, а ты не думал об операции на глазах? Урью аж застыл с поднятой в воздух рукой. — О какой операции? — По восстановлению зрения, разумеется. — Нет. — А почему? Давай сделаем. Урью перестал пытаться вернуть свою законную собственность, волею Куротсучи перекочевавшую на тумбочку с его стороны, и слегка приподнялся на локте, чтобы лучше видеть его лицо. — Почему ты вдруг заговорил об этом? — Я не вдруг. Я давно об этом думал, — Куротсучи провёл ладонью по его щеке. — У тебя такие безумно красивые глаза, что просто кощунство прикрывать их даже очками. Одна простая операция — и тебе больше никогда не понадобятся эти глупые стекляшки. Урью усмехнулся, наваливаясь на Куротсучи сверху. — И кому же вы доверите столько ценную вещь, как моё зрение? Он покачал головой. — Никому — сам буду делать. — Сами? — Да. А ты мне не доверяешь? — Урью молчал слишком долго, так что Куротсучи спросил ещё раз: — Тело мне своё в постели, значит, смело доверил — а на хирургическом столе не доверишь? Я, между прочим, тебя уже лечил… — Я помню. Но тогда мы с вами не были… близки. — И что же, ты думаешь, мне, пока ты будешь лежать без сознания под наркозом, взбредёт в голову какая-нибудь отвратительная в своей пошлости и мерзости мысль? Боишься, что я сделаю с беспомощным тобой что-то вопиюще непотребное? Или поменяю тебе парочку конечностей на самодвижущиеся механизмы? Или внезапно осознаю, что передо мной лежит не просто чья-то тушка, а тушка, с которой мне очень нравится ласкаться и спорить, я изойду слезами волнения и соплями умиления и запорю операцию? — Куротсучи фыркнул. — Хорошего же ты обо мне мнения! — Да вы сами себе всё понапридумывали, а теперь меня же ещё и обвинили! — возмутился Урью, и его тут же опрокинули на бок, а потом и вовсе перевернули на спину: теперь уже Куротсучи смотрел на него сверху вниз, приятно придавливая своим телом. — Хочешь сказать, я не прав? — Ну, не то чтобы… — неохотно отозвался Урью, отводя в сторону глаза.— Просто странно это как-то для меня. И этика врачебная и правда ведь не позволяет… — Когда это меня волновала этика? — Вас — никогда, а вот меня она волнует. — …например, в моменты, когда ты с милой улыбкой на лице возвращаешь шинигами руку, которую минутой ранее растопил с не менее милой улыбкой на том же самом лице? — Да идите вы, — буркнул Урью, попытавшись скинуть Куротсучи с себя: ему не позволили. — Пойду, — пообещал тот. — Позже. Так ты согласен подумать насчёт операции? — Хорошо, я подумаю, — тоном "да отвалите вы уже от меня" согласился Урью — но кажется, Куротсучи его тон и не волновал: главное, что согласие получено, а уж на что именно — дело десятое… * * * — Урью, я упал в коробку. — Что? — Урью, ты идиот. Он поморщился: вот наглая зараза, оскорбляет его ни с того ни с сего, а ведь Урью даже не может увидеть выражение его лица, чтобы понять, стоит ли ему вообще обижаться… Куротсучи вцепился в его полунасильно вырванное обещание как таёжный клещ и назначил операцию уже на следующий день. Урью выпал в осадок, когда узнал, но возможности уклониться ему не дали: Куротсучи заранее распылил в их комнате усыпляющий газ для наркоза — благо, на него самого этот газ не действовал. Так что очнулся Урью с прооперированными глазами вот уже семь часов назад (когда ни черта не видишь, только и остаётся, что слушать часы да чужие слова), но эластичную повязку, плотно покрывающую глаза, Куротсучи ему снять ещё не разрешал. Урью, конечно, мог бы попробовать плюнуть на его разрешение, да вот только его любовник-тире-хирург всё это время от него ни на шаг не отходил: Урью постоянно ощущал его присутствие рядом, даже если Куротсучи молчал, не издавая никаких звуков — а он в основном и молчал. До этой внезапной фразы и ещё одной, последовавшей за ней, на которой Урью и решил его поймать. — Маюри-сан, — вкрадчиво начал он, — но разве вы сами не говорили мне, что мы любим только тех, кто на нас похож? А теперь вы говорите, что я идиот, а это значит… — …это значит, что не нужно все мои слова воспринимать буквально и на сто процентов! — сердито отозвался тот. — И раз уж ты так прекрасно помнишь наш разговор про схожесть любящих, то мог бы припомнить и другой. — Про коробку? — в голосе Урью сквозила напускная задумчивость — всё он помнил, просто хотелось подольше помучить эту эгоистичную скотину. — А, это, кажется, тот фильм, "Елена в коробке". Я вам про него рассказывал, да-да, помню. А что с коробкой? — Ничего, — отрезал Куротсучи слишком резко и слишком поспешно. Урью не смирился. — Ладно. Тогда, когда я не буду таким беспомощным, а вновь обрету способность видеть, я заставлю вас повторить эти слова, глядя мне в лицо — и тогда же попрошу их объяснить, — Урью мило улыбнулся и почувствовал лёгкое движение воздуха у своего лица; когда Куротсучи начал говорить, его дыхание касалось губ Урью. — Для невидящего ты стал каким-то уж очень дерзким, мой маленький наглый дракончик… Ты ведь понял, что я сказал? — Допустим, понял. А ещё я понял, что вы специально сказали мне это прямо сейчас — когда я не вижу, вам не так страшно говорить мне такие слова. — Я ослышался или ты только что меня трусом назвал? — В вопросах, что касаются вас лично, вы трус и есть. — Называя меня трусом, ты, значит, и себя… — Мне хватило смелости признаться вам в лицо. Молчание продолжалось целую минуту. А точнее, даже больше — Урью насчитал в этом молчании шестьдесят два еле слышных тика часов, прежде чем почувствовал, как руки Куротсучи касаются его головы, раскрепляя соединённую кидо повязку. Лента ткани упала к Урью на колени, и он невольно проследил её свежеобретённым взглядом — а потом вскинул глаза на лицо Куротсучи, оказавшееся до неожиданности близко, гораздо ближе, чем он почему-то думал. — Я люблю тебя, — прошептал Куротсучи и тут же повторил громче: — Я люблю тебя. Урью криво улыбнулся и пожал плечами. — Ну… я рад, что я здесь не один такой идиот. Куротсучи хмыкнул и, взяв с колен Урью повязку, снова потянулся с ней к его глазам. Урью слегка отклонился. — Зачем? — Тебе лучше ещё какое-то время с ней побыть. Хотя бы до завтрашнего утра. — Утра? — Урью выгнул бровь. — А как же… — А как это должно помешать?.. Он оказался прав — не помешало. Невозможность видеть позволила подмешать в коктейль из вечной страсти и злости ещё и восхитительное ощущение беспомощности, восторг от чувства полной отдачи во власть другого человека — Урью и не подозревал, что этот оттенок может нести в себе такую сладость… Когда он открыл глаза утром, повязки на них уже не было; и хоть Урью и не мог вспомнить, когда в течение этой как никогда тёмной ночи (во всех смыслах тёмной) его любимый успел снять повязку, он всё равно первым делом вылез из-под одеяла и взглянул на мир — так, как он теперь обречён был его видеть до конца дней своих. Вылезший на белый свет на полчаса позже Куротсучи застал Урью с выражением подлинного восхищения на лице; когда же Урью перевёл сиюящий взгляд на него, он сам мысленно ахнул и тут же спрятал улыбку. — Что? — спросил Урью, и Куротсучи покачал головой. — Ничего. Просто я подумал, что я был даже более чем прав, когда говорил, что это кощунство — прятать такие глаза за стекляшками… Урью расплылся в улыбке — и неожиданно бросился к Куротсучи, обнимая его обеими руками за шею. — Спасибо тебе, — прошептал он, и голос его слегка дрожал. — Спасибо… Я уже и забыл, каково это — видеть мир во всём его великолепии… — Ну… добро пожаловать в мир. — Я дома.