Побег из рая

Через распахнутое настежь окно в комнату убогой гостиницы проник луч раннего утра. Он двинулся в неспешный обход комнаты, подолгу задерживаясь на заинтересовавших его предметах незатейливой обстановки, пока, наконец, не добрался до стены, где стояла узкая кровать. Любопытный луч осветил живописно разметавшиеся, свесившиеся на пол простыни и, среди всего этого, - пару обнаженных, даже во сне тесно переплетенных друг с другом тел. Первой ото сна очнулась Анжелика. Она со стоном разомкнула тяжелые, словно свинцом налитые веки и некоторое время просто смотрела в потолок, пытаясь вспомнить, что с нею вчера произошло, но не преуспела в этом. Память играла с ней злые шутки, подбрасывая владелице то одну, то другую картинку: ночные молитвы, какая-то тяжелая корзинка, коррида, бокал вина... Этот пестрый калейдоскоп больше напоминал яркий и запутанный сон, нежели действительность, к тому же, так и не успев проявиться до конца, эти сцены вновь тонули в вязком океане забвения. Переместившись чуть ниже, взгляд ее блуждал по стенам, в то время как сама Анжелика отстраненно размышляла о том, почему окружающее так сильно отличается от привычного ей дормитория. Голова гудела, как главный монастырский колокол, да и весила, судя по ощущениям, не меньше, в ушах гулко отдавались удары сердца... слишком сильные и размеренные для того, чтобы оно принадлежало ей. Кроме того, щекой она чувствовала что-то теплое и живое. Борясь с подступающей паникой, она чуть приподняла голову (при этом мир, судя по ее ощущениям, перевернулся вверх дном), откинула с глаз кольца густых волос и увидела, к чему она, собственно, все это время и прижималась, как к любимой подушке. Чье-то плечо. Таверну-гостиницу, отсыпающуюся после ежевечерней, затянувшейся до самого рассвета попойки, огласил пронзительный девичий визг. Джек, чей спокойный сон был прерван столь возмутительным образом, попытался было вскочить на ноги, нелепо взмахнул руками и, скатившись с узкой даже для одного человека кровати, с грохотом рухнул на пол. Шальными, ничего не понимающими со сна глазами он уставился на Анжелику, которая, прижавшись спиной к стене и прикрывшись простыней, продолжала самозабвенно визжать. - Тихо! Ты же всю таверну на ноги поднимешь! - рявкнул Джек, но действия это не возымело. Опомнившись, он метнулся к Анжелике и зажал ей ладонью рот... - Зараза! - отдернул он руку мгновение спустя - девушка инстинктивно впилась зубами ему в ладонь, но хотя бы визжать перестала. - Сирены — ничто по сравнению с тобой! - Ну знаешь ли! - вспыхнула Анжелика. - Как бы ты отреагировал на моем месте? Я просыпаюсь в одной постели с едва знакомым мужчиной и совершенно не помню, как сюда попала и что со мной вчера произошло... - Ты что, правда ничего не помнишь? - расстроился Джек, судя по лукавым искоркам в глазах - притворно. - Я-то думал, что такое событие станет для тебя незабываемым... Память начинала возвращаться к ней, но вчерашний день все же припоминался ей смутно, словно она пробиралась сквозь туман, подсвечивая себе фонарем; то, чего касался неверный свет, постепенно проступало из серой дымки забвения. И оказалось, что помнила она все до мельчайших подробностей: и как начался и продолжался тот день, и то, чем он закончился. Как и обещал, капитан будто из ниоткуда извлек бутылку хорошо выдержанного вина, наполнил два бокала. Они присели за столик, и Джек произнес витиеватый тост, воспевающий счастливый час их встречи. Они чокнулись бокалами; Анжелика осторожно пригубила бархатистой влаги, таившей в себе память о щедром лете и виноградных лозах, склонившихся под тяжестью налитых соком ягод, и неожиданно для самой себя осушила бокал до дна. Несмотря на то, что сама Анжелика пила немного, бутылка закончилась подозрительно быстро. Следовательно, все остальное вино исчезло во чреве капитана, впрочем, пьяным Джек не выглядел, что неподдельно изумило девушку. Способность Джека поглощать неограниченное количество алкоголя, не пьянея, была ей пока что неизвестна. У самой Анжелики уже после второго бокала зашумело в голове — раньше она пила вино только на причастиях и, разумеется, не в таких количествах. Комната поплыла перед глазами (причем головокружение это не было лишено приятности), ее повело в сторону — Джек в то же мгновение оказался рядом и помог девушке пересесть с ненадежного стула на куда более устойчивую кровать. Следующим, что она помнила, были объятия капитана, а потом Анжелика вдруг обнаружила, что они с Джеком страстно целуются. Странно, но поцелуи воспринимались одурманенным вином сознанием как нечто вполне естественное, а не запретное. Прикосновения, сначала осторожные, становились все более настойчивыми, они постепенно, но неотвратимо освобождали ее от одежды, и в какой-то момент она поняла, что полностью обнажена, так же, как и распаленный вином и страстью мужчина рядом с ней. Но даже это открытие не вызвало в ней стыда в тот миг. Кожа к коже, дыхание к дыханию, рухнули они на жалобно скрипнувшую кровать... Щеки Анжелики залил нестерпимо горячий румянец. Этой ночью с ней произошло то, о чем шептались сестры, когда никто не слышал; ведь только считалось, что монахиня не должна допускать и мысли о земных страстях. На деле же вдали от всех искушений девичьи и женские мечты расцветали только пышнее. Кто-нибудь (за исключением, возможно, сестры Клары, которая была уже слишком стара и слишком чопорна для подобного) нет-нет, да и вздыхал о преступных для них поцелуях и объятиях, а то и о большем. Запретный плод сладок, в чем некогда на собственном опыте убедилась Праматерь Ева, и нет в мире более верного средства пробудить любопытство к чему-либо, чем строжайший запрет. - Ты должен был остановить меня, - прошипела девушка. - Зачем? – беспечно протянул Джек, лукаво поглядывая на Анжелику. – Человек, как существо разумное, обладает правом выбора. И, сдается мне, свой выбор ты вчера вечером сделала. - Монастырь — мой единственный дом! – вспылила Анжелика. – Был моим домом. А теперь, теперь… Анжелике представилось опечаленное лицо матери Беатрисы. «О чем ты только думала, Анхелика?» - беззвучно вопрошала она, и в ее добрых глазах стояла скорбь. - «Ах, дочь моя, ведь я предупреждала тебя. Но ты ослушалась – и теперь монастырские врата навеки для тебя закрыты». - Я собиралась принять постриг и обязана была хранить невинность! - выкрикнула она, поскольку предыдущее высказывание впечатления на Джека не произвело. - Это все предрассудки, цыпа, глупые людские предрассудки, и не более, - небрежно отмахнулся от нее Джек, принимаясь собирать в спешке разбросанную вчера одежду и натягивать ее на себя. - Можно ведь никому не рассказывать о том, что с тобой случилось. Или ты думаешь, что кто-то всерьез станет проверять, невинна ли ты? Ей бы пасть на колени и молить Всевышнего и Деву Марию о прощении. Но, как с изумлением поняла Анжелика, ей определенно понравилось то, что этой ночью делал с нею капитан. Разве не об этом мечтала она, засыпая? Глупо было винить во всем вино - оно только подогрело и без того горячую испанскую кровь, которую не смогли охладить ни вера, призывающая к смирению, ни годы жизни в монастыре. И все же после того, что случилось сегодня ночью, жизнь ее изменилась бесповоротно — и осознание это было даже страшнее самого совершенного ею греха. Неожиданно для себя, она совсем по-детски разрыдалась. Джек, в штанах, рубахе нараспашку и одном сапоге, присел рядом, обнял девушку за жалко вздрагивающие плечи. - Ты не понимаешь.... - всхлипывала Анжелика в промежутках между сотрясавшими ее рыданиями. - Пусть даже никто никогда не узнает... грешна я перед Богом... а он видит все... нет мне возврата... в обитель Божью... - А тебе обязательно туда возвращаться? - неожиданно услышала она и изумленно подняла заплаканные глаза. - Поскольку я джентльмен, то не имею права оставить даму в беде, - спокойно произнес Джек. - Этим вечером мой корабль покидает Севилью. Что ты скажешь, если я предложу тебе отправиться со мной навстречу приключениям?

***

Анжелика пристроилась у маленького столика и быстро побежала пером по бумаге, спеша запечатлеть все, что было у нее на душе. Сердце вновь сладко заныло — это действие напомнило ей о матери-настоятельнице, которой стоило немалых трудов научить не слишком-то прилежную в грамоте девочку писать аккуратно и не ставить клякс. Она сама настояла на прощальном письме - ведь исчезнуть, ни слова не сказав людям, которые всю жизнь были для нее семьей, и оставить их страдать в неведении касательно ее дальнейшей судьбы, было бы по меньшей мере жестоко. Согласившись с ее доводами, Джек отлучился куда-то — и принес с собою чернильницу, перо и листок бумаги, а также таинственный сверток, который он небрежно бросил на кровать, велев открыть его позже. Закончив словами «Навеки Ваша любящая Анхелика» и терпеливо дождавшись, пока чернила высохнут, она сложила листок пополам; затем, будучи не в силах сдержать сердечного порыва, она оставила на своем послании нежный поцелуй, с грустью думая о том, что вынуждена припасть губами к бумаге, а не к изящной руке матери-настоятельницы. Но, увы, и это, и все остальное, что относилось к прошлой жизни, было отныне утрачено ею безвозвратно. Она отдала листок своему письмоносцу, терпеливо дожидавшемуся у двери, и тот моментально исчез снова, а сама, чтобы отвлечься от грустных мыслей и скоротать время ожидания, обратилась к принесенному Джеком свертку. В нем оказалась новая одежда — но, к превеликому изумлению Анжелики, наряд этот был мужским. Смысл этого маскарада был для нее загадкой, но, поскольку теперь ей не оставалось более ничего, как и дальше доверять Джеку Воробью, то, помедлив, она решительно начала одеваться. Птичка наконец-то вырвалась из своей каменной клетки и, поймав крыльями ветер свободы, устремилась в неизвестность.

***

Солнце садилось; снедаемая тревогой Анжелика, уже в мужском платье, металась по комнатушке, как тигрица в клетке. Может быть, она зря доверилась этому человеку? Что, если он не вернется за ней? Что, если это письмо было всего лишь благовидным предлогом, а самого Джека уже и след простыл? Пораженная в самое сердце этой мыслью, Анжелика замерла посередине комнаты, глядя в окно, за которым уже сгущались лиловые весенние сумерки. Дверь распахнулась, с оглушительным грохотом ударившись о стену. Анжелика резко обернулась. - Señorita, нам пора, - выпалил с порога Джек Воробей, задыхающийся, словно проделал весь этот путь бегом. - Мой корабль уходит в море с восходом луны. - Мое письмо... - Доставлено по адресу. А потом был новый, казавшийся бесконечным торопливый, почти переходящий в бегство, переход по отходящей ко сну Севилье. Как бы ни была взволнована Анжелика, она не могла избавиться от мысли, что ей будет не хватать родного городка с его кривыми узкими улочками и тесно жмущимися друг к другу крошечными домиками. Впрочем, поздно уже думать об этом, решительно одернула себя бывшая послушница; сердце в груди бешено колотилось — не то от быстрого шага, не то от предвкушения чего-то нового и неизведанного. Наконец дома впереди расступились, пропуская двух путников к причалам. На Севилью уже опустился вечер, и потому обычно шумный порт не мог похвастаться многолюдьем. Впрочем, капитану Воробью это было явно на руку; казалось, что он стремился попасться на глаза как можно меньшему количеству народа. Не замедляя шага, шел он вдоль причалов с дремлющими у них кораблями — несмотря на сгущающуюся темноту, Анжелика не отказалась бы остановиться ненадолго, чтобы получше их рассмотреть. Сейчас же ей оставалось только кое-как поспевать за Джеком, гадая, который же из кораблей принадлежит ему. Но вот позади оказались и причалы, а Джек продолжал все так же целеустремленно шагать вперед, к одному ему известной цели, словно бы позабыв о своей спутнице. В какой-то момент он спустился почти к самой воде и зашуршал в прибрежных кустах. - Джек! - выкрикнула Анжелика, подбегая к нему и с трудом переводя сбившееся дыхание. - Скажи мне честно — ведь здесь нет твоего корабля? Ты обманул меня? - Если в том нет необходимости, я душой не кривлю. Мой корабль там, - он сделал широкий жест в сторону Гвадалквивира, с темных вод которого накатывала на берег ночь. - А чтобы на него попасть... дайте мне вашу руку, señorita. Немилосердно напрягая глаза (к этому времени стемнело уже окончательно), Анжелика увидела, что Воробей стоит по колено в воде, а в ноги ему, как верный пес, соскучившийся по хозяину, уткнулась небольшая шлюпка. Если Анжеликой уже начинали завладевать смутные подозрения, то сейчас они стали только крепче. Почему до мифического корабля Джека Воробья надо добираться на шлюпке? Почему он не стоит у причала, как положено уважающему себя судну? Но на все вопросы Джек только загадочно ухмылялся. Делать было нечего; Анжелика приняла протянутую ей руку помощи и впервые в жизни ступила в лодку, которая закачалась под ее весом, словно желая сбросить незваную пассажирку в воду. Девушка вскрикнула и вцепилась в борт так, словно от этой хватки зависела ее жизнь. Джек снисходительно усмехнулся, сам ловко забрался в лодку (от этого утлое суденышко закачалось пуще прежнего) и сел на весла. Немного освоившись с новым средством передвижения, Анжелика решила, что кататься на лодке ей нравится. Тихонько поскрипывали несмазанные уключины, лопотала под днищем вода; сидевший к ней лицом и спиной к носу Джек греб ритмично и размашисто и держался настолько уверенно, что девушка осмелела и опустила за борт одну руку, которую тут же окутал прохладный шелк. Они плыли так долго, что огоньки Севильи успели растаять вдали, и лодка двигалась бы в полнейшей темноте, если бы не восходивший на востоке оранжевый обломок луны. ...На потрясенную Анжелику, постепенно, по частям выступая из темноты испанской ночи, надвигался огромный корабль с угольно-черными корпусом и парусами. Как во сне, вскарабкалась она вслед за Джеком на борт по веревочному трапу и впервые увидела людей, собравшихся под началом капитана Воробья. Анжелика сумела их неплохо рассмотреть даже при свете ущербной луны, и походили они скорее на сброд, который ошивается по портовым кабакам, чем на добропорядочных моряков. - Чего застыли, псы помойные? Капитан на борту, снимаемся с якоря! - рявкнул Джек, который явно чувствовал себя на корабле много увереннее, чем на суше. - И новенького к делу пристройте, покажите ему, что здесь к чему! Команда оживленно и — как Анжелике показалось с непривычки — беспорядочно забегала по палубе, а бывшая уже послушница внезапно осознала, что под «новеньким» капитан имел в виду ее. Проходя мимо окаменевшей девушки, Джек украдкой шепнул ей на ухо: - Добро пожаловать на «Черную Жемчужину», дорогая.

***

В это самое время в покинутом Анжеликой монастыре мать Беатриса направлялась в свой рабочий кабинетик. Сердце ее терзала тревога — с тех пор, как юная Анхелика, отправившись проводить до дома пожилую сеньору, затерялась где-то среди улочек Севильи, прошло более суток, но судьба послушницы до сих пор оставалась неизвестной. Поиски ничего не дали; казалось, что девушка просто растворилась в воздухе. Поставив на стол свечу, которой она освещала себе путь в извилистых и темных переходах, настоятельница заперла за собой дверь, со вздохом села в кресло и только тут обнаружила среди своих всегда аккуратно разложенных вещей — каждая на своем и только своем законном месте — неожиданный непорядок. Незнакомый, сложенный пополам листок бумаги, которого она, сколь ни старалась, так и не смогла припомнить. Он словно ждал ее в центре столешницы, на самом видном месте. Настоятельница протянула дрожащую руку и развернула бумагу, оказавшуюся письмом. Почерк Анжелики мать-настоятельница узнала сразу — недаром столько времени провела рядом с малышкой, терпеливо обучая ее грамоте и направляя неуклюжую детскую ручонку. Затаив дыхание, вчитывалась она при неверном, подрагивающем свечном свете в неровные, явно впопыхах написанные строки: Преподобная мать Беатриса! Сейчас, когда Вы читаете мое письмо, я нахожусь уже далеко от Севильи и всего, что мне дорого. Судьба моя переменилась в одночасье, но я ни о чем не жалею. Растерянная и счастливая, стою я на пороге новой жизни. И все же мне невыносимо горько от того, что я покидаю вас, мою единственную настоящую семью. Помолитесь за непутевую душу мою, ибо я грешна, грешна не только перед Господом Богом, но и перед всеми вами. Черной неблагодарностью отплатила я вам за вашу доброту. Уступила я низменным страстям своим, позволила им завладеть мною, ибо слаба, и теперь страшно мне явиться пред ваши очи... Закончив чтение, мать Беатриса аккуратно сложила письмо. То, что ей открылось в нем, оглушило настоятельницу, и в то же время она испытывала несказанное облегчение — Анхелика, к которой она всегда относилась, как к родной дочери, жива, пусть и избрала для себя иной, далекий от монашеского, путь. - Что же, рано или поздно это должно было произойти, - промолвила она в тишине кабинета, истово крестясь. - Анхелика, я до конца дней своих буду молиться за тебя, дитя мое. Будь счастлива, милая, и да хранит тебя Господь. Где бы ты не находилась.