Процесс исцеления

– Что ж, – говорит Пьетро, едва переступив порог кухни. Теплый воздух, по-французски и по-чарльзовски пропахший свежими круассанами, купленными Хэнком в городе, окутывает его уютным облаком, но нервную дрожь не сбивает. – Вероятно, вам будет интересно. И – возможно – тревожно. Они смотрят на него удивленно, все четверо: очень сонный и очень взъерошенный – синяя мягкая шерсть упрямо выбивается из-под тесного ворота, из обоих рукавов – Хэнк; собранная, хоть и не на все пуговицы застегнутая Мойра с полной чашкой кофе в узких ладонях; прислонившийся спиной к массивному холодильнику Эрик. И нет, все же трое – Чарльз, ментально ощутивший опасность, считывает мысли Пьетро мгновенно – коротко спросив разрешение в голове – едва тот влетает в кухню. Обеспокоенно тянется привстать в кресле. – Пьетро, – голос профессора звенит тревогой. – Тебе не следовало так рисковать. Пьетро буквально физически чувствует, с каким подозрением цепляется за фразу Чарльза Эрик – отрывается от облюбованного холодильника, скрещивает руки на груди. – Рисковать? – переспрашивает отец мрачно. – Что ты сделал? И да, Пьетро ожидал, что хвалить его вряд ли станут. Поэтому он просто закатывает глаза и высыпает, выгребает из всех карманов на стол – честно стараясь не задеть мирно расставленные чашки и ароматно пахнущие круассаны – все свои сувениры: горку тяжелых магазинов, начиненных прозрачными пулями, вычурную пачку жвачки в дорогой черной обертке, удостоверение сотрудника ЦРУ в новенькой обложке. – Там целая машина ребят с этими игрушками, – говорит Пьетро торопливо. – Они в гражданском, конечно, и больше не опасны – я утащил все, что нашел, – но они типа к Школе едут. Чарльз ожидаемо не удивляется, только обменивается с Хэнком коротким взглядом. Мойра крепко стискивает зубы, белеет ярче фарфоровой чашки в ее ладонях. – Ни грамма металла, – говорит Эрик очень буднично, будто просто констатирует, что в его утреннем кофе маловато сахара, вертит взятый со стола магазин в пальцах. – Старые друзья, – а потом впивается острым, бритвенным взглядом в застывшую Мойру. – Ты знаешь, что я здесь. Ты привела их сюда, к детям? Чарльз не дает им вцепиться друг в друга, поднимает руку, шевелит узкими пальцами в нетерпеливом жесте, так не свойственном нынешнему профессору. Пьетро будто на миг видит перед собой Ксавье из 1973 года – не мягкого и всепрощающего, а резкого и решительного. Незнакомца, беспардонно вломившегося к нему в дом и предлагающего пробраться в Пентагон. Однако это срабатывает. Эрик умолкает мгновенно, взвившиеся было в воздух звонкие возражения Мойры тоже замирают, и оба они только сверлят друг друга тяжелыми взглядами. – Мойра ни при чем, – говорит Чарльз отстраненно. Он словно не здесь, будто вслушивается во что-то далекое. Должно быть, прямо сейчас листает, как открытую книгу, – без извинений и предварительных вопросов – мысли тех странных и сосредоточенных людей в узконосой машине. – Они называют это «стандартный рейд». ЦРУ хочет проверить, не замышляешь ли ты что-то антиправительственное, Эрик. И не только ты. Хэнк вскидывает голову, смотрит на Эрика с таким неподдельным сочувствием, будто и не лежали между ними годы размолвок, недосказанности и взаимных упреков. – Возможно, – сообщает Эрик спокойно, и Пьетро ежится невольно, поймав его взгляд. – Теперь у них появится повод для беспокойства.

***

– Я поговорю с ними, – заявляет Мойра решительно. Они все выходят на крыльцо, щурятся дружно на пустую еще дорогу, графитово поблескивающую в свете полуденного солнца. Дети на занятии с Рейвен, и потому во дворе тихо и пустынно. – Я не могу обещать, Эрик, но ты выступил против Апокалипсиса, они должны понимать… Эрик поднимает бровь недоверчиво, и Чарльз, мягко выкатывающий свое кресло на гравиевую дорожку перед домом, морщится почти болезненно. – Ты ведь сама не доверяешь мне, – говорит Эрик вкрадчиво. – Как ты заставишь их слушать тебя? – Я могу сгонять до них еще разок, – предлагает Пьетро миролюбиво, вклинивается в назревающую ссору. – Я против очень уж радикальных мер, но шину им проколоть, почему бы и нет? Ключи из зажигания вытянуть? Ботинки стащить? Может, и не доедут. Что ж, почти срабатывает. Эрик хотя бы перестает смотреть на Мойру так, будто только что выяснил шокирующие подробности ее тайной работы на Апокалипсиса, и разворачивается к Пьетро. – Исключено, – голос у отца ледяной, как дыхание арктической стужи. Пьетро не совсем уверен, это отцовская забота или ограничение его прав, как свободного совершеннолетнего мутанта, поэтому на всякий случай упрямо хмурится. – Единственное, что ты можешь сейчас сделать, это найти Рейвен и помочь ей отправить детей по комнатам. И не высовываться сам, пока все это не кончится. – Ты драматизируешь, – парирует Пьетро, пусть и выходит слегка неуверенно. – Они теперь безоружны. И за мной они точно не угонятся, ты же в курсе. Никто не угонится. Кроме, разве что Апокалипсиса. Но стоит ли вспоминать, верно? Эрик смотрит на него мгновение, и выражение его глаз такое трудноопределимое, что Пьетро почти готов пойти на попятную и сбежать на поиски Рейвен. Возможно, даже спрятаться за ее спину. – Окей, – бормочет он примирительно, вскидывает руки ладонями вверх, сдаваясь. – Окей, видишь, я здесь, крепко стою на земле и никуда не убегаю? Мне привязать себя к дверной ручке? – Пока нет необходимости. Но тут и оставайся, пожалуйста. И чтобы ни с места, – говорит Эрик очень вежливо. Таким тоном только смертельных врагов запугивать. Пьетро не впечатлен. Дорога на горизонте тонет в выхлопах, и густой теплый воздух вздрагивает от натужного гудения автомобильного двигателя, когда Эрик отворачивается от Пьетро и ловит сосредоточенный взгляд светлых и понимающих глаз Чарльза. – Думаю, мне стоит встретить их самому, – голос Эрика звучит буднично и почти сухо, но что-то в его тоне не дает покоя Пьетро. Какая-то застарелая боль, едва слышный, тщательно скрываемый отголосок. Чарльз тоже его слышит – Чарльз точно знает – и чувствует – больше, чем Пьетро, потому что его глаза темнеют, будто небо перед грозой. – Мы просто поговорим – как взрослые рассудительные люди. И мутант. Он хрустит пальцами, громко и звучно, – и металл оживает вокруг: дрожит на пестрой и несуразной клумбе у дома брошенное жестяное ведро, протяжным скрежетом откуда-то из-под земли, из-под ног гудят трубы. – Не нужно, – говорит Чарльз ровно. – Тебе не нужно проходить через это одному, Эрик. Эрик вздыхает так глубоко и рвано, словно старается убедить самого себя оставаться спокойным. Бросает короткий, сложный взгляд на переминающегося с ноги на ногу Пьетро: – Каждый раз, когда я оказываюсь напротив них не один, страдают те, кто рядом со мной. Мне проще принять весь огонь на себя, Чарльз, чем дружелюбно приглашать ЦРУ в дом полный детей. Когда Чарльз улыбается, улыбка не отражается в его глазах: – Никто не собирается их приглашать.

***

Их четверо. В штатском, но с цепкими и внимательными – как у Мойры – взглядами. Они выходят из подъехавшей машины, ступают кожаными ботинками на неровно выстриженный газон. У каждого пистолет в кобуре, старательно, с показательной вежливостью прикрытый полами одежды, – без чертовых пластмассовых пуль, Пьетро позаботился. Чарльз и Эрик двигаются им навстречу синхронно, не сговариваясь, – ладно, должно быть, они вели какой-то отсчет до начала движения в головах друг у друга. Мгновенно подобравшаяся, насторожившаяся Мойра и неуклюже пытающийся будто уменьшиться и стать менее угрожающим Хэнк торопливо спускаются с крыльца следом. У Пьетро выбора нет. Ему и продумать первый шаг-то не дают – Эрик коротко, даже не оборачиваясь, взмахивает рукой. Входная дверь за спиной распахивается сама – приглашающе. Очень тонкий намек. Пьетро дверь упрямо игнорирует, но на крыльце остается. Он в любом случае успеет. Должен успеть. – Добрый день, джентльмены, – говорит профессор очень мягко, когда незваные гости выстраиваются перед ним неровным, неловким полукругом. Эрик замирает на шаг позади кресла, напряженный и прямой, руки в карманах крепко сжаты в кулаки – Пьетро даже с крыльца видно. И нет, он не поэтому торопливо опускает защитные очки с макушки на глаза. Так, на всякий случай. – Могу я поинтересоваться, что привело вас в мой дом? Гости посматривают на Эрика – коротко и часто – но удостоверения соизволяют достать. Кроме одного, молодого и суетливого, – его корочки давно греют карман Пьетро, как неловко вышло-то. Чарльз на карточки не смотрит, склоняет голову на бок оценивающе, поэтому старший группы спешит наконец пояснить подчеркнуто вежливо: – Мое имя Хокинс. Мы из ЦРУ, профессор Ксавье. Полагаю, – он кидает быстрый взгляд на Мойру, и та хмурится ему недобро с готовностью. – Вам не привыкать с нами работать. – О, действительно, – отзывается Чарльз коротко и равнодушно, будто к дальнейшему разговору совсем не приглашает – наоборот, намекает, что пора бы и честь знать, и Мойра решительно делает шаг вперед. – От ЦРУ я работаю со Школой профессора Ксавье, – ее голос сочится холодом, и Пьетро ощущает почти гордость. Мойра привыкает к ним. Мойра готова их защищать. Эрик, очевидно, тоже это видит, потому что косится на женщину с потрясающим недоверием. – И могу вас заверить, никакие тревожные инциденты не имели места за последний месяц. Более того, – она переводит дыхание. – Вам известно, какую роль сыграли стоящие перед вами люди во время событий в Каире. Хокинс впечатленным не выглядит, смотрит на Мойру прохладно: – Мы ни в коем случае не претендуем на ваше место и вашу миссию, агент Мактаггерт. Мы здесь лишь с дружелюбной проверкой. Нам известно о пребывании в Вестчестере мутантов, – он делает акцент на слове, словно стремясь упрекнуть Мойру за выбор термина «люди» в отношении всех жителей особняка. – Ранее имевших не слишком хорошую репутацию и отношения с органами власти. Чарльз прокручивает вхолостую колеса кресла – задумчивый жест, Пьетро знает его. Теперь же к нему добавляется и долька нетерпения: – Полагаю, понятие амнистии ЦРУ незнакомо? – Джубилейшен Ли, – голос Хокинса полыхает сталью, и Чарльз застывает в кресле с ужасающе прямой спиной. – Воровство, бродяжничество, неоднократное нарушение общественного порядка. Ороро Монро. Список тот же. Пьетро Максимофф, – Хокинс кивает на замершего на крыльце Ртуть. – Собственной персоной, – отзывается Пьетро весело, и Хокинс почти кривится, но профессионализм берет верх – успевает сдержаться. – Тут разве что бродяжничества не было. Пьетро знает каждого копа в своем городке по имени и в лицо, поэтому оскорбляется не слишком сильно. За него оскорбляется Эрик. Быстро вынимает руки из карманов, шевелит пальцами коротко, будто разминая. Ни один металлический предмет в округе не взрывается, не дрожит даже. Но федералы смотрят на Леншерра почти в суеверном ужасе. Чарльз хмыкает – Пьетро готов поклясться, что слышит это ясно, наяву ли, в своей ли голове. Звук отчетливый и абсолютно бесстыдно гордый. Хэнк, обычно дергающийся к Эрику, стоит тому слегка разозлиться, на этот раз остается неподвижным, будто в землю врос. В отдалении – с тренировочного поля позади особняка – слышны приглушенные взрывы смеха, невнятные разговоры. Пьетро думает о Рейвен, ведущей птенцов Чарльза с тренировки, – сияющей и раскрасневшейся. О Курте, не перестающем любоваться своей новой формой. О Джин и Скотте, теперь проводящих вместе все возможное свободное время. Даже об Ангеле – Уоррене, как сообщает Чарльз устало, после того, как выныривает из сознания их бывшего врага, – лежащем сейчас в медотсеке в бреду, бессильно свесившем выпрямленные Эриком металлические крылья с кровати. Ни один из них не заслуживает вновь стать – даже на короткий миг – мишенью для федералов, вновь окунуться в свое прошлое, из которого Чарльз по крупинкам бережно вытягивает каждого из вверенных ему мутантов. – Мы не забыли про вас, мистер Леншерр, – к чести Хокинса надо признать, что его голос почти не подрагивает. – В Каире вы показали себя с лучшей стороны – приятно знать, что она у вас все же есть. Но годы межвидового терроризма просто так не стереть. Поэтому прошу вас, профессор Ксавье, позвольте нам обойти особняк с короткой проверкой и убедиться, что все мирно, соглашения не нарушены и… Пьетро кажется, будто воздух вокруг Школы замирает. Даже птицы перестают подавать голоса. Чарльз прикладывает пальцы к виску: – Вы уже это сделали, – его голос звучит устало и холодно. – Я впустил вас в свой дом, несмотря на то, что вы оскорбили моих учеников и моих друзей. Вы обошли весь особняк, мистер Хокинс, побеседовали с каждым жителем дома и лично убедились в том, что ни один из них не представляет угрозы для мира. Чарльз вдыхает глубоко, сквозь зубы, и Эрик мгновенно забывает о своей самолично придуманной миссии запугивания федералов – тянется к другу, кладет руку – тяжелую и надежную – на плечо, поддерживая, подстегивая. – Возможно, мне следовало бы предложить вам чаю, джентльмены, – продолжает профессор. Глаза у Хокинса и его людей остекленевшие и абсолютно пустые. – Но вы и так уже излишне злоупотребляете моим гостеприимством. Прошу вас покинуть мой дом и доложить своему начальству об успешном проведении…дружелюбной проверки. Движения Хокинса выглядят заторможенными, когда Чарльз выпускает его волю на свободу, и к машине он идет неверными шагами. – Прошу прощения за беспокойство, профессор Ксавье, – бормочет Хокинс растерянно и очень, очень виновато. – Прошу прощения у вас отдельно за подозрения, мистер Леншерр, от всей нашей организации, мы не должны были, ох… – Чарльз, – говорит Эрик почти весело и слегка неверяще, когда машина федералов, натужно ворча двигателем, разворачивается на дорожке, а не способный больше устоять на месте Пьетро покидает наконец свое крыльцо и равняется с остальными. – Индивидуальные извинения от ЦРУ, серьезно? Хэнк смеется раскатистым басом, Мойра расправляет плечи расслабленно, ничуть не встревоженная тем, как обошлись с ее коллегами, а Чарльз щурится довольно, и его ладонь скользит невесомо поверх руки Эрика: – Я подумал, они должны тебе. Я хотел, чтобы он еще поклонился, но – хм – вовремя опомнился. – Черт, это было так круто, профессор, – искренне восхищается Пьетро. Чарльз разворачивается к нему вместе с креслом и взятой в плен рукой Эрика, фыркает весело. – Вы как крестный отец! Типа «ты пришел в мой дом и просишь без уважения». Они теперь трижды подумают, прежде чем вернуться. Эрик морщится, открывает рот, чтобы возразить, должно быть, усомниться, напомнить про неутомимость и твердолобость людских властей. Чарльз отвечает раньше, и в его глазах на миг зажигается непривычно упрямое и грозное пламя: – Я уверен, они будут очень убедительны в своем докладе начальству.

***

– Ты пришел про воровство поговорить? – спрашивает Пьетро подозрительно, когда вечером Эрик тяжело опускается на диван в гостиной рядом с ним. – Или про – как они сказали? – неоднократное нарушение общественного порядка? Я же просто убегу, и ты будешь пустоту укорять. Эрик не слушает, кажется, совершенно, вытягивает длинные ноги устало и довольно и совсем не выглядит опасным. Или пришедшим читать нотации. Пьетро косится на него пару раз с недоверием, потом расслабляется, пихает локтем весело и тоже откидывается на спинку дивана. – Я должен кое-что прояснить, наверное, – говорит отец наконец, морщится. В гостиной, кроме них, никого – засидевшийся допоздна с деревянной доской и углем в руках Варпатч исчезает мгновенно, чуткий к чужому настроению. – Не знаю, о чем ты, но можешь попробовать, – отзывается Пьетро легкомысленно. От Эрика исходит ровное тепло – как с батареей рядом сидишь. – Обещаю выслушать и, возможно, понять и принять. Но только возможно. Эрик смотрит на свои руки, ведет пальцами вхолостую, отстраненно: – Я не ограничиваю твою свободу. Ты один из Людей Икс Чарльза теперь, ты хочешь сражаться, а не стоять в стороне, это правильно. Пьетро вскидывает руки ладонями вверх: – Эй, я честно постоял сегодня в сторонке. Проф и сам со всем справился. Я бы, – он мнется мгновение. – Только мешал. Ты был прав, что запретил мне вмешиваться. Эрик смотрит на него удивленно, и глаза у него очень светлые, почти прозрачные: – Я запретил тебе вмешиваться вовсе не потому, что считал, что ты помешаешь, Пьетро. Твои силы – удивительный дар и несомненное преимущество в любой битве. Не против Апокалипсиса, напоминает себе Пьетро мрачно. Не против иллюзий Темного Феникса. И не тогда, когда на волоске висит жизнь Алекса Саммерса. Эрик ничего не знает о его внутренней борьбе – он, кажется, ведет какую-то свою, потому что говорит через силу, сквозь сжатые зубы: – Я не имею права сдерживать тебя и запрещать принимать участие в наших битвах. Сражайся за Школу, друзей, можешь даже за Хэнка. Я лишь прошу тебя, Пьетро, если вдруг возникнет выбор: не защищай меня и не вставай на линии огня между мной и противником. Пьетро пожимает плечами, серьезнеет. Ему вдруг становится зябко, и неясный отсвет пламени из ровно горящего камина делает лицо Эрика далеким и печальным. Хочется ободряюще протянуть руку, утешающе положить ладонь на напряженное отцовское предплечье, даже если жест останется безответным. Но Эрик отвечает – неожиданно – пожимает свободной рукой коротко пальцы Пьетро, и тот даже теряется, кто тут кого утешает. – Да это же легко, – говорит Пьетро нарочито бодро. В горле у него сухо, как в пустыне Каира, и затихшая было тревога, вызванная неожиданным появлением ЦРУ, взрывается в груди вновь. – Просто не оказывайся на линии огня сам, вот и все, окей?