250 shades of black and white

Эту маленькую бродяжку он заметил не сразу. Город пылал, погруженный в хаос, и оставшиеся в нем, те, что не смогли бросить свои дома, заполонили улицы в первые дни. Они метались от участка и к пристани, откуда уходил последний корабль. Новый Данвич, или как его переименовали, Джакку — Кайло знал это лучше остальных — был проклятым местом. И мостки ломались от напора желающих сбежать. Люди протягивали руки вслед уплывающим лодкам, они сами бросались в воду, но шли на дно камнем. Они молились богу: в первый день они вынесли в местной церкви двери, потому что небольшое здание не смогло вместить в себя всех новообращенных и тех, что вспомнили о вере только тогда, когда на них — буквально и метафорически — сгорели шапки. Сгорели не только они. Старого пастора вынесли на середину церкви прямо во время общей молитвы, но когда он сказал, что у бога не на все будет ответ, насадили его на крест прямиком там. Кайло видел это. Стоял снаружи, прижавшись плечом к покосившейся ставне, выбитой от наплыва желающих молиться. Он видел их глаза, на мгновение озарившиеся истинной верой, потому что жертва всегда помогает, главное, знать, к какому богу взывать. Он слышал их крики — сжечь ее дотла, сжечь чужую веру, и бог наш истинный, Всесодержащий, Тот, что Таится на Пороге, ответит. Он смилуется над заблудшими детьми своими и остановит безумие. А еще Кайло видел, как растекается по плитам кровь пастора, красная, ручейками образовывая старый круг, и внутри его вспыхнули письмена на неведомом никому языке. На том месте к ночи образовался портал. Но люди уже не видели этого, тех безумцев, что нашли в себе смелость звать Йог-Сотота по имени, отправившихся на пристань, ведь там стоял древний как само время его постамент, уже утащили под воду чешуйчатые щупальца. Небо озарилось сотнями мелких огней, они набрасывались на прохожих, на людей и животных, и пожирали их. Все это были дети Всесодержащего. Кайло знал, как опасно называть его истинным именем, даже в уме, потому и старался не думать ни о чем. Возвращаться к церкви, чтобы закрыть портал, пока не поздно, было еще опасно. Только насытившись, огни возвращались к своему хозяину под воду, где дремала физическая его оболочка. А душа, Сила должна была появиться позже, из раскрытых Врат, чтобы, соединившись, низвергнуть мир в хаос. Данвич был всего лишь первым шагом. Тому, кто Таился на Пороге, было мало одного города или государства, или даже мира. Мать Кайло не раз рассказывала ему эту жуткую сказку, о богах, что дремлют под водой, в земле, внутри песка. Их тела были безопасны, хоть и не уничтожимы, всего лишь сосуды. Но стоит одному из древних проснуться, соединив тело и свою Силу, и ничего больше не будет. Жаль, что она не верила во все это, не понимала, насколько близко от их носов бродит смерть. А вот Кайло верил, еще тогда верил, когда звали его по-другому. Он верил, потому что слышал этот шепот, идущий из-под земли, тихий, несмолкаемый гул голоса, не имевшего себе равных по громкости в иное время, когда казалось, что голова вот-вот треснет и из глаз польются кровавые слезы. В другие дни шепот обещал ему всемогущество. Возможность выжить, править на остатках мира, сожженных под оком голодного бога. Была это ложь или правда? Кайло не знал, но с тех пор, как убил своего отца, вернее, того демона, что вселился в тело Хана Соло, знал, что лучше пустит себе последнюю пулю в лоб, полоснет по горлу ножом, даже ржавым гвоздем, но не даст Всесодержащему занять его место. Свое тело, худое, испещренное шрамами в десятках боев с культистами и прочей нечистью, он не отдаст никому. Разве что смерти.

***

А эта девчонка-побирушка, эта маленькая юркая беспризорница в лохмотьях, сверкнувших белым на фоне темного, грязного города, не боялась ничего. Может, все дело было в ее возрасте — дети играют с монстрами, не задумываясь, чем может окончиться эта смертельная игра. Или в бесстрашии, его нельзя было подделать, и девчонка в белом быстро прошмыгнула туда, куда не мог забраться он. Сквозь трещины в стене забралась в старую лавку, где могли храниться древние манускрипты, в которых хранилось знание, как запечатывать врата. Знала она, что там, или ее вел голод и желание укрыться на ночь? Кайло не знал, но рискнул. Быстро пересек улицу наискосок, задом наперед, ступая след в след, чтобы золотистые шары не смогли пойти по окровавленным отпечаткам сапог. Приник к грязному стеклу, пытаясь отыскать ту самую юркую тень, слишком уж светлую в темноте. Он думал позвать ее. Постучать по окну, привлекая внимание, но слуги Йог... Всесодержимого могли бы прийти за ним по шуму. Она возникла за стеклом сама, точно могла читать его мысли. Грязное личико, усыпанное веснушками, и глаза, холодные как сама ночь, напомнили Кайло песчаную могилу, зыбучую, гиблую. Длилось это всего мгновение, пока полная луна не скрылась за облаками, оставив один только мягкий рассеянный свет, уняла нестерпимый блеск окровавленных мостовых. Наваждение пропало, и на Кайло снова смотрела та самая девочка, что совсем недавно баюкала умирающую женщину на руках, успокаивая ту в последние минуты жизни. Ротик ее открылся в изумлении, будто вместо Кайло на нее глядел монстр, так всегда пугаются дети, а затем она вздрогнула и пропала. — Эй... — он не знал, что с нею такое, неужели она приняла его за одного из культистов, рыскающих по городу в поисках новых жертв. Не все из новообращенных в последние дни знали, что не любое тело сойдет для ритуала. Оно должно быть достаточно молодым, а разум сильным, чтобы вместить в себя бога. Послышался шорох и звук осыпающихся камней, а затем в трещине возникла она сама, чумазая, настороженная. Впрочем, девчонка не боялась Кайло, иначе не рискнула бы высовываться в эту ночь. Прикосновение ее маленькой ладошки к его щеке было внезапным, а пальчики холодными как лед. — Ты поможешь мне? — спросила она. — Помоги мне, пожалуйста. Кайло повидал много потерянных детей за свою жизнь, он был одним из них, когда родители отказались от него, сдав в дом для умалишенных, надеясь, что новая медицина вылечит от голосов в голове. Шепот никуда не исчез, разве что со временем стал тише, слабее, слился с окружающим шумом, голосами, но ощущение страха, то самое, когда его собственный дядя кинулся на него с саблей, висевшей в кабинете, оно было куда хуже шепота. Может, поэтому Кайло и кивнул. — Я помогу, — он больше не мог уйти. Девочка в белых лохмотьях, напомнившая ему статую мадонны в саду больницы — тот же поворот головы, печально сомкнутые губы, и глаза, тоскливые, обреченные — ухватилась за его руку, не давая уйти. — Пожалуйста... — снова прошептала она. — Помоги мне. — Хорошо, — он не знал, как утешить ее, успокоить. — Но и ты помоги мне. Я ищу свитки. И не могу забраться внутрь. Дверь завалило обломками соседской крыши, а чтобы влезть в окно, требовалась сноровка и кто-то помельче, поуже. Да и бить стекла было дурной затеей. — Свитки? — Книги, — поправился Кайло. Ребенок мог и не знать, какие они, эти свитки. — Мне нужна книга, — и он откинул полу плаща, вытащив из кармана старую печать. Она была сломана при закрытии врат и больше не годилась для ритуала. Но в свитках могли быть указания, как создать новую. — С таким же символом. Найдешь? Девчонка кивнула и деловито наморщила нос. — Можно я заберу ее с собой? Я не умею читать, — о, знала бы она, что эти знаки, начертанные вокруг шипастого завитка Всесодержащего, не мог прочесть ни один из смертных, — и мне лучше смотреть на нее. — Бери, — в конце концов, печать была мертвой. А надежда, явившаяся ему в виде совсем еще ребенка, этой бродяжки-мадонны в белых одеждах, стоила любой жертвы. — Хорошо, — ее маленькие пальцы, с обломанными грязными ногтями, обкусанные до крови, обхватили каменный диск. — Но потом, пожалуйста... — в ее глазах снова появилась эта обреченность, смертельная усталость, годившаяся не для ребенка, а старухи, прожившей под сотню лет. — Помоги мне. О чем она говорила? Может, хотела, чтобы он спас кого-то близкого ей? Отвел в безопасное место? Кайло знал, если ей не удастся отыскать нужный свиток, безопасных мест больше не будет нигде. И все же он дал слово. Поклялся, приняв ее ладонь в знаке скрепления клятвы. — Я сейчас, — девчонка снова подалась назад, и только тогда Кайло подумал, до чего же она тощая, кожа да кости, лицо худое, изможденное, лишенное детской пухлости. Чем еще, кроме невинной безмятежности, она пожертвовала? Как долго скиталась по улицам в поисках нового дома? — Как... Как тебя зовут? — Я Кайло. Кайло Рен, — он носил это имя больше двух десятков лет, под этим именем он убивал монстров и запечатывал врата, одни за другими, с этим именем он засыпал, перебивая бесконечный шепот, струившийся в уши — приди ко мне, мое дитя. Приди, Бен Соло, и я, Сноук-аш-шагет-Сотот, дам тебе Силу... — Хорошо, — она дернулась, протискиваясь сквозь трещину в стене, и порыв воздуха изнутри, затхлого, сухого, какой бывает в библиотеках, принес ее имя. Рэй. Ее звали как свет, который все они могли уже не увидеть.

***

Он хотел оставить ее в лавке. Убеждал, что заваленное камнями здание — это лучшее укрытие в умирающем городе, заполненном монстрами и безумцами. Да, за свитками, этими или другими, могли прийти культисты. Но ведь больше не было безопасных мест для детей. Но Рэй отказалась, нахмурила нос, и это придало ее лицу по-детски обиженное выражение, а затем сказала, что ей лучше знать, где опасно, а где нет. Все же она была бродяжкой, знала все улочки, тайные тропки наизусть. — Я знаю, где нам взять такой глины, — задумалась она всего на мгновение, а затем хлопнула в ладоши. — В старой мастерской. Там полно такой, из них лепят горшки. Я помогу тебе, покажу, как туда попасть, — и Рэй снова ухватилась за его ладонь, переплетя пальцы, потащила за собой, с силой, подобающей взрослому, не ребенку. Она молчала, когда он разделывался с щупальцем, ухватившимся за его сапог. Она не пискнула, когда Кайло прирезал сумасшедшего, кинувшегося на Рэй посреди дворика. В безумце, истекающем черной, отравленной кровью вряд ли можно было распознать того самого мистера Платта, владельца сей гончарной мастерской. Она помогала ему лепить эту печать, и ее тонкие пальцы работали умело, сноровисто, оглаживая сыроватый диск и слегка приминая глину по краям. — Зачем она тебе? — спросила его Рэй, когда он наносил последние знаки острым лезвием. Осталось только обагрить их собственной кровью, чтобы оживить печать. — Она может вернуть все обратно? Обратно? О нет, такой силой не обладали даже древние боги, те, что дремали под землей и в воде. Ни один из них не был милостив к людям, все они жаждали только одного — хаоса и разрушения. Смертей и человеческой крови. И даже запечатав этот разрыв, что находился в церкви, Кайло не был уверен, что другой не откроется где-то поблизости. В скором времени. Все, что он мог, это бесконечно бродить по странам, следуя за новыми знаками, затмениями, странными смертями и возникающими сектами. — Нет. — Может, она выполняет желания? Даст еды и много золота, — ее глаза затуманились при мысли о первом. Хотя с тех пор, как они встретились, Рэй не проглотила ни кусочка из тех остатков пищи, что он ей предлагал. — Ох, Рэй, — как мог он объяснить маленькой девочке, что все золото мира не стоило ничего, когда в разум забирался тот голос, чуждый, шелестящий, когда перед глазами вставала картина нового мира, истощенного голодным божеством, мертвого и бесплодного. — Я просто закрою врата. — Так вот оно что, — она наклонила голову, напоминая взъерошенного воробушка. — Хорошо, Кайло Рен. Я проведу тебя туда. Тайной тропой, о которой не знают те шары. А потом... — Рэй вздохнула, — и ты сдержи обещание. Помоги мне. С чем, хотел было спросить Кайло, но Рэй уже стояла снаружи мастерской, и тонкий силуэт ее разрезал ночь, отбрасывая белую тень на мостовую. Длинную тень, убегающую вдаль, к луне за облаками. Что вело ее, что удержало рядом с ним? Обещание неизвестно чего, одно слово, данное убийцей с голосами в голове? Или надежда? Кайло надеялся, что последнее.

***

Она привела его в церковь через катакомбы, петлявшие под городом. Здесь было тихо, и звуки криков не забирались под кожу. Шелестел разве что песок под их ногами, мягкий, сухой. Пахло свечами, пылью и — совсем немного — цветами. — Я приносила сюда цветы, — внезапно заговорила с ним Рэй. — Мне не было места там, наверху, они гнали меня отовсюду, бросали камни и натравливали собак, а тут... А тут было спокойно. А потом все началось... Вот, — она указала на каменную плиту, плотно прилегавшую к стене. — Нажми на камень справа. Кайло послушался ее совета, и тут же камень вздрогнул и заскрипел, отъезжая в сторону, а из образовавшегося проема дохнуло разложением. — Там склеп. Выйдем через него. Они шли меж мертвецов, уложенных рядами, старых, спокойных, их сожрало время и черви, и остатки высохшей кожи натянулись, придавая черепам скалящийся вид. И Рэй все еще держалась за его руку, позволяя вести ее, бледная как смерть, но спокойная. Снаружи было темно, луна скрылась за плотными тучами, но воздух был намного свежее, и Кайло позволил себе наконец вздохнуть. Карман плаща оттягивала тяжелая печать, и он надеялся, что ему повезет и сегодня. Он закроет эти врата раньше, чем сквозь них прорвется голодный бог. Он, возможно, даже заберет Рэй с собой, и ей больше не придется бродить по улицам в поисках куска черствого хлеба или пары медяков. И церковь была пуста, лишь на стенах кто-то нарисовал новые знаки, те, что призывали в этот мир Всесодержащего, да зажег все свечи, и оттого казалось, будто воздух внутри дрожал, расплываясь. Портал был открыт — щель в камне, недостаточно большая, чтобы пропустить в мир самого Йог-Сотота, но хватило, чтобы из нее проросли чужеродные цветы на синих стеблях, сочащиеся алым цветом. Чтобы оттуда выбралось зло — светящиеся шары, прогрызавшие дыры в людях. Кайло позволил Рэй остаться за пределами круга, рядом с мертвым пастором, взиравшим в небеса, а сам встал на колени в центре и опустил в щель печать. Та вспыхнула мягким светом, обжигая ладони, а затем просто треснула, рассыпаясь на осколки. Она была неверной, понял Кайло, что-то в ней было не так, но он уже не мог покинуть границы круга, все силы его ушли на то, чтобы отдать печать, и теперь он застыл внутри его как мошка в янтаре. Первое, что он почувствовал, были ее руки. Холодные как лед, тонкие и ловкие. Рэй, казалось, была не подвластна магии этого места, ее силы хватило на то, чтобы толкнуть его на плиты, раскрашенные символами, прямиком над трещиной, и странные цветы тут же обвились вокруг его рук и ног, удерживая. Распиная в центре. Он видел ее глаза, хоть не мог и пошевелиться, потому что она наклонилась к нему. Они были холодные, пустые, снова напомнившие о смертельных песках, где он побывал однажды во время одного из путешествий. О песках, что так обманчиво-спокойны на первый взгляд. Рэй уселась на него верхом, словно наездница, и принялась разматывать свои белые лохмотья, обнажая тело. Тело не ребенка, но девушки, с острыми сосками, напрягшимися от возбуждения, со смуглой кожей, натянувшейся на ребрах, с треугольником золотистых волос внизу бедер. Она заскользила на его теле змеей, и ее ловкие пальцы с легкостью распутали узлы на одежде, проникли под нее, холод к жаркой коже. Он и глазом моргнуть не успел, как был уже в ней, напряженный, а она задвигалась в ритме, словно отбивавшемся от стен церкви, идущем из портала под ним. — Он звал тебя, Бен, — назвала его Рэй по имени, по тому имени, знать которое не могла никак. — Звал, как и меня. Он сказал мне, да, Сноук-аш-шагет-Сотот сказал мне, что вместе мы будем править этим миром и другими, во славу его. В этом наше предназначение. Помоги мне, ведь ты поклялся... Ее возбуждение передалось и ему, и он застонал. Зарычал от бессилия, не способный вырваться из портала, сбросить с себя Рэй и даже остановить наслаждение, опаляющее кожу. Он знал, что проиграл. И голос в голове, тот самый, что приходил с самого детства, звучал громче криков, вернулся. Зашипел, зашелестел, благословляя их священное соитие, из которого появится их нечеловеческое дитя. А затем все затихло, и свечи погасли, оставляя только задыхающиеся стоны Рэй, распластавшейся на нем, укрытой синими стеблями точно покрывалом, и запах цветов. Безмолвный, мертвый, теперь это был его новый мир.